С искренними пожеланиями

      В комнате, полной искусства,

Я бы смотрел на тебя.

Амари Мерсо

      Болтон крутит письмо в руках, изучая конверт. Плотная, пожелтевшая бумага, она пахнет старинными книгами, лёгким, чуть колким парфюмом и чаем; шероховатая, но приятная на ощупь. Посередине ярким пятном упал красный сургуч. Приглядевшись, Болтон разглядывает на нём нечто, похожее на змея, проткнутого длинным мечом. Сургуч блестит на свету, маняще и тревожно.       Неспеша, он аккуратно распечатывает конверт и выуживает из него письмо. «Немаленькое,» — невольно скользит мысль, когда Болтон разворачивает его. Бумага тоже желтоватая, мягкая, а слова написаны от руки чёрными чернилами. Болтон неопределённо хмыкает. Строки словно под линейку, а почерк ровный и размашистый, чисто аристократический, почти каллиграфический, однако есть в нём что-то от хаоса, лёгкой дерзости, пронзающего вызова — может быть, буква «В»?       Хотя, скорее, она просто больше бросается в глаза.       Болтон кладет письмо на стол, не спеша опускается на стул, тянется за тряпочкой, протирает очки и как-то тяжко вздыхает. Мыслей в голове то слишком много, что те вьются-вьются и, изнемогая, бьются о стенки черепной коробки, то их нет вовсе, что внутри царит лишь звенящая тишина, поглощающая уши. Невольно поднимает глаза и видит в окне лишь бездную синеву надвигающейся ночи, мерцающие огни домов.       Прохрустев напоследок шеей, он всё же берётся за письмо.       «Добрый вечер, мистер Болтон».       Иного и ожидать не стоило. Он откидывается на спинку стула и раскрывает письмо получше, ещё больше обращая его к свету.       «Надеюсь, я несильно отвлекаю Вас. Прошу, не волнуйтесь. Разыскать Ваш адрес заняло время, однако надеюсь, что Вы не будете очень строги к моей бестактности».       Ему даже хочется усмехнуться. Дерзость дерзостью, но, будь он помоложе, сейчас бы точно поседел от ужаса и тревоги. Однако сейчас в нём из самой глубины начинает искриться что-то неясное, толика предвкушения пленяет его.       «Помните нашу первую встречу? Признаюсь, что не могу выкинуть её из головы. Наш разговор продлился недолго, однако не могу забыть, что Вы по достоинству оценили наш тогдашний напиток и признались в своём любопытстве. Не примите за дерзость: я подумал, что подобный подарок будет Вам приятен».       Подарок? В такое время при таких обстоятельствах? Болтон вскидывает брови и переводит глаза на коробку — она хорошо опечатана, сделана из чёрного плотного картона и имеет свой особый вид. Однако он пока не спешит вынимать её содержимое.       «В посылке три коробки, и в каждой лежит чай из моей коллекции. Можете проверить лично, но я клянусь честью своей фамилии, что никакого подвоха нет».       Чай? Болтон даже замирает на мгновение — невольно вспоминаются все путешествия в Европу, вернее, в Англию, и в груди поселяется какое-то щекочащее чувство. Дежавю. Нечто похожее он испытывал, сидя в темном, изящно с ноткой сдержанности выполненном кабинете. Хоть и в Англии того времени предпочитали больше резного, чем прямых линий, всё в нём дышало этой английской аристократией, словно действительно он вернулся туда, на пару веков назад.       Заинтересованный, он всё же приподнимается и кладёт коробку себе на колени. Внутри, среди мягкого бумажного наполнителя, действительно лежат три коробки. Болтон достаёт самую левую.       «В первой коробке лежит тот чай, что мы пили тогда. Это Дарджилинг, неизменная классика, «чайное шампанское», особенно ценится в Великобритании. Правда с ним придется немного повозиться: заваривайте при 90-95 градусах и дайте немного настояться. Перед вами второй сбор, он более крепкий и насыщенный, нежели первый, больше похожий на улуны».       Глаза бегают по тексту. Болтон коротко улыбается, но лишь на миг перед тем, как аккуратно открыть коробку. В нос бьёт насыщенный, но не навязчивый аромат — Болтон может уловить нечто медовое, ореховое и фруктовое. И что-то ещё, что-то знакомое и вертящееся на языке, однако досадливо неуловимое. Он вдыхает особенно глубоко ещё раз. Да, это действительно тот чай, что они пили в прошлый раз.       «Надеюсь, он Вам действительно понравился, а не Вы предпочли слукавить из вежливости. В таком случае, вынужден признать, вышло очень правдоподобно, Мистер Болтон».       Снова усмехается. Невольно хочется заверить — лукавства не было.       Он откладывает коробку в сторону, перед этим закрыв её, и берётся за следующую — ту, что посередине. Он удивляется про себя, обнаруживая её гораздо увесистее.       «Во второй коробке находится Лу Гу Лао Ча Ван — Улун восемнадцатилетний. Имеет специфический, но мягкий вкус. Надеюсь, вы не против табака — чай отдаёт им, орехами, имеет сливочные ноты и шоколадное послевкусие».       От длинного названия у Болтона на миг порябило в глазах. Слегка нетерпеливо он открывает крышку и видит скрученные листья выцветшего тёмно-зелёного, почти коричневого цвета; вдыхает аромат и замирает: дымчато, действительно отдающе сигарами и даже чем-то похожим на курагу. Болтон поджимает губы и снова обращается к письму.       «Надеюсь, что подобный эксперимент придётся Вам по вкусу. К слову, если решите переложить чай в другую ёмкость, выбирайте керамику, так он точно сохранит все свои достоинства. Изначальная коробочка керамическая, потому сейчас Вам не придётся беспокоиться об этом».       Как любезно, невольно думается. Болтон с особой аккуратностью закрывает коробочку и ставит её на стол. Та отдаётся громким стуком по дереву.       Чуть ерзая на стуле, он ставит коробку удобнее и достаёт последнюю коробочку. На ней изображён красивый серебрянный дракон.       «В третьей коробке хранится Лун Цзинь, или же Колодец Дракона. Это зелёный чай с насыщенным сладким ароматом, нотками тыквенных и подсолнечных семян. Удивительный китайский народ — они всем сердцем любят его; настолько, что он считается национальным напитком. Готовый же, он приобретает цветочные нотки».       Болтон не перестаёт удивляться. Открывая крышку, он даже невольно не строит ожиданий.       Аромат оказывается действительно сладким, отдающим чем-то растительным, даже землянистым. Неясное чувство: что-то сосет под ложечкой… Да, он помнит этот запах. Китайцы действительно любят этот чай. Аромат приятный, его можно даже ассоциировать с домом чем-то не слишком сложным, но особым, вот почему, вероятно, это национальный напиток.       «Что ещё удивительнее, Колодец Дракона меняет свой вкус и аромат с каждым новым проливом. Для кого-то он медово-ореховый, для кого-то освежающий со сливочным профилем, для кого-то сладкий, отдающий листами нори».       Это тоже правда. Он давно не был в Китае, однако помнит, как отмечал про себя подобную странность. Как он гадал, каким чай будет на этот раз и неясно отчего. Теперь всё встало на места.       «Хочется узнать, каков он будет для Вас».       Болтон задерживает взгляд особенно долго на этих строчках. Не то вспоминая, не то в принципе залюбовавшись изящно выведенными буквами.       Честно говоря, он сам не не помнит, чем чаще всего ему отдавал Лун Цзинь. Он делает про себя пометку.       «Письмо уже затянулось, прошу прощения, однако, к сожалению, большее не смогу вам рассказать. По крайней мере, здесь. Если вы пожелаете, можете в любое время заглянуть ко мне на чашечку чая. И в этот раз Вам не придётся пробираться незаконными путями.»       Болтон задумывается. Приятное чувство в груди сменяется неким беспокойством, волнением, чем-то тянущим из самого нутра. Он устремляет взгляд в стену, потом снова перечитывает абзац, и снова в стену.       «С искренними пожеланиями, Ваш новый знакомый, Генри Лэмбтон».       Генри Лэмбтон… Безусловно, имя ему знакомо, он лично искал информацию о нём. Однако Лэмбтон — фамилия как не давала покоя, так не даёт и до сих пор. Что-то знакомое, что-то копошится под волосами, вот-вот появится, всплывёт вновь…       Вспоминается! Английский фольклор. Душа после этого успокаивается. Возможно, стоит заглянуть и туда.       