Керосин

Тот выстрел изменил их.       – Джонни, – зовет ласково и тихо, но он все равно вздрагивает и испуганно оборачивается, глядя на него своими прекрасными голубыми глазами. Джонни плохо помнит, что было «после» и почти ничего из того, что было «до». «Не похож на себя самого», – горько произнес Прайс, запивая сигару крепким виски. Капитану было больно глядеть, как парень из его 141-й вдруг стал жалкой тенью прежнего себя. «Меня он так и не вспомнил. Делает вид, что помнит, кивает, когда спрашиваю что-то, но по глазам же вижу, что ни хрена он не помнит», – Газ не поднимал взгляд от глянцевой поверхности барной стойки. «Со мной он такой же трюк проделал. Я сначала обрадовался, а потом…», – Роуч тяжело потер лицо рукой и выругавшись, осушил свой стакан. Гоуст молчал. Он просто хотел вернуться в палату, к своему напуганному сержанту, но время посещения строго ограничено. «И что будет дальше?» – пробормотал Газ, словно надеялся, что никто не ответит на его вопрос. «Врачи сказали, что память или начнет возвращаться в течение месяца, или Джон МакТавиш будет отправлен в бессрочное увольнение», – вторую часть Прайс произнес таким тоном, словно в руках у него уже не виски, а рапорт. Газ выругался еще раз, зажмурился и хлопнув по стойке, спешно поднялся и вышел на улицу. Роуч молча отправился следом за товарищем. Им всем нужно было проветрить голову. «Я отстраню тебя от заданий. Временно. Кто-то должен будет отвезти его в Глазго, к семье», – Прайс затянулся и выдохнув, повернулся к Гоусту и добавил: «Не хочу, чтобы его сопровождал кто-то чужой». Гоуст молча кивнул. … Могавк давно исчез с его головы. Кома длилась слишком долго, а врачам нужно было обрабатывать заживающую рану, снимать показатели активности мозга, да и мытье сильно упрощалось, когда волос на голове не было. Сейчас волосы немного отросли, за исключением того места, куда попала пуля и где проходил шов. Тело сильно изменилось, мышцы и жир ушли в достаточно количестве, чтобы со спины в нем уже невозможно было узнать оперативника из 141-й. Но Прайс был не прав. Это все еще был Джон МакТавиш. Все еще был его Джонни.       – Ты с кем-то разговаривал по телефону? – Гоуст подошел к столу, за которым сидел Джон и положил перед ним мобильный. Райли не нужно было спрашивать, он прекрасно знал, что каждый понедельник, среду и субботу он разговаривает со своей матерью. Проблема в том, что ее он так и не вспомнил, потому после их разговора Джон всегда становился грустным и задумчивым. Его мама, по совету доктора, вспоминала в их обычном разговоре какой-нибудь яркий момент из детства сына, в надежде, что нейронные связи сработают как надо и какая-то часть воспоминаний выйдет на поверхность. Но все было тщетно. И если другим это явным не казалось, то вот Саймон видел своего сержанта насквозь. Он не мог вспомнить, как бы сильно не старался, не мог. Поэтому был вынужден улыбаться куче незнакомых людей, которые наперебой говорили: «А помнишь? А помнишь? А ПОМНИШЬ?» А он не помнил. И это дважды приводило к плачевным последствиям. «Где он?» «В своей комнате, на втором этаже», – вытирая слезы, произнесла миссис МакТавиш. С одежды капала вода, громоздкие ботинки оставляли следы на длинной темно-зеленой ковровой дорожке в коридоре, из привычного на нем только маска. Стоило открыть дверь, как Джон тут же набросился, но его захват не мог быть эффективным. Гоуст и раньше был сильнее в рукопашном, а теперь ему совсем не составило труда навалиться на Соупа и прижать его к полу, тут же фиксируя руки. «Отставить, Джонни!» – и это сработало. В мутно-голубых глазах появилась ясность. Он прекратил вырываться и замер под ним. «Гоуст?» – будто не веря своим глазам, произнес Соуп. И на мгновенье, словно густой туман развеялся, и перед Саймоном оказался его сержант. Но мгновенье тут же закончилось. «Как меня зовут?» «Гоуст» «Это позывной. Ты знаешь мое имя» В ответ молчание. Он снова забыл. …       – С ней, – отозвался Джон и нахмурился, глядя на телефон.       – Где твой браслет? – Гоуст протянул руку ладонью вверх. Это был их каждодневный ритуал, если Саймон покидал дом, то Джон обязан носить браслет весь день, до его прихода. Ярко-зеленый плотный широкий резиновый напульсник с его диагнозом, именем, адресом и номером телефона Саймона. Это была просто репетиция, упражнение, чтобы приучить Джона не снимать ничего с себя, если тот вдруг окажется один. Пытались выработать что-то вроде мышечной памяти, привычки. Джон поднял свои руки и с удивлением осмотрел их. Браслета не было.       – Где ты снял его? – Саймон взял его за левую руку и пальцами погладил запястье. Это тоже была часть ритуала, чтобы определенные действия связывались в цепочку, по которой его память могла бы ходить туда-обратно.       – На диване, – отозвался Джон и подняв взгляд на мужчину, виновато улыбнулся.       – Почему снял? – он продолжал поглаживать запястье, мягко уводя подушечки пальцев дальше, под рукав кофты. Там сильно ощущались крупные еще плохо зажившие вертикальные шрамы. «Я должен был забрать его к себе!» «Черт возьми, Саймон! Ему нужен каждодневный уход! Он инвалид! Пора бы уже смириться с этим и отпустить!» – Прайс говорил больно, но и сам при этом морщился так, словно его резали без ножа. 141-я разваливалась на глазах. Они бы не оказались здесь, в больнице, если бы капитан не тянул с отставкой Соупа. Они бы просто не узнали, что сержант пытался убить себя, раскромсав руки и ноги кухонным ножом, пока матери и сестер не было дома. Что-то из его памяти было с ним на инстинктивном уровне. Потому как он не любил расстраивать дорогих ему людей, а каждый день видя, как все вокруг пытаются делать вид, что все в порядке – не могло не расстраивать. Ничего не было в порядке, эти женщины, называющие его своим сыном и братом, этот дом, этот город… Ничего из этого не отзывалось в его душе. Словно там была выезженная пустыня, мрак. «Заявление будет завтра у тебя на столе» «Сынок…» – Прайс сделался еще серее. …       – Я просто соскучился по тебе, – он заулыбался, как делал всегда, когда хотел съехать с темы разговора. И Саймон всегда ему это позволял.       – Мой номер на быстром наборе. Или мог позвонить мне через колонку, ты ведь общался с ней сегодня? Колонка с Сири была частым собеседником Соупа. Обычно он начинал разговор с ней, только если Саймона не было дома. Пару раз Райли специально уходил, чтобы потом почитать историю запросов. И это помогло ему немного лучше понять его болезнь. Он и правда помнил что-то, но ничего из этого не было связано. Как например, то, что он умел водить машину, но не помнил кто научил его и свой стаж вождения. Так было со всеми бытовыми вещами, которыми он раньше уже пользовался. Поэтому были запросы про калибр винтовок, страны с горячими точками, марки машин, названия песен и выпивки, пока не пришло к тому, что он пытался погуглить Макарова. Сири, разумеется, не поняла, что за Макаров и выдала ему в запросе того самого советского конструктора, который придумал тот самый 9-мм пистолет.       – Она сказала, что один из пунктов хороших отношений: быть терпеливым, – Соуп поерзал на стуле и закусил нижнюю губу, как делал всегда, когда волновался.       – А у нас отношения? – Гоуст не снимал маску, потому легко скрыл свое удивление. До этого Джон никогда не заводил таких разговоров.       – По трем из пяти пунктам, – с готовностью ответил бывший сержант, внимательно глядя на то, как большие шершавые пальцы поглаживают его руку.       – Что за пункты? – Саймон обязательно просмотрит сегодняшнюю историю запросов.       – Первый: я тебе доверяю. Второй: мы живем вместе. Третий: ты единственный, чьи прикосновения мне нравятся, – ответ звучал хорошо сформированным, выходит, Джонни думал об этом и его мысли не прерывались. Гоуст отпустил его руку и выпрямился, глядя сверху вниз.       – Что за два оставшихся пункта?       – Поцелуи и секс, – голубые глаза взволнованно глядели на него снизу, а пальцы одной руки обхватили наглаженное запястье другой.       – Так вот чем ты занимался? Целый день спрашивал у Сири, что такое секс? – по-доброму усмехнувшись, Гоуст не удержался и опустился на колени, придвинувшись к замершему Соупу. Теперь Джонни смотрел на него сверху.       – Я помню, что это, но не помню, чтобы хоть кто-нибудь так ко мне прикасался. Чтобы это делал ты… Он смотрел на своего сержанта, на своего Джонни. Всегда смотрел. В прицел винтовки, на брифинге, в самолете, когда сидели рядом или напротив. Всегда слушал его дурацкие шутки, радуясь, что маска прячет его улыбку. Этого ему было достаточно. Джонни жив, относительно счастлив – этого хватит, чтобы прожить свою дерьмовую жизнь чуть счастливее, чем было до того, как он присоединился к 141-й. Близкие ранят больнее всего – это было его признание. У него много ран, но ни одной, чтобы болела так сильно, как болит что-то в груди, когда Джонни улыбается официантке в баре, когда под улюлюканье парней уводит ее в сторону туалета. Да, эта боль – его любовь. То, что ему могло достаться, то, до чего он был в силах дотянуться, то, что был в силах удержать. Ни ближе, ни дальше. …       – И не делал этого. Не прикасался к тебе так, – тихо отозвался Саймон, подавшись вперед, когда Джон нерешительно потянулся к его маске.       – Ты не хотел? – шепотом спросил Соуп, подцепив пальцами края балаклавы у шеи.       – Хотел, – ни секунды не раздумывая, признался Гоуст.       – Тогда почему…? – он замер, как дел это всегда, так ни разу и не решившись стянуть с него маску, но много раз пытаясь.       – Ты этого не хотел.       – Я так и сказал тебе? – в голубых глазах отражалось сомнение, словно его опять пытались проверить, провести очередной тест, заставить вспомнить, хотя бы попытаться, пока голова не начнет болеть от стараний.       – Я никогда не спрашивал. Только смотрел, – легко признался Саймон, так же не сводя с него глаз.       – И я ничего не понял? – нахмурился.       – Не могу знать, сержант.       – Наверное, я боялся, что если признаюсь тебе, то потеряю все. Даже то немногое, что было. Ты говорил, что мы были боевой двойкой. Значит, мы часто были вместе на заданиях, вместе сидели в засаде. И я постоянно шутил, потому что мне нравится слышать твой басовитый смех, даже когда ты пытаешься замаскировать его под кашель или разочарованный вздох. Я не люблю тишину, но ты редко бываешь громким. Видимо, твоя тишина мне нравилась настолько, что я ее полюбил. Саймон замер, даже дыхание задержал, как перед выстрелом из снайперской винтовки. Они никогда не заходили так далеко, никогда не обсуждали кто они друг для друга. Гоуст забрал его к себе в Манчестер, потому что он был единственным, кого МакТавиш вспомнил, даже ЭлТи поначалу называл, от чего сам удивлялся, будто срабатывало что-то на подсознании, когда он видел Саймона.       – Я помню одну жаркую ночь и сильную боль в плече. Перед глазами все плыло, но ты был рядом. Звал меня, и я не мог позволить себе закрыть глаза. Сквозь боль я наслаждался твоей заботой. Именно ее я помню лучше всего, поэтому, когда увидел тебя в больнице, услышал голос, едва с ума не сошел от счастья. Я больше ничего не помню, для меня больше ничего не существует, только ты, – голубые глаза заблестели и по бледным щекам покатились слезы.       – Джонни, – ласково позвал Гоуст, как делал всегда, когда он терялся внутри своих мыслей. Пальцы задрали балаклаву к носу, после чего Джон потянулся и прижался своими губами к его.       – Джонни, – шепотом повторил Саймон в его губы.       – Пожалуйста, поцелуй, – задрожавшим от волнения голосом отозвался Соуп, при этом вновь ткнувшись в его губы и зажмурившись, в попытке удержать слезы. «Он погиб там, принял эту пулю на себя», – бормотал Прайс, сильно щурившись от дыма сигары. «Мой мальчик, я должен был сделать что-то, должен был…», – он отодвинулся от стола и поднял лицо к потолку. Гоуст поднял взгляд от бумаг. Ему не нравились эти внезапные разговоры о Джонни в штабе. Младшие по званию никогда не говорили об этом с ним, но говорили в казармах. Прайс, наоборот, никогда не показывал этого при остальных, только дважды: когда Джонни лежал с пулей в голове и, когда пришел в себя уже без нее. С тех пор прошло уже почти полтора года, но периодически, не чаще раза в пару месяцев, старик давал слабину и внезапно, когда в кабинете были только они вдвоем, вновь говорил о том дне. О том дне и о еще одном. Второй был хуже, как показало время ¬– Прайса Джонни тоже не узнавал. «Прайсу нужна могила. Холодная каменная плита с датами и надписью про сына, брата и друга. Тогда бы он просто отгоревал и вспоминал о нем лишь раз в год», – однажды поделился Газ с Гоустом, перед этим сильно напившись, на одной из их нечастых совместных посиделок в баре. «А он остался жив, как настоящий Соуп, но погиб, как Джон МакТавиш» *** Когда Джон пришел в себя в больнице, ему было страшно. На самом деле страшно. Нет знакомых лиц и нет знакомых мест, но все вокруг рассказывают тебе истории, в которых ты был и не был одновременно. У Джона начинала болеть голова, когда кто-то снова устраивал ему вечер воспоминаний. Он лгал, что все в прядке, а сам хотел забиться в угол и скулить от боли. Все казалось ненастоящим, будто попал в какое-то идиотское шоу, где всех подговорили свести его с ума. И только один человек не пытался сделать это. Только один звал его по странному ласково и только на его голос хотелось идти, и отзываться. Когда он