Держи

Держи свою погибель при себе

Не отпущу — и ты не отпускай,

Нет времени противиться судьбе,

Нет времени опять тебя искать.

Держи, держи…

Надоры трясло. Опять. — Обвал на Старом Вепре! — заорал Хорхе сверху в открытую дверь диспетчерской. — Росио! Росио еще здесь? — Снова в озеро? — уточнил Рокэ. — Здесь и даже не сплю. — Вроде нижние склоны Вепря уже прочесал поисковый отряд, команданте? — откликнулся громко Хуан. Он же потихоньку выматерился, рывком вздернув себя с дивана в комнате отдыха — все устали за почти истекшие сутки и мечтали смениться и выспаться. Основательно, но расторопно поднялся из кресла Бадильо, задавил грандиозный зевок — а потом и окурок в пепельнице: — Местные ходили, да. Рокэ тоже думал прилечь, может быть прямо в штабе — сейчас его не ждали дома. Перед сном позвонить, поболтать... Рокэ Алва, командир поискового отряда Талигспаса, иронически фыркнул. Мечтать, как говорится, не вредно. Опрокинул в желудок остатки уже остывшего шадди, мельком полюбовался светящейся в полумраке на фаянсовом боку кружки эсперой. «Поверь, любовь — незыблемый маяк»... Когда у Рокэ завелась персональная кружка с эмблемой конторы и цитатой из кошкиного Дидериха, Хуан глянул на него косо, Дьегаррон — понимающе до отвращения, а навещавший проездом Рамон — с издевательским умилением. Рокэ кружку эту ненавидел и до нервного зуда в руках иногда хотел потерять, разбить или хоть передарить какому-нибудь потерпевшему. От наивных стихов по хребту пробегали мурашки и хотелось острить — гадко и истерически. Он берег ее, словно фарфоровую, избегал ставить в посудомойку, из казенных не пил никогда. — Усиление к волонтерам, Хорхе? — сунув посуду на полку, он стремительно двинулся к командиру надорского отделения за инструкциями. Дьегаррон, уже, словно мальчишка, слетевший по лестнице из диспетчерской вниз, подождал, пока подчиненный приблизится, и ответил, серьезно и твердо: — Не так. Росио, сейчас необходимо, чтобы ты оценил свои силы. Трезво. Рокэ выгнул бровь в глупой гримасе, которой он в выпендрежном возрасте лет пятнадцати демонстрировал пренебрежение трудностями, да так и не отвык уже после. — Нету связи как раз с волонтерами, — сказал Хорхе. — Это западный склон, а не южный над озером. Прочесывали как раз там. Рокэ выждал. Секунду. Другую. Выхватил из кармана телефон — в горах даже у волонтерских отрядов был, как правило, хоть один спутниковый, номер этого был забит в памяти — выбрал номер, вызвал, выслушал пару гудков, сообщение о недоступности, сбросил вызов. Сумел удержаться — и не стал набирать еще раз. — Студотряд, — кивнул Хорхе, еще даже не дожидаясь, пока отгудит аппарат. — Прости, Рокэ, но твой мальчик там. Ты способен работать или ребят поведет Валме? Марсель «Валме» был умница, чьим отдельным богатством считалось его обаяние — а также стальные нервы и собака, натасканная на розыск живых... или трупов. Настоящий профессионал. Рокэ, кажется, улыбнулся. Или, может, оскалился. Он не знал, его рот просто перекосило какой-то мучительной судорогой. — Карту, время и вводные, — бросил он, разворачиваясь к отряду. — Вы все слышали, доры, работаем. Юнцов нужно найти, оттаскать за уши и вернуть по своим домам. К слову, сколько пропавших? Хорхе уже шуршал распечаткой маршрута, бубнил необходимые сведения. Парни вымелись из помещения в сторону гаража. Взгляд скользнул вслед за ними, уперся в тускло светящуюся модной флуоресцентной печатью оранжевую кружку. «Поверь, любовь — незыблемый маяк»... — Я разберусь с его отцом и журналистами — они уже узнали, — инструктаж от Хорхе почти закончился, сошел на маловажное. — Если они умудрятся до тебя добраться в точке сбора, Росио, просто заткнись и, главное, не отвечай. Рокэ был хорош на героических фотографиях и ужасен в любых интервью, даже самым невинным добродушным провинциальным изданиям, вроде «Горикского Вестника». Ничего не мог сделать с характером, терпеливому Дьегаррону оставалось его страховать. — На вопросы самого тана Надорского мне тоже не отвечать? Рокэ вдруг оторвал взгляд от просмотра карты — очертания оползня и так стояли теперь перед глазами. Два больших шага, короткий взмах — не отмытая от шадди кружка грохнула о напольный кафель, весело разлетелась по нему оранжевыми черепками. — Рокэ, ты... — Я в порядке. На счастье! Рокэ хлопнул командира — и друга — по плечу и выбежал наружу к заводящемуся, уже набитому оборудованием и командой внедорожнику. Он видел карту и за пять лет в этих местах изучил их достаточно, чтобы сейчас понять: если Эгмонт Окделл, губернатор — «тан» проклятого тряского края, — позвонит и попросит «найди моего сына», Рокэ Алва не будет знать, как ему объяснить, что у его мальчишки нет шансов. — Пако, к Старому Вепрю, срежь угол у бывшего тракта, я скажу где. — Знаю, Соберано! Рокэ было сейчас нужно чудо. Бить бокалы, помнится, к счастью... За ветровым стеклом внедорожника несся северный унылый пейзаж. Рокэ прикрыл глаза, чтобы лучше продумать план. Нужны будут кинологи, Хорхе пришлет. Требуется на месте понять, сохраняется ли угроза новых камнепадов — вероятно. Технику для расчистки кошкиной дороги вызовут власти — тот же Эгмонт Окделл распорядится... Он приедет — Окделл, и он будет переживать, путаться под ногами, требовать невозможного, предлагать глупости, как любая испуганная родня... Пако гнал к «Вепрю». Старый внедорожник подпрыгивал на неизменных кочках латаного асфальта. Рокэ злобно, старательно думал лишь о работе. Только в памяти его звучал и звучал шепот, тихий, упрямый, взволнованный, прямо на ухо, нежным обещанием: ...О нет! Любовь — незыблемый маяк, Его не сотрясают ураганы... Рокэ терпеть не мог ни Дидериха, ни эту цитату. «Кружку жаль. Если найдешься — подарю такую же». Надежды было мало. «Если живым — то подарю браслет». Еще ведь оставалось почти два года до Великого Излома. Если будет надо, Рокэ в очередной раз убьет Эгмонта. Плевать, что в этой жизни никого не убивал, если паскудная древняя магия, все чаще волнующая старые Надоры, не отстанет от «его мальчика», Рокэ сумеет — даже, если будет за это проклят в очередной раз. — Ну ни хрена себе, — присвистнул Пако, жестко тормозя. Рокэ очнулся. Камни на дороге — которой в этом месте больше не было. Пробитый, сплющенный багажник легковушки, полузасыпанный салон — водитель спасся чудом. Отброшенный к обочине автобус — тоже пустой. Сгрудившиеся, словно куры, люди с ним рядом. След оползня пролег огромной свежей раной на мохнатом от суховатого леса боку крутого склона. Рыжее мясо грунта зияло там, где утром было весенне зелено. Где утром еще искали гребаных туристов студенты-волонтеры. Рокэ выдохнул, раздувая ноздри — чувствуя напряженные взгляды своих ребят. Спокойно отстегнулся, скомандовал: — Идем. И вышел первым сам. Ждала работа. Думать ни о чем, кроме работы, было сейчас нельзя. «Поверь, любовь — незыблемый маяк»...

***

Их история началась задолго до этого дня. Не тогда, когда молодой человек, почти юноша, второкурсник горикского университета, принес своему парню кружку с наивной до дрожи цитатой как подарок то ли на годовщину, то ли на день рождения — Рокэ, мало что отмечавший, так и не уяснил. Не тогда, когда Рокэ Алва впервые коснулся губ Ричарда Окделла собственными, срывая с них быстрый, сладкий и по-детски испуганный поцелуй. Не тогда, когда Дик, волонтеривший во время летних каникул, постоянно мозолил глаза и ему, и членам отряда. Не тогда, когда Рокэ — молодой перспективный спасатель по прозвищу Соберано, волей судеб заброшенный почему-то в Надор, — принимал поздравления и награду от хозяина этого края — тана Эгмонта Окделла. Не тогда, когда за спиной Эгмонта и чиновников увидал мальчугана семнадцати лет в белом бомбере с логотипом Лаик. Не тогда, когда в памяти зазвенело: «Я, герцог Алва, прошу и выбираю»... Их история началась так давно, что Рокэ порой сомневался, помнит ли он ее настоящую. А Дик вовсе не помнил — и поэтому улыбался Рокэ, потому целовал его, потому и ложился с ним спать без стыда и боязни. Потому, ухватив его пальцы дрожащей рукой, представлял своим отцу и матери: «Это Рокэ, мы... он... я люблю его, понимаете?» И поэтому только, потому что Ричард не помнил — Рокэ не усмехнулся в лицо ошарашенному этаким откровением Эгмонту. «Если б, сударь, вы только знали, сколько в этом иронии»... Их история началась много раньше, чем его Дикон был рожден даже — впрочем, как и он сам. В тот ли день, когда Первый маршал Рокэ, герцог Алва, попросил, но не выбрал себе оруженосца? Или, может быть, еще до того, когда, глядя в глаза эру Эгмонту, генерал Рокэ Алва пронзил его сердце шпагой? Их история начиналась кроваво и горько, а закончилась грязно, бесславно. Но потом вдруг продолжилась — потому что в серых глазах юноши в белом бомбере Соберано почудилось узнавание. Иногда они вспоминали — многочисленные знакомцы Рокэ по его прошлой жизни. Иногда они вспоминали — словно сон или очень отчетливо, яркой хроникой целые десятилетия или смазанно — легкомысленную прогулку в ныне не существующем парке. Иногда они вспоминали его — и пугались, что сходят с ума. Иногда они принимали все как есть. Иногда Рамон называл его соберано по давней привычке — так к нему и пристала нелепая кличка, ведь титула соберано Кэналлоа не чтила уже очень долго, со свержения рода Салина. Рокэ редко любил разбирать свое прошлое, в целом и не считая, будто в этом есть толк. Он жил так сейчас, как желал. Много риска и будничной скуки, почти братство его отряда, люди, выбравшие его по велению сердца, а не крови, богатства и славы. Почему же он почти обрадовался, когда в серых глазах мальчугана, никогда ему не бывшего кем-то близким, сам же вообразил отсвет памяти? Тогда они познакомились второй раз, в Новом Замке, — скорее, поместье, построенном то ли выжившим Окделлом, то ли кем-то из их бастардов четверть века спустя после смерти самого Рокэ — на приеме, исчезнуть с которого запретил решительный Хорхе. Это было в самом начале переброски региональных кадров, кэналлийцы — не потомки осевших в Окделле в самом начале уходящего Круга беженцев, а настоящие — еще были внове в Надоре и пока что не приживались. Дикон был здесь с отцом, уже втягивался в управление — Эгмонт тогда готовил его если уж не в преемники, то в часть основной команды. Хорхе как раз хотел обсудить с таном очередную идею Арлетты — привлечение молодежи, экскурсии, мастер-классы. Ричард слушал, серьезно кивая, преисполненный чувства важности поручения — но отчаянно, жутко, нескрываемо притом скучая. Рокэ тоже пытались назначить ответственным со стороны Талигспаса, он язвительно отговаривался. Дик смущенно потупился, когда их наконец представили, твердо, но нерешительно пожал протянутую ему руку. Рокэ думал: узнал, узнал меня. — Эр?.. — спросил по надорским обычаям Ричард. Здесь нельзя было увильнуть от когда-то презренного звания. — Рокэ Алва, — назвался насмешливо Рокэ, ожидая услышать навязшее раньше «эр Рокэ». — Постараюсь вас не раздражать очень сильно, — обещал ему Дикон, — эр Алва. А «эр Алва» ощутил неожиданно острое разочарование. Не узнал. Не узнал совершенно. Загляделся просто тогда, — признавался потом, спустя годы, — Рокэ хорошо выглядел, ну а Ричард был все же подростком и, похоже, немного влюбился в героя. «Я любил тебя всегда, Рокэ», — говорил еще не изведавший ни потерь, ни предательств, ни боли, молодой, глупый, странно притягивающий своим доверчивым счастьем Окделл. Рокэ хмыкал в ответ, мысленно возражая: каро*, ты ненавидел меня. Марианна уже привезла Эвро, отзвонились с дороги Коннер и Шеманталь — пара опытных варастийских кинологов. Вертолет облетал гору, кажется, в третий раз. Старый Вепрь считался проблемным участком только со стороны Солт-Лейка — озера, чьи горчащие воды навсегда скрыли Старый Замок. Склон над древним карстовым провалом сыпался регулярно весь Круг: способствовали по очереди то естественные причины, то недолгая добыча соли и каких-то там ископаемых, то старания археологов. Эгмонт сделал Солт-Лейк заповедником, запретил окрест предприятия, происшествия стали пореже — но затем в регионе неожиданно вновь начались небольшие землетрясения. Надор не стоял на разломе, как Сагранны, не курился, как Седые Земли, вулканами — и, однако, потряхивать начало. Местные суеверно надеялись, что минует Излом — все наладится. Рокэ был не настолько спокоен. Само по себе время решало немногое — куда чаще усугубляло. Поисковую зону разбили на квадраты, поделили между собой. Эвро и Марианна как более легкие взяли до сих пор осыпающийся землей, но скорей безопасный участок, прихватив в связку пару невысоких парней из отряда Рокэ. Остальным предстояло бродить между смятых, изломанных, словно щепки, вековых стволов и вырванных из горы валунов, разыскивая останки. Никаких признаков первой глупой влюбленности Рокэ в юноше не заметил. Тот был несколько чрезмерно вежлив, как, впрочем, во все времена, хотя все-таки перескочил на «эр Рокэ» куда раньше, чем стало уместно. Попробовал и «Соберано», но тот пресек эти поползновения, пригрозив величать «юным таном». Ричарда в самом деле за глаза называли так старшие, чем нервировали дитя. Убедившись, что юноша наконец-то живет своей жизнью вместо преданного служения призраку давно сгнившей империи, Рокэ тогда почти перестал обращать на мальчишку внимание. Обучение молодняка проходило отнюдь не легко, потому что с надорцами — долго соображающими упрямцами — легко в принципе не бывало. Юный тан пригодился, он обычно вперед ребят увлекался новым снаряжением и приключениями, был старателен на мастер-классах первой помощи и, хотя не любил высоты, как и некогда, в горном лагере, крепко стискивал зубы и лез — на деревья, в «заброшку», на скалы... Подавал пример землякам. Мастер-классы, к огромному раздражению Рокэ, приходилось совмещать с праздниками, развлечениями и походами. Хорхе даже заставил его как-то раз взять гитару и петь у костра светлолицым детишкам, ни кошки не понимающим кэналийского, северянам, не знающим страсти... Дикон слушал, как раньше — замерев озадаченным хмурым волчонком, вперившись в никуда завороженным взглядом, больше чувствуя, чем сознавая. Рокэ пел Дику Окделлу, потешаясь над этим фактом, вспоминая иной вечер — тоже с вином и пламенем в очаге, разве только без песен. И — отказываясь вспоминать. Технику подогнали быстро, с обеих сторон от заваленного участка трассы. Обозначив порядок разбора, Рокэ оставил приглядывать за работой Хуана. Небольшой лагерь, сымпровизированный на месте кемпинга заплутавших туристов, судя по данным координатора поисков, как раз угодил под удар набравшей максимальное ускорение массы камня, грязи и перемолотой древесины, и горящий изумрудно-зеленым даже сквозь слой суглинка лоскут то ли тента, то ли палатки уже лежал в стороне вместе со смятой жестянкой — чьим-то термосом. Тел... точнее, фрагментов тел... отыскать в утрамбованном месиве, с тошнотворной кичливостью украшающем собой — точно Вепрь высунул жадный длинный язык — подошву... Отыскать там ни целого, ни живого не было вероятности. Узкий ковш экскаватора осторожно, ювелирно откалывал и извлекал из почти монолитной многометровой толщи обломки, но, по сути, эта осторожность была уже просто данью родственникам погибших. Пока скорбных находок еще не случилось — разве только красавец-олень, не спасенный своими длинными ногами — но ждать их у подножия горы Рокэ отнюдь не хотел. Потому что в автобус в момент землетрясения загружалась предпоследняя партия волонтеров. Потому что лагерь — сворачивали! Как и в прошлый раз, Рокэ сам не заметил, как успел привязаться. Не сумел бы назвать причин. И уж точно не мог показать интерес — не к подростку на девять лет младше. Впрочем, он и не собирался — это плохо закончилось прежде, отчего ждать добра сейчас? ...В Ричарде было что-то. Под этой его старательностью, под ответственностью, слишком рано возложенной на него отцом, под естественно прорывающимся постоянно юношеским раздолбайством — чего стоили хоть бы его купание на спор в осеннем Наде, когда Рокэ отпаивал юношу можжевеловкой, или цапнувший Дика крысюк, когда тот потащился с друзьями исследовать что-то в подвалах Лаик, а потом с воспаленной рукой ехал в Горик, болтая с Бласко, и только на вокзале Хорхе, встречавший обоих мальчишек, своего и чужого, в качестве услуги Окделлу, увидел, как Дика шатает... Рокэ, гнавший в тот раз как бешеный, проклиная глупость Окделлов скопом и по отдельности, но успевший доставить унара в больницу вовремя — до сих пор иногда поглаживал этот шрам, почти в том самом месте, что некогда им оставленный. Что-то в Ричарде было. Что-то, делавшее его куда больше, чем просто подростком из хорошей семьи, сыном «тана». То, как он высоко нес свою благородную голову и естественно распоряжался ровесниками — а то и старшими. То, как замирал иногда, глядя в сторону гор, чуть склонив к земле ухо, словно юный охотничий пес, будто слышал или пытался разобрать ее тайную песнь... То, как он завораживающе рассказывал бесконечные небылицы гальтарского периода, романтические трагедии Круга Молний или ужасающие хроники окончания Круга Скал. То, как он умел слушать чужие рассказы... хотя бы и самого Алвы. Было в Ричарде что-то родное — тогда еще, то, что Рокэ ошибочно принял за память. Неосознанное страдание, залегающее слишком ранней морщинкой между густых бровей, взгляд вовнутрь, беспредметный растерянный поиск... Потому, может быть, Дик и занялся волонтерством так плотно в итоге — намного, намного плотней, чем рассчитывал Эгмонт, сейчас уже опасающийся, что после выпуска из королевского института наследник напросится не в губернаторский аппарат, а куда-нибудь в Талигспас к Савиньяку. ...Когда ищущий взгляд Ричарда останавливался на Рокэ, он как будто всегда... успокаивался. Улыбался или расстраивался, но всегда унимался. Рокэ это бесило бы — что за радость ему становиться чужому ребенку этакой экзистенциальной константой — если б сам не попался на этот крючок. В первый раз Алва понял, что уже пропал, на привале во время сборов. Дику уже исполнились кошкины восемнадцать, он заканчивал Лаик и поступал в институт, почему-то был на этих сборах, вроде и не по делу, а чуть ли не за компанию. Рокэ пел допоздна, все уже разбрелись, а его никак не отпускало томное и тревожное чувство, то ли счастье, то ли печаль. Вспомнилось былое давнишнее, вспоминалось совсем недавнее. Он напился бы, только нельзя, да и плохо с вином на спортивном мероприятии. Дикон бродил вокруг, что-то делал, перешучивался рассеянно, словно вполсилы с друзьями, Рокэ чувствовал эти его осторожные взгляды шкурой, по спине словно драли наждачкой. Почему-то был зол — именно на него, незаслуженно благополучного мальчика, совершенно слепого во всех своих жизнях, стремительно вырастающего из этой очередной, как из детских ботинок: из отцовской протекции, из полезного для карьерного старта усердного волонтерства, спасательства... Из Надора тоже, пожалуй. Слепого, неблагодарного, неизбежно... Лагерь вскоре уснул, так что Рокэ пришлось замолчать. Только Ричард еще оставался. Подошел и уселся вплотную на поваленное бревно. Привалился плечом к плечу. — У вас что-то случилось, эр Рокэ? — Нет. Бывает, находит лирическое настроение, юноша. Невозможная пошлость, пройдет. Отправляйся на боковую. Никуда Дик тогда не отправился. Посидел, глядя в угли костра. — Отправляйся, а я буду петь, — Рокэ вновь взял гитару на руки, гриф и локоть его замаячили перед носом мальчишки. — Не хочу. — Что ж... тогда, будь любезен, хотя бы отсядь, мешаешь. Рокэ знал, что жесток. Он старался. Дикон замер на грани обиды, напрягся... сейчас вскочит — подумалось. — Я не... я вам не помешаю, — еле слышно пробормотал мальчик. Неуклюже сполз по покатому стволу наземь... прислонился к коленям... прижался к ним. Откровеннее — и целомудренней — было нельзя. Поэтичнее было нельзя, чтобы кошки его задрали, дидериховского романтика... Нельзя было пронзительнее. Ничего Рокэ больше тогда не сыграл. Вдруг представился кабинет на улице Мимоз в Олларии. Он — нетрезвый, тоскливый и томный. Вдрызг пьяный влюбленный мальчик, возвратившийся от первой, но не любимой им женщины, и довольный, и страшно несчастный — в другом кресле. И тут же представилось — не на кресле, на шкуре багряноземельского льва, вот так вот, как сейчас, так тепло и надежно, так доверчиво и безоглядно — у колен. И представилось еще дальше... Рокэ медленно опустил гитару, прислонил ее к дереву. Потом опустил руку, взлохматил легкие пряди. Дикон крепче прижался и, кажется, затаил дыхание. «Что ты делаешь? — спросил Алву насмешник, пивший яд у камина в Олларии Круг назад. — Знаешь, чем это кончится?» — трус, за страхом проклятия скрывавший боязнь привязанностей. Рокэ мягко погладил за ухом, коснулся кончиками пальцев нежной шеи — Дик поежился, как от мурашек, и опять задышал, почти всхлипнул, взволнованно и неровно. — Иди спать, — шепнул Рокэ, — ми каро. Поисковая операция бравого студотряда завершалась успехом. Они все-таки разыскали туристов — те попали в грозу, натолкнулись на зверя, сбежали, один ногу сломал, а другой замочил смартфон, третий телефон сдох еще раньше, а последний они разрядили сами, стараясь оценить в темноте нанесенный другу ущерб. Попытались вернуться в лагерь, окончательно заплутали и укрылись в какой-то берлоге — нашли же без обитателей. Самая подготовленная часть ребят захватила носилки и кое-какой обезбол и отправилась к ним. Остальные стали собираться — а затем начались толчки, и все понеслось в кошачью задницу. Рокэ в юности был чрезвычайно циничен — не лучшие воспоминания прошлой жизни к подобному крайне располагали. Он смеялся над теми, кто молится — хоть Создателю, хоть Абвениям, хоть Великому Бакре, неважно. Он не верил, что кто-то способен услышать молитвы страждущих. «Ну а если считать, будто слышит, — твердил он, ослепительно скалясь, — то, уже судя по результату, стоило бы усвоить урок и прекратить обращаться к столь садистскому разуму». Мама только головой качала, а Алваро расстраивался и сердился, пытался с ним разговаривать. Потом Хорхе пошел в Талигспас, Рокэ тоже — скорей за компанию, и из личных причин, но совсем не спасать людей, просто и убивать уже не хватило бы духу, а бессмысленный риск он теперь презирал... В Талигспасе он сперва разучился смеяться над чужим страданием, а потом над чужими молитвами... а потом начал верить. Не в Абвениев, не в Создателя... Может быть, в Кэртиану? В саму жизнь. В то, что тень матери, много лет как умершей, может спасти ребенка от смерти. И в то, что сама Синеглазая выносила порой к людям жертв катастроф и стихии. Верить в выживших в море детей, говоривших о девушках-рыбках, верить в силу молитвы «Создателю всего сущего», повторяемой бесконечно под грохот заступа... — Пусть Ушедшие сохранят тебя, Росио, — сказал по телефону отец. Рокэ шмыгнул носом — где это было, в Саграннах? Ответил: — Спасибо, папа. Он не выучился молиться сам, ни Ушедшим, ни Создателю, но сейчас он молился — мальчишке, студенту, любовнику с дымчато-серыми ласковыми глазами. Только выживи. Только выживи, слышишь, каро? Многотонная плотно спрессовывающаяся масса, засасывающая в себя воздух и все, что встречала на пути скольжения. Разбухшие от дождей, потревоженные толчками — здесь, в Надорах, о них говорили «невепрь шагает» — слои осадочных пород, долго ждавшие, долго цеплявшиеся за склон Вепря корнями деревьев — но теперь наконец оторвавшиеся, увлекая с собой и деревья. Никакая берлога не смогла бы сопротивляться. — Место, где отыскали пропавших, известно? — спросил Алва. — Говорят, просто выше по склону, но координат не прислали, — отозвался по рации Хорхе. — Может, не успели засечь, к началу землетрясения группа как раз отчитывалась, что подходит. Должны были успеть. — Что ж, тогда эту прелестную инсталляцию на дороге вполне можно послать в Закат. Коннер и Шеманталь отправляются чесать лес по обеим сторонам оползня, Марианна уже там. — Рокэ... — начальник кашлянул, — я держу журналистов, но Окделл отправился к вам. — Я иду с Клаусом, передай, если Окделл начнет командовать без меня, я вернусь и его застрелю из сигналки. Пусть сидит в стороне и рыдает или возьмет лопату и роет... — Рокэ, баста! — рявкнул начальник. Рокэ, скрипнув зубами, заткнулся. — Он вменяем и держится. И ты тоже держись. Постарайтесь! — Отбой! — выдохнул Алва. Хорхе знал, что он постарается. — Господа Коннер и Шеманталь! — крикнул он. — Не желаете ли прогуляться? Ричард чуял стихию. Это было в нем так же ясно, сколь была очевидна чудесная невосприимчивость Эгмонта. Неужели — другого отца? Но тогда схожесть Окделлов была необъяснимой. Рокэ, впрочем, наскучило вскоре гадать. Он запомнил одно — Ричард был Повелителем Скал. Ричард, сын и наследник живого и здравствующего Эгмонта, чуял свою стихию. Потому что Надоры звали. Потому что землетрясения учащались, когда Ричард учился в Олларии. Потому что земля дрожала, как снедаемая горькой страстью женщина, гневаясь на изменника, ее судороги пробегали до границы почти позабытого нынче Кольца Эрнани, обрываясь мучительным всхлипом, подобным тому, что однажды, говорят, прозвучит одновременно с гибелью Бусины. Станет ли Синеглазая плакать? Дикон слышал стихию. Слыхал ли ее когда-то герцог Окделл, его то и дело хватавшийся за отсутствующую на груди острогранную золотую эсперу юный оруженосец-предатель? Дикон был тогда дивно двуличен, сам этого не понимая: как и все Люди Чести, приносившие лживые клятвы, как все тайные эсператисты, осеняющие себя олларианским Знаком, как все юноши, преклоняющиеся пред Дамой и ласкавшие куртизанок. Нет, он был еще хуже — глядевший с такой привязанностью и таким обожанием, а впоследствии одарявший предмет этого обожания ядом... или кинжалом. Выходцы говорили — сами Скалы его покарали, за неверность в беспечности дидериховского бесконечного пафоса принесенным священным клятвам, за слова, сказанные без веры в них, приговор невиновному... Значит, Дикон не верил, когда его осуждал, правда? — Я любил тебя всегда, Рокэ, — шептал ему спустя целый Круг Ричард на ухо, выгибался, отчаянно запрокидывал голову, терпел первую боль, незнакомую и пугающую. Улыбался с веселым блаженством, всхлипывал уязвимо и стеснительно жмурился, пряча лицо. Хоть тогда ты — любил меня, каро? «О нет! Любовь — незыблемый маяк, Его не сотрясают ураганы; Любовь — звезда, что светит нам сквозь мрак»... Неужели ты солгал, каро? Неужели ты бросишь меня? Спустя несколько часов поисков, уже в сумерках, Адгемар, волкодав, сын прославленного престарелого Лово, наконец-то подал сигнал. Глухо пробормотав что-то радостно-нецензурное себе под нос, Коннер поспешил следом за псом, абсолютно не глядя под ноги. Рокэ, сам встрепенувшийся хуже брехливой собаки, вынужден был его страховать, освещая ручным фонарем что-то вроде звериной тропы, придержал за плечо. — Ага, пасибочки, Соберано, — пробубнил тот, почти не оглядываясь. Адгемар скрылся из виду и старательно, счастливо лаял. — Нашел! Слышишь? Живого! — расплываясь в улыбке, бормотал себе под нос кинолог, торопясь на зов друга. — Он бы над трупаком не так радовался! Пес бы радовался в любом случае, исполняя свою задачу, просто выучен был на службе обозначать находки по-разному. Рокэ едва удержался, проглотил это злое, бездельное замечание, словно желчь, поднявшуюся к горлу, — и сорвался почти на бег. В свете их фонаря замаячила куртка: рваная, грязная куртка, яркая до истерики в соответствии с вечными рекомендациями участливого Талигспаса. Ричард был во всех жизнях старательным и на диво послушным юношей... Он ушел тогда спать. Потому что ему так сказали. Потому что всегда уходил, если ему сказать, что его не желают или что он не нужен — сомневаться был не обучен. Сомневаться в словах Рокэ выучил его здесь, в этом времени. Проверять, осторожно настаивать, предлагать себя снова и снова, и уроки эти были сладкими — но они были после, не тем быстрым летом, когда Рокэ привычно отверг, даже сам толком не зная, зачем это сделал. Дик со сборов уехал в Олларию, возвращался домой на изломные праздники, как раз когда Рокэ вытаскивал из каминных труб Святых Аланов и шаловливых литтенов — обошлось без сломанных шей, что спасатель счел не худшим изломным подарком, — погостил у родителей, разослал сообщения всем мало-мальски знакомым с поздравлениями и пожеланиями. Рокэ тоже досталось такое. Он хотел написать в ответ, но сначала случился пожар из-за кошкиных фейерверков, заблудился в заснеженном лесопарке пьяница... После нескольких долгих смен, наконец-то очнувшись от обморочного двенадцатичасового сна, как похмельный олень пошатываясь, Рокэ вспомнил, что должен поздравить... хоть кого-нибудь. Поздно для «всех». Что-то там сочинил Савиньякам — близнецы его знали, ни один из них не обижался за пропущенные или вовсе забытые даты. Потом написал папе с мамой, сестрам... братьям уже не сумел, слова не подбирались. Ричарду — и не попытался, прошло время, Излом миновал, все Аланы давно проспались, да и... Что он напишет в ответ на несмелое Диково «Я хотел бы отдать подарок»? ...В этой жизни дарил подарки чаще Ричард. Отнюдь не кичась деньгами своего отца, не роскошные, зато вечно что-нибудь значащие. Или просто практичные: снаряжение или перчатки, суеверно выпрашивая иногда по суану «в уплату», как когда притащил мультитул старой найтонской мастерской, до сих пор украшающей лезвия своих ножей клеймами с кабаном. Дикон был суеверен не к месту умеренно: верил снам, на приметы загадывал — а потом игнорировал знаки и никак не мог растолковать свои сновидения — на вкус Алвы, излишне понятные. Погостив у родителей той зимой, Дикон снова уехал. Потом они долго не виделись. Рокэ как-то услышал от Бласко, что у Дика роман в столице или вроде того. Посмеялся немного, узнав имя пассии своего — вовсе не своего уже — мальчика. Придды были полны неожиданностей, а всех больше из них — этот Придд. Но красивое лицо младшего брата Джастина Алва помнил еще и теперь, ну а Дикон ценил красоту. Он сказал себе — так и надо. Очевидно почти до смешного, что все кончится этим, глупо было надеяться — так Рокэ себе твердил. Глупо было надеяться. Константин Манрик чуть не расплакался, осознав, что его мытарства наконец-то закончились — хотя Манриков ли пугать мытарствами. Парень, блеклый от страха и дикой усталости — даже волосы как-то померкли, — кроме этого был в совершенном порядке. Выхлебав кружку теплого укрепляющего тизана, он нашел в себе силы скорей рассказать о товарищах, повторяя на свой лад печальную повесть трех веселых столичных дебилов, приехавших развлекаться на природе с палатками, но без компаса или, скажем, непромокаемых чехлов для своей техники. Да, они отошли от лагеря, натолкнулись на зверя, одним принятого за медведя, другим за кабана, третьим — вроде за волка. Испугались и побежали, заплутали до сумерек, затем, видимо, перечитав в свое время романов — или пересмотрев сериалов — ничего не придумали более умного, нежели ночевать на деревьях. Телефоны еще были живы, но звонить в Талигспас юнцам гордость не позволяла. Пошел дождь, грянул гром. С дерева один из светил мудрости сверзился, сильно повредив ногу. Пока ее осмотрели — утопили смартфон, разрядили другой. Последнего, впрочем, хватило еще заметить