Болтон широко зевает и откладывает коробку на стол к остальным. Однако письма из рук не выпускает.       Особая, ленивая сонливость тяжёлым одеялом навалилась на него. Приглушённый тёплый свет скромной комнаты склоняет его голову к плечу, однако Болтон упрямо держит глаза открытыми и бегло пробегается вновь глазами по строчкам. Он вдруг вдыхает особенно глубоко, словно защемило грудь или он забыл это сделать в прошлый раз, и читает вслух: «С искренними пожеланиями, Ваш новый знакомый, Генри Лэмбтон».       Генри Лэмбтон — снова вторит у себя в голове. На языке имя звучит сухо, но фамилия словно смягчает, смачивает это. Болтон хмурится в недоумении, отчего он так зацепился за это. И в целом за письмо.       Он садится ровнее, невольно прохрустывая шеей и плечами, и суетливо ищет по ящикам — внезапно тело обрело особую лёгкость. В конечном счёте Болтон выуживает из стола бумагу и листок.       И замирает.       Он собирается писать ответ? Бумажным письмом? В ХХI веке? Он поджимает губы, хмуря брови, пока не сводит их к переносице от внезапной головной боли. Болтон разминает виски и приподнимается.       Пожалуй, он действительно заработался, что от напряжения разболелась голова. Болтон делает уже привычную заметку про себя, что стоит быть аккуратнее и учтивее к себе, однако где-то в глубине души понимает, что в очередной раз её не выполнит. Но что же может значить письмо? Болтон и подумать не мог, что та встреча обернётся чем-то подобным — подарок дорогой, даже неприлично дорогой. Явная заинтересованость. Желание развеять скуку? Втереться в доверие? Флирт? Болтон вдруг задумывается: а как должен выглядеть флирт? И досадливо отмечает, что вообще не смыслит в этом вопросе ничего. Затруднительно. Что делать? Промолчать? Можно ли будет считать это невежеством? А чем это невежество может обернуться? Насколько безумен Генри Лэмбтон, или всё же он в ясной памяти и рассудке, что не станет входить в ярость из-за подобного? А если отвечать, то что писать? Поблагодарить и отмахнуться? Или же…       Вдруг обнаруживает себя на стуле, сидящим за столом при свете тусклой лампы. Снова. Болтон поднимает глаза и видит стоящий чайник, накрытый тканевым полотенцем, открытую коробку чая и всё те же ручку с листом. Знакомый цветочно-ореховяй запах мягко щекочет ноздри и навевает недавние воспоминания.       Что ж, похоже, выбор сделан.       Болтон берётся за ручку и в неуверенности сжимает её, не рискнув даже коснуться бумаги. Что писать? Болтон подпирает кулаком щеку, и жёсткая щетина чуть колет кожу, слегка отревзляя. Ручка мерно постукивает по столу.       Бездна за окном стала вовсе непроглядной. А огни потухли один за другим, подчиняясь власти ночи.       «Здравствуйте, Генри Лэмбтон.       Вы верно отметили собственную дерзость в своём письме. Но я не держу Вас зла. Даже наоборот, меня взбодрила Ваша выходка.       Подарок впечатляющий. Я действительно оценил Ваши старания, благодарю. Признаться честно, я пишу это письмо за кружкой присланного Вами чая. И нет, я не слукавил в нашу первую встречу.       Вы действительно умеете интересно рассказывать, я, признаюсь, увлекся за чтением Вашего письма. Колодец Дракона оказался мне знаком, благодаря Вам, я, наконец, смог узнать о нём побольше. Меня это очень порадовало.       К сожалению, мне нечего дать Вам взамен. Не совсем уверен и в том, что Вы нуждаетесь в этом. Однако… У меня в данный момент и в ближайшие дни, возможно, недели вряд ли найдётся время для личной встречи. Не принимайте на свой счёт. У меня есть срочные незавершённые дела.       Но хочу сказать, что переписка меня увлекает и тратит совсем немного времени и сил.       Ещё раз от всей души благодарю за подарок. Надеюсь, что Вы в порядке и переписка развеет вашу скуку.       С наилучшими пожеланиями, ваш новый знакомый, Юрий Болтон.       P.S. Колодец Дракона для меня отдаёт молодыми побегами и медовыми орехами. Теперь же мне хочется узнