Испепеляющие желания — 3
5 апреля 2025 г., 01:39
2019/22/25
Неужели готова вот так? Вот так просто, глупо и до смешного волнительно?.. Ощущение собственного безрассудства отзывалось ледяными мурашками где-то под кашемировой мягкостью платья. Стук каблуков вторит стуку собственного сердца. Огонёк едва-едва светящей подъездной лампочки всё ближе, а слова, что придумала в такси, вдруг куда-то исчезли. — Дура... — шепчет тихо-тихо себе же, отгоняя вздымающееся где-то за рёбрами рациональное. шесть четыре восемь два ноль ноль девять Помнит код домофона наизусть, уверена — не забудет никогда. Даже, если бы старалась всем сердцем. Дверь подъездная подается без усилий, а значит остался лишь скрипучий лифт и удар током. Глаза в глаза, сравнимо с сумасшествием. С комой. Со смертью. пять шесть семь восемь девять десять Этажи мелькают с трудом. «И напомни мне, чтобы я больше не приезжала. Чтобы я, действительно, не смогла...»: в памяти вспыхивают слова собственные и колкие до безобразия. Вспыхивают злорадно и отчего-то больно больно. Собственная ершистость покалывает где-то в сознании. Сердце колотится неистово, а кулак вскинутый замер и прохлады двери. Два раза. Совсем по-особенному, привычно, робко. — Ни о чём меня не спрашивай. — Сафронова выпалила, стоило только увидеть его. — Не буду. — пожал плечами и окинул её взглядом, чуть податым алкогольной дымкой. Её – такую родную, очаровательно взволнованную. Кудри чуть влажные от снега пушистого, прохладные и ароматные. Поблескивающие так тепло, так привычно в желтоватом свете крохотной подъездной лампочки. — Хочешь, пойдём покурим, кисочка?.. — взгляд внимательный, скользящий привычным прищуром. — Хочу. Я же не просто тут стою. — едко усмехнулась и вышла на родной подъездный балкон. Прокуренно, зябко, изрисованно едко баллончиком — реальная жизнь. Непричёсанная, такая, как есть. Совсем не похожа на ту, что оставила за плечами этой ночью. На ту, что приторная, весёлая и полная лоска вычещенного. Идеального донельзя! Горячие ладони на ледяной, чуть податой ржавчиной, перекладине балконной отрезвляет. Приглаживает сердце разволновавшееся. Вопросы, роящиеся за ребрами, затихают, стоит двери бахнуть за спиной. — Я так хотел тебя увидеть. Педставляешь... — спичка вспыхнула, мелькнув рыжим отблеском на кирпичности холодных-холодных стен. — Только о тебе и думал. Появилась, бля, так... Неожиданно. И всё. — затянулся сигаретным дымом поглубже. — И пиздец. Кира молчит. Слушает, не спешит и повернуться. Знает, стоит заглянуть в глаза и сердце остановится. Остановится, кажется, навсегда. — Я на пару дней всего. — А потом?.. — Глупые у тебя вопросы, Костя. — почти смеётся Кира. — Да всё это глупо. Пиздец, как глупо. — сигарета шелестит, зажатая в зубах. — Слушай, может это уже не моё дело... Но твой пацанчик не против, что ты ночью тут? Со мной. — ухмылка на губах острая, режет безжалостно. — Мне всё равно, честно, — Кира развернулась, с вызовом заглянув в глаза. — И он не мой пацанчик. Так просто... — пожала плечами скучающе. Сердце гулко стукается о рёбра, воздух холодный больно кусается за щёки румяные-румяные. Чуть прохладные, чуть поблескивающие. Вот бы коснуться щёк этих ладонями. Согреть, притянуть к себе и зацеловать непременно! Неужели повисшее молчание, слова, что не складываются в искренность, — итог всех встречь? Разность по интересам? Неужели вся любовь выветрилась дымом из подъездов привычных? Рассеялась, растаяла или разбилась? Была ли любовь эта? Вот же она! Смотрит так сумасшедше волнительно. Не взгляд, нет, — патрон в патронник, выстрел без предупреждения. Не меньше. — Как у вас тут? — вдруг шелест сигаретный и тишину прервала Кира. Чувствовалось наверняка — нервничает. Был готов поспорить, на что угодно. Даже на собственную голову. — Как? — усмехнулся Костя. — Да нихуя. Застой. А у тебя? Фотографии там, видел, выкладываешь. Красивая, пиздец! — искренности не занимать. Тонет, чувствует. — Странно так. Были близки же вот, а тут сказать не знаем чё друг другу. Она там — в идеальности Питера, а он утопает в каждодневных грехах. И что свело вновь? Шутка лишь злая-злая. Ничего более. Повод разворошить сердца друг другу. Пустяк. — Я увидеть тебя хотела... — забирает сигарету и касается губами ещё влажного от его губ фильтра. Поцелуй мнимый, потонувший в колючей приторности сигаретного дыма. Хорошо и так вот — в тишине, в дыму сигаретном. «Отпусти меня из омута глаз твоих!..»: читается в дыхании взволнованном, горячем. Кире хорошо вот так. Когда близко-близко, когда и говорить будто не о чем, да и незачем. Поглядывают лишь друг на друга коротко и дико-дико. Поймать бы секунды за хвост, перечеркнуть бы всё, что было до этого пушистого ноября. — Ты уедешь? Ну... К этому своему мажорчику. — Не хочу, — пожала плечами Кира. — Хочешь, с тобой останусь?.. «Кирочка! Куда ты пропала?»: вибрацией врезался в сознание Матвей. Нервничает. Сафронова не отвечает, игнорирует безжалостно, мельком лишь глянув на экран телефона. Контакт «Матвей» всё чаще вызывал раздражение. Почему — не знала, но отвечала всё реже. Свежесть балкона держит сознание в узде будто: мажет от выпитого чуть меньше, сознание на стабильном уровне. «Скучаю по тебе! Тебя давно уже нет. Что-то случилось, может быть? Приеду, куда скажешь!»: не унимается Матвей, вспыхнув вновь телефонной вибрацией. — Костя. А ты... Часто думал обо мне?.. — Кира касается крепкого плеча аккуратно. Стоит напротив, руку лишь протянуть, с усмешкой на губах поблёскивающих. Схватить бы её, прижать к себе сильно-сильно. Пусть сопротивляется, пусть кусается даже, пусть, что хочет делает! Но не отпускать, даже если драться будет, даже если невыносимо больно. — Не переставал, кисочка, знаешь же! — Цыплаков усмехается, совершенно по-особенному хмыкнув. — А я вот недавно о тебе вспомнила... — почти смеётся Кира, — Задумалась, как там у тебя дела... — Невозможная ты, Сафронова... — Ага, — улыбается тепло-тепло с едва заметным ехидством поблескивающим. Смотрит в глаза, чуть прищурившись, чуть наклонив голову. «А я вот недавно о тебе вспомнила...»: врёт Кира сама себе же, умалчивая нестерпимые мысли, что атаковали в последнее время. Вот бы увидеть, вот бы поговорить, вот бы ощутить запах, вот бы раствориться в нём.•
Здесь — в полумраке привычной квартиры, где всё знакомо наизусть, — хорошо так, что и словами не передать. Ничего здесь не изменилось, всё так, как она и запомнила в тот их последний раз. Кира часто вспоминала эту квартиру, комнату — эти безумные ночи, что пылали, казалось, целую вечность. Пожалуй, это были единственные воспоминания, от которых не отбивалась так яростно, как от всех остальных. — Достал... — цокает Кира, сбросив очередной вызов. — Хочешь, Кисочка, я его нахер пошлю? Хочешь — кабину снесу? — так близко-близко, почти касается коленом. — Не. Не хочу... — пожимает плечиками, вскинув очаровательно-влажный взгляд. «Кир. Ты с ним?»: наконец, догадался Матвей, дрогнув телефонной вибрацией. «Да.»: отвечает коротко и безжалостно. «Ты же обещала, что и не посмотришь на него!» Сердце дрогнуло на секунду лишь. Опомнилась будто. А ведь правда! Обещала? Кому? Себе же обещала: вот только-только. Обещала, сжимая билет на поезд «Санкт-Петербург — Москва». Обещала, заглядывая в собственные глаза за прохладной гладью зеркала. Обещала, приезжая на родной район. И охотно врала себе же, придумывая всё больше и больше оправданий. Забыла совсем, что сердце собственное не справится, стоит коснуться, стоит даже ощутить запах всего на секунду, зажмурившись. «Я никому ничего не обещала. Не пиши, пожалуйста, и не звони. Ок? Увидимся утром :) Вот это я обещаю. Спокойной ночи!» сдалась Кира, щёлкая по кнопочкам электронным чрезмерно резво. — Заебал... — едва-едва слышно проговорила, закатив глаза, и для надёжности выключила телефон. — Зачем ты с ним? — Я не с ним. Так просто. Общаемся, — пожала плечами Кира, заглянув в глаза. — С ним спокойно и надёжно. Наверное, так. Больше ничего. — А со мной? — И с тобой, Костечка, тоже ни-че-го. — Как тебе было со мной? Кир... — С тобой было хорошо, — почти смеётся Сафронова. Близко так. Сумасшедше. С ним и правда было хорошо. Легко, комфортно и совсем-совсем не страшно. Его сердце всегда было всецело её, протянутое на ладонях. Безоговорочно и, казалось, навсегда. А сейчас что?.. Сейчас не смогла бы ответить себе же на вопрос, что её так тянуло к этому гопнику, уголовнику, из перспектив у которого только очередная отсидка?! Его едкая, колючая усмешка, что спрыгивает с губ лишь изредка, вечная сигарета, зажатая в зубах или липкий, изучающий, бесстыдно скользящий взгляд?.. Почему-то именно эти детали вспыхивали всё чаще, растекались по телу, стоило закрыть глаза, попытаться заснуть. — А сейчас что?.. — решается, наконец, Цыплаков. — А сейчас ни-че-го. Разности по интересам, всё просто, я уже говорила. — Говорила, — соглашается. — Но я не хочу это понимать, бля, Кир! Вот три года прошло, а ни на кого больше сердце не ёкнуло. — почти смеётся Костя. — Смеяться будешь!.. — Не буду. Ты ж знаешь, Кисочка. Конечно, не буду... — И у меня не ёкнуло! Представляешь?.. Вот так просто. Но я прекрасно понимаю, что послезавтра уеду. И, наверное, не вернусь. Наверное, даже это говорит не мой разум, а сердце. Да какое сердце?.. Алкоголь дурацкий, и воспоминания тоже дурацкие! — касается прохладной ладонью его, сжимает посильнее. Кира не так представляла разговор. Планировала, что гордо пройдёт мимо, даже если вдруг увидятся. Даже не посмотрит, даже не вспомнит о нём! «Не значит он больше совсем ничего. Нисколько!»: врала Сафронова, чрезмерно резво настраивала собственное сердце. Не вышло ничего, как бы ни старалась. Как бы ни убегала, ни сочинял, ни придумывала — летопись собственной жизни знает, куда так рьяно стремится душа. — Я бы всё отдал. Лишь бы просто с тобой подольше побыть. Или забыть всё нахер. Сказать тебе хоть раз ещё, бля: «Кисочка моя, иди ко мне!..», — усмехнулся Цыплаков и придвинулся чуть ближе. Диван привычно скрипнул, а вместе с ним сердце едва-едва не остановилось. — Дурак ты, Цыплаков... — Дурак. — соглашается безоговорочно. Без неё здесь было очень холодно, болело где-то там — за рёбрами, а теперь она здесь… Так неожиданно и невыносимо сладко: улыбается, говорит так, будто и не было между ними ничего совсем. — Я так скучал по тебе… Пиздец, как сильно. Я думал только о тебе. Каждый день. Каждый ебаный день я вспоминал тебя. Ты мне, ебать, в сердце запала. — Шептал Костя так искренне, так трепетно, что у Киры россыпь мурашек и алые щеки. — Я так скучал… Полумрак комнаты, освященный лишь небольшой лампой, что стояла на тумбочке у дивана, и приторно-терпкий алкоголь располагали к беседе, заставляли сердца оттаять, взглянуть друг на друга под иным углом. Позволяли увидеть то, что было припорошено пеплом упущенных дней. Было хорошо. невыносимо хорошо