вход в пещеру совсем рядом с местом падения. Константин, относительно местный, узнал лаз — одну из знаменитых пещер в Старом Вепре, считающихся то ли стойбищами первобытных людей, то ли тайными эсператистскими — реже абвениатскими — храмами. Дотащив Эстебана — так величали раненого страдальца, — кое-как сбились в кучу и стали дрожать, ожидая далекий рассвет. Гроза длилась всю ночь, перейдя в долгий ливень, какие весной случались регулярно и тратили нервы спасателей — если Над не разлился от снега, разольется потом — от дождей. Стоило развиднеться, туристы составили план. Оставлять хромоножку в пещере на съеденье зверям не решились, один взялся стеречь, а другой — искать помощь. Героем быть вызвался Манрик на правах человека хотя бы из этой провинции. Поначалу шел ходко, старательно оставляя за собою следы на деревьях. Рассудил очень просто — гору все еще огибает с одной стороны озеро, с другой трасса, с третьей — долгие десятилетия уже закрытая каменоломня. Если все время просто спускаться, то куда-то да выйдешь, а там уже будет видней. Старый Вепрь посмеялся над умником, и, казалось, недобро — склон на его пути попадался какой-то пологий, где спускаться, он часто не слишком-то понимал, да еще бурелом должен был огибать, постоянно уходя в сторону. — Вы понравились этой горе, — хмыкнул Алва недобро. — Она вас спасла. Если бы вы и впрямь спускались по прямой, вас смело бы камнями. — Да, я чувствовал землетрясение, — закивал бледный Манрик, — а ребята? Они же в пещере! Вы думаете, они в порядке? Рокэ потер глаза. Ребят вытащили спасатели. Собирались двигаться вниз — и как раз на пути у обвала. В лучшем случае разве что раненый похоронен сейчас там заживо. Алва тоже знал эти пещеры. Отняв руку от век, стерев с пальцев горячую влагу, он кивнул, ухмыльнулся и вытащил свою рацию: — Команданте! — гаркнул Рокэ в нее зло и радостно. — У нас с Коннером выживший и есть точные координаты отряда. Они у «поросят». Передай, я зову туда всех! В общем, неудивительно, что им потребовалось цунами. Рокэ несколько лет не бывал в Кэналлоа. Отказывался от участия в свадьбах и похоронах, не являлся на представления бесконечных младенцев, проводил свои отпуска где угодно: в Олларии, в Дриксен, на Межевых островах и в Гайифе, всего чаще — в приросшем к душе против воли упрямом Надоре. Но случилось цунами, ударило Сенью, обрушилось на Алвасете, досталось даже Дьегаррону, хотя хуже всего пришлось Южной Дигаде. Рокэ вылетел в Кэналлоа. Собрался еще раньше, измучившись странными снами, уже ждал своего самолета — а взлетел на борту Талигспаса. С коллегами ехал по городу, как чужак-талигоец, посланником северян, Нэд и Пако тряслись по ухабам на заднем сиденье, одинаковые в своей форме, одинаково собранные, одинаково прижимая к себе сумки со снаряжением, два надорца. За рулем в этот раз был Хуан, еле слышно шептавший ругательства. Лионель прислал краткую сводку, добыв сведения у Арно-старшего: дор Алваро в больнице, слегка прихватило сердце, мама с ним, вроде не пострадала. У Рубена как раз гастроли в глубине полуострова, Рамон спасся и мотался теперь, не щадя себя, чтобы как-нибудь обеспечить людей пресной водой, пищей и ну хоть бы одеялами. Карлос... Карлос пока не нашелся. Рокэ помнил те дни словно сон. Как искал незнакомых людей, как ворочал обломки камней, разрезал арматуру, ломал тонкие стены бунгало, кропил кровью ссадненных ладоней песок и морские волны, стряхивал пот и красные капли на ветер и все ждал — каждый день — новостей. — Ты загнался совсем, Соберано, — говорили ему, и какой же насмешкой звучало это прозвище — вот сейчас и вот здесь. Он хотел обмануть Кэртиану, ее древний закон, он старался — и не преуспел. ...Ричард тоже там оказался. Дик не смог бы иначе — отравленный видом страдания, навсегда зараженный спасательством. Волонтер-первокурсник, понимающий кэналли с пятого на десятое, он наткнулся на них случайно — вот, сказали ему, там спасатели-талигойцы, вроде бы из Надора. Дик принес им воды и пожрать, а потом отмывал его руки драгоценнейшей пресной влагой, оттирал антисептиком, сам пошатываясь от усталости. Рокэ тупо смотрел на него и пытался сказать: убирайся. Убирайся отсюда, уже началось. Держись дальше и от гор и от моря, не лезь в драки и не лихачь, если Эгмонт подарит машину. Доживи до Излома, каро... — Соберано поспать бы, — подсказал Хуан Дику, — трое суток гребемся здесь. Трое суток: синюшных тел, молчаливых детей с глазами, распахнутыми, подобно окнам в выстывшие дома, или воющих баб. Трое суток он перетерпел — вероятно, четвертые принесут ему вести. Или нужно выждать шестнадцать? Мысли начали путаться, хотя только что казались ясными. Ричард странно на него действовал. — Убирайтесь отсюда, Окделл, — сказал он, поднимаясь. — Да, эр Рокэ, — откликнулся рослый молодой мужчина с терпеливыми, как сами Скалы, глазами. — Давайте-ка мы уберемся. Так они в первый раз легли вместе. Тогда еще — просто на спальник, двое в одной из многих разбитых прямо на асфальте палаток. Дик прижался к нему, задрожал, отходя и сам от пережитого днем. Рокэ тупо ласкал его грязные, все равно шелковистые волосы и нашептывал: это все ерунда, вот в Саграннах было хуже, гораздо, а степные пожары в Варасте? Это все ничего, Кэналлоа капризна, как виноград, но живуча, как плющ, все наладится... Они жались друг к другу, подобно зверям в норе, и, не в силах забыться, Рокэ так и шептал ему об обычаях этого края: похоронных и радостных свадебных, ритуалах и странных поверьях. — Вы об этом совсем не рассказывали. — Не хотел тосковать. Не планировал возвращаться. У нас с братьями... вроде наследства. Оно скоро уже достанется одному из нас, лишь одному. Не хотел, чтобы... чтобы мне. Нельзя было, чтобы меня ждали. — А сейчас они разве не ждут? — спросил Дикон. — Вы же их навестили? Рокэ, ты позвонил? — он приподнялся на локте, заставляя глядеть на себя снизу вверх. Рокэ понял, что ему нравится. — Я боюсь, — сказал Соберано Рокэ Алва, криво ухмыляясь, так, что Ричард почти отшатнулся. — Я боюсь потерять их еще раз, а люблю гораздо сильней. Дикон крепко сжимал его плечи, когда Рокэ набрал номер матери. Трубку взяла не мама: — Дора Долорес сейчас с папой в палате, — произнес голос, хриплый, родной и почти незнакомый. — Что-нибудь передать? Это сын ее, Карлос Алва. — Это Росио, — с трудом вытолкнул из себя Рокэ, — я в городе. Как вы все? ...