осознал, что Гоуст не может принадлежать ему, быть с ним по праву человека, чей единственный образ есть где-то на подкорке мозга, он решил, что такая жизнь не стоит ничего. Раннее утро, ванная полная воды и нож. У него не было сомнений. Он был напуган и потерян, но не сомневался в том, что все это нужно закончить как можно скорее. Вновь в больнице, когда Гоуст был зол, но рад видеть его живым, Джон впервые осознал, что такое субординация. Нет, он просто вспомнил. Гоуст хотел обнять его, Джон это видел. Обнять и что-то еще. Видел, как здоровяк пригнулся, как его плечи опустились, а карие глаза, обрамленные удивительно белыми ресницами, задрожали от лишней влаги. Но рядом были люди, медперсонал и весь гребанный мир, который не позволит старшему офицеру сделать этого. Тогда Джон впервые испытал чувство дежавю. До пули, повредившей его мозг, он уже думал об этом. Не могли два бойца спец подразделения желать большего, чем быть просто близкими друзьями. Им не светила совместная пенсия, кто-то из них погибнет первее, кто-то словит пулю… Вот почему Гоуст был сейчас здесь, с ним. Забрал его, буквально стал опекуном бывшего сослуживца. Потому что Джонни уже поймал эту последнюю пулю. Неудивительно, что он запал именно на него, на старшего по званию. Не было воспоминаний из их совместных заданий, но было ощущение полной безопасности рядом с ним. И когда Джонни впервые оказался здесь, в Манчестере, в небольшом частном домике на окраине города, его вновь посетило дежавю. Он уже был здесь, когда-то давно, словно во сне, бродил по участку за домом, вглядываясь в густой английский туман вокруг. Джонни хорошо помнил первые минуты здесь. Когда они оба молча взяли его вещи из машины и зашли в дом, поставили сумки на пол и уставились друг на друга. Соуп чувствовал, что хочет что-то сказать, хочет выразить благодарность, а еще в нем плескалась такая щенячья радость, что будь у него хвост, он бы сейчас вилял им изо-всех сил. Но он лишь молча подался вперед, к Гоусту, при этом зажмурившись, скорее машинально – страх, что его оттолкнут, принадлежал человеку до пули. Его не оттолкнули. Совсем наоборот. Гоуст прижал его к себе и издал звук, похожий на задушенный всхлип, но Соуп не видел его лица, боялся отстраниться, чтобы посмотреть. Они простояли так какое-то время, Джони с наслаждением слушал его размеренное дыхание, прижимаясь ухом к груди и едва не урчал, от поглаживаний по спине и плечам. Сам же он обхватил Гоуста за талию и вцепился пальцами в куртку за спиной. Ему это было нужно. Им это было нужно. С тех прошло четыре месяца. Джонни пил лекарства, гулял по участку, здоровался с немногочисленными соседями, раскладывал дома книги по полкам или рисовал, затем приходила медсестра-сиделка, которая навещала его в те дни, когда Гоуст был занят работой весь день. Она помогала с обедом, проводила тесты на память, а затем они обсуждали книги. От телевизора у Джонни болела голова, поэтому развлекал он себя по большей части чтением или работой по дому. Иногда он забывал что-то, но не так, как забывает обычный человек, а навсегда, без возможности логически дойти до осознания, что он забыл. Поэтому был браслет. Предполагалось, что когда-нибудь, Джонни будет покидать пределы участка сам, узнает, где лежит ключ от калитки, но пока он по какой-то причине снимал браслет – ему это не светило. Имя медсестры было у нее на бейдже, поэтому Джонни всегда знал, как ее зовут. Однажды, правда, он забыл, что медсестра вообще есть и не на шутку испугался, когда она появилась в доме. Тогда Гоусту пришлось в срочном порядке вернуться домой, потому что Джонни реагировал только на его голос, а даже в маленьком весе, он все еще помнил рукопашный бой слишком хорошо, чтобы не быть опасным для гражданских. Рядом с Гоустом у него никогда не слушалось таких провалов в памяти, мозг, наверняка приученный долгой службой, автоматически переключался рядом с ним на режим максимальной концентрации и внимательности. Поэтому, когда Гоуст был дома, Соуп не отходил от него. Это началось с первого дня. *** Саймон мало времени провел в этом доме, поэтому он не был подготовлен для приезда Джонни и кровать в спальне была только одна. Тогда он лег в зале, а ночью Соуп пришел к нему. «Эй, ЭлТи, почему в гребанной пустыне так холодно ночью?» «Джонни?» «Тут только ты и я. И я чертовски замерз, а ты чертовски горячий, как печка, ЭлТи» И забрался к нему на диван. В доме не было холодно, но Джонни дрожал. … И Саймон поцеловал.