В первый раз Рокэ поцеловал Дика Окделла в своем собственном родном доме, на безлюдной террасе, все так же увитой изорванным, но упрямо лезущим вверх и живучим, как плющ, виноградом. Он не ждал больше ничьих смертей. Эвро, маленькая, тонконогая, заливалась сигнальным лаем. — Тихо, умница! — шикнула Марианна. Эгмонт уже рыл землю, как и предсказал Рокэ, буквально. Экскаватор, способный забраться на склон, разыскали, но спокойно дождаться, пока тот к ним пригонят, терпения не нашлось, впрочем как и возможности, если вспомнить о раненом Эстебане. У них были кирки и лопаты — и заваленные «поросята», анфилада древних пещер с нанесенными на стены и невысокий потолок полосами, будто бы на спине у подсвинков. Вход в одну из них псы обозначили с решительным ликованием. — В «поросятах» есть воздух, — пыхтя, словно бык, сказал Окделл. — Даже если приток закончился, запас должен быть очень большим. — Обожаю землеописание, — выдохнул в ответ Рокэ, замахиваясь киркой. Голосов изнутри пока не было слышно, но сквозь толщу такого завала это было бы мудрено. Эгмонт хотел надеяться. Рокэ просто работал — размеренно и аккуратно. Иногда заставлял их обоих меняться с парнями — копали с одного края, экономя ресурсы. Хорхе пообещал прислать толщиномер, измеряющий до пяти бье, но пока направление выбрали, положась на удачу. Жаль, что Эгмонт не мог слышать скалы... зато лаз к своему детенышу он копал, как животное или безумец... или Литов священный зверь. Дикон слышал ее — песню Зверя и голос камней. Видел сны, просыпался, трясясь, говорил: камни злятся, я был камнем и несся куда-то, мне нужна была кровь, я не знаю, почему они злы, я был камнем и хотел лететь... «На тебя злы?» — как правило, спрашивал у него настороженный Рокэ. Ричард каждый раз словно терялся — значит, не на него. Рокэ, фыркнув, опять укладывал своего вещуна, смеялся: досыпайте, подождите куда-то нестись, молодой человек, еще нет и двух часов дня, я устал после суток дежурства, а ты после экзаменов, и есть способ тебя усыпить, если не возражаешь... ведь нет? Дрожь испуга сменялась другой дрожью — нетерпеливой и сладкой, Дикон льнул в его руки, запускал в шевелюру пальцы, тянул ближе к себе и срывал поцелуи, стараясь, чтобы волосы Рокэ укрыли их с двух сторон, словно неровный полог с черной встрепанной бахромой. Рокэ причинял боль, торопился нарочно, врываясь слишком рано в доверенную глубину, но давая время перетерпеть, переждать, сконцентрироваться на дыхании, сладкой муке быть жертвой любовника, добровольно принимая равно наслаждение и страдание. Отвлекая его ото всех и всего, что пыталось заставить Окделла вспомнить прошлую жизнь — или, может быть, прошлую смерть. Долгий стон Ричарда прозвучал как прощение и благодарность, Дик попробовал закинуть ногу повыше, соскользнул голенью по спине, принял помощь, когда, второпях отстранившись, Рокэ забросил оба его мосластых колена себе на плечи. Снова принял в себя — куда глубже на этот раз — член, замычал, жалуясь на пронзительность ощущений, изогнулся, ритмично покачивая его в импровизированной ладье своего тела, сжался, то ли гонясь за своим удовольствием, то ли Рокэ пытаясь порадовать... — Каро! Кэртиана может еще подождать пару лет, — думал Рокэ. — Пару лет Ричард будет его. Не так мало. Экскаватор-паук проработал неполный день и всего-то за час превзошел все старания слабых людей. Уже в полдень в одну из минут тишины раздался голос Рози Рокслей — ее немолодой отец, ждавший рядом благодаря ручательству губернатора Окделла, тогда попросту разрыдался. Самому Эгмонту вскоре стало не слишком-то радостно. Они были там все. Почти все. Два туриста, один из них с переломом — студенты прикрыли рану временной перевязкой, залив чем-то обеззараживающим, но когда парамедик, доставленный к «поросятам», срезал бинт, вид заветрившейся рваной раны вокруг обломка кости с гнилостной желтизной по краям вместо красного мяса не внушал оптимизма. — Вертолетом в святого Эрнани, — решил врач, — и желательно сразу отправить его к Эпинэ. Рокэ только кивнул, помогая устроить носилки, отряжая на доставку раненого четверых из своих и назначив Бадильо за главного. Волонтеры нашлись почти в полном составе. Одного только и не хватало. — Дик пошел смотреть след, от них парень ушел, мы хотели вернуть, если недалеко забрался, — тараторил Эд, то ли приятель Дикона, то ли просто сокурсник, — а потом началась эта тряска. Мы с ним были на связи, он орал, чтобы мы шли в пещеру, все бросали и прятались вместе с гражданскими. Мы и спрятались, но в пещере сигнал пропал или... ну... — Договаривайте, — подбодрил Рокэ ласково, — или?.. Эд испуганно огляделся вокруг — пейзаж больше напоминал фотоснимки поверхности Дейне своей безжизненностью. — Или его накрыло, — прохрипел Эстебан Колиньяр, укладываясь на носилки с поддержкой Хуана, — грохот в трубке, потом тишина. Толчки стихли, мы уже обрадовались, идиоты, едва не полезли наружу ловить связь. Повезло: нас здесь замуровало, пока мы ему орали. Нет его, вот и все. Рокэ мягко кивнул: — Отправляйтесь, — улыбнулся быстро сообразившему смысл этой улыбки Бадильо, тот дал знак поднимать ценный груз, унося его от злобы Алвы. Рокэ сжал переносицу — сильно, до боли, до пятен перед глазами. Руки крупно дрожали. — Операцию не сворачиваем! Вызываем Марселя... Матильду. Нужны будут еще собаки... — Соберано, — Хуан рискнул, — смысла нет, надо искать внизу. — Я сказал: продолжаем спасательную операцию! Внизу будем искать, когда здесь не найдем. — Соберано... — Внизу можно искать параллельно, — подал голос тан Окделл. Звучал он как-то плоско — должно быть, от шока: — Я могу проследить за разбором завала, заодно передать генералу Дьегаррону спасенных. Делайте, что считаете нужным, Рокэ, — обратился он к Алве. — И сворачивайтесь... когда надо.

***

«О нет! Любовь — незыблемый маяк, Его не сотрясают ураганы; Любовь — звезда, что светит нам сквозь мрак И указует путь чрез океаны». У Рокэ даже кружки не останется. Закат превратил рыжий след оползня в фотоснимок пейзажей Фульгата — много кроваво-красного, черного и багрового. Рокэ пил. Эгмонт Окделл пришел и сел рядом на какой-то булыжник, отодвинутый на обочину от медленно расчищающейся автострады. Мусор из «языка», он использовался как подпорка для пары сирот. Без нее бы они, вероятней всего, упали бы. — Я найду, — сказал Эгмонт, — а тебе надо бы отдохнуть. Горе всех неизбежно сближает и отдаляет, приводя церемонную вежливость к равнодушному «ты», — отвлеченно подумалсь Алве. — Это мой долг. Я так старался быть им лучшим отцом, быть своей земле лучшим хозяином. А мой сын снова без погребения. Но хоть это пусть так не останется. Рокэ глянул на Эгмонта. То ли поседел, то ли пыль побелила его. Надо было подать ему реплику, задать вопрос, дать как следует выговориться — вечно так с родственниками. — Долго помните? — Долго, — Эгмонт кивнул, — еще с молодости, до брака. — Но позволили мне трахать вашего сына? — Рокэ снова глотнул. — Друг мой, ты на дуэль напрашиваешься? Дикон был... — пауза. Вековечная, страшная, сдавленная пауза после первого «был». Нужно только привыкнуть. — Дикон с тобой искренне счастлив. Рокэ чуть не согнуло от боли. Дуэли бывают разные. — Это он должен быть Повелителем, — шепнул он своему противнику. Это он должен был остаться. — Он и... — сказать это проклятое слово повторно Эгмонт так и не смог. — Скалы с ним говорили. А со мной никогда. — Но сейчас-то, — Рокэ фыркнул. — Когда он погиб в первый раз, я не знал, но был зол на него. Подарил его титул Лараку... не сработало, но теперь есть эорий. Вы же Окделл, не так ли? Эгмонт дружески — больно — сжал ручищей его плечо. — Посмотри, как хорош Старый Вепрь. Как доволен, съев моего мальчика. Ничего безобразнее горя Рокэ в жизни своей не встречал. Ни мерзостные останки пролежавших неделю раздутых утопленников, ни обглоданная зверями до потери людского облика, но еще продолжающая жить зачем-то живая плоть не могли быть ужасней разорванной в клочья души. — Весьма добрая гора, правда? Шуганула туристов зверьем, загнала их в пещеру, спрятала. Позаботилась о поисковом отряде. Грохотала вверху, заранее, так что юный тан смог их спасти. Колиньяру досталось... — Колиньяр оскорбил здесь кого-то, — отмахнулся тан Эгмонт. — Или что-то. Невепрь их гнал до святилища Лита. — Невепрь? — То ли вепрь, то ли собака, хорошо хоть не бык. Я же должен был поговорить с этим парнем. Не убили, и ладно. Неважно. — «Поросята» — святилище Лита? Дикон мне никогда не рассказывал, — Рокэ как-то по-детски обиделся. — Дикон сам... в это как-то... не посвящают. Просто сам узнаешь однажды. Смотри, — он указал куда-то чуть к востоку от «поросят», только выше по склону, — видишь этот бугор? Так и думал, что он остался. — Что это? — Рокэ сделал еще глоток, предложил собеседнику, Эгмонт не отказался. — Камень Окделлов. Больше, чем его помню, засыпало, вероятно. Но снести не могло, никакой камнепад не справится. В древние времена здесь приковывали цепями мальчуганов... наследников — в ночь, когда им исполнится шестнадцать лет. До утра оставляли одних. — Для зверья? Эгмонт мягко качнул головой: — Разве что для другого зверья, для невепря. Для Скал. Для памяти. — «Наша сила — в чести и памяти»... — вспомнил Рокэ. А что-то услышало. Вот багряное солнце, закатываясь, вспыхнуло ярко-алым, разбросало по небу кровавые блики быстротечного четверного гало. Вот Эгмонт вскинул перед глазами ладонь, заморгав... Вот большой черно-красный бугор на носу Вепря разом рассыпался бисером, покатились, запрыгали камни, заскользила по рыжему склону, распадаясь, серая пыль. Чья-то тень шевельнулась, словно бы поднимаясь над выступом старой страшной скалы, ростом с дом, со слона, непонятно — что-то очень большое и черное над багровым массивным булыжником... — Алва! — заорал ему Эгмонт. Но Рокэ уже бежал.

***

Когда Рокэ проснулся в первый раз на постели со своим мальчишкой, он бессильно залюбовался. Синяки под глазами, пробивающаяся щетина, пересохшие губы и след на щеке от скомканной, чтобы сунуть под голову, куртки. Да и вместо постели был спальник, в общем чувствовалась нехватка пресловутой романтики. Рокэ просто смотрел и знал, что смотреть будет каждое утро. Когда Рокэ очнулся от дремы однажды рядом со своим парнем, просыпавшим любовный угар жаркой ночи, он с тщеславной усмешкой сосчитал отметины — Дикону они нравились, так что Рокэ оставил довольно. Когда герцог Алва как-то раз отверз очи и взглянул на своего беспомощного врага и строптивого оруженосца, прикорнувшего в кресле — то долго смотрел, гадая, что сулит ему это лицо, веки с девичьими ресницами и упрямые складки рта. А потом поднялся и зачем-то стал стягивать с юного оруженосца сапоги, улыбаясь при том, чуть ли не как влюбленный дурак. Ричард Окделл лежал у подножия старого валуна из красного, в прожилках, гранита. На виске у него запеклась корка крови, и попытка подняться заставила Ричарда охнуть — и снова устало откинуться. — Ребра? — уточнил Рокэ, распахивая на том куртку — не модную туристическую, а украденную у любовника форменную с ярко-рыжей эсперой эмблемы. — Я тебе должен кружку, каро. — Монсеньор? — отозвался Дикон невпопад. Рокэ замер. Иногда он гадал — что изменит в Ричарде память? Первыми изменились глаза. Взрослые и больные, они были намного старше, чем положено в двадцать три года, прожитые, в общем, счастливо. Много старше, чем также положено было в неполные двадцать — как бы жизнь ни была прожита. — Монсеньор, — сказал Ричард, — я знаю. Не вините нас больше. Мы помнили, долго помнили, что к Излому Ракан должен быть в Талигойе и править. Мы забыли зачем, мы не знали, что зовем королем не того, но мы помнили, что это важно для спасения нашей страны. Отец спрашивал Эсперадора, Орден Истины... Я теперь знаю, что он прочел в письме. Не вините, простите нас, Рокэ... Ричард взял его за руку, попытался прижаться к пальцам пересохшим от жажды ртом. — Перестань, — рявкнул Алва. Грязно выругался и полез в свой рюкзак за флягой. — Дор Алваро является главой семейства и, насколько ты знаешь, здравствует. Хочешь лобызать руки, отправляйся к нему. Он обрадуется. Губы Ричарда дрогнули: — Я все думаю про эту кружку. Ты ее ненавидишь, а я не понимал почему. Рокэ развинтил фляжку и поднес ее к Дикову рту: — Что ж, теперь отомщу. Я уже подобрал цитату. — Рокэ? — Каро! Он вернулся к осмотру помятых — или сломанных — ребер. Точно, ребра, ключица... — Твой приятель паршиво спасал тебя. — Он сдержал собой целый обвал, — пробубнил Ричард, словно обидевшись, — в прошлый раз ему не хватило сил, а теперь хватит. Больше горы не будет трясти, они пообещали. — Где там уже кошкин отряд? Ведь сказал же им собираться, — Рокэ бросил взгляд вниз. Снова сунулся в свой рюкзак, не сумел найти рацию, снова выматерился — Дик из-за этого неожиданно разулыбался. Рокэ вынул сигналку. — Ну, я же обещал или нет? — смущенно пробормотал он. — Рокэ... — Вот, что, юноша, вы обезвожены, сильно ранены, никаких разговоров, и это приказ. Дикон слабо хихикнул и ойкнул: — Слушаю, монсеньор. И нарушил приказ в тот же миг: — Я не лгал. Я любил тебя всегда, Рокэ, — в серых, больше не юных глазах была честность, упрямая, окделльская, — даже когда тебя ненавидел. — У меня для тебя есть подарок. Но для этого нужно спуститься, — сиплым голосом ответил Рокэ. Солнце скрылось за горизонтом, погрузив Кэртиану во мрак, и ракета над Вепрем зажглась яркой рыжей звездой, указующей путь. И они возвратились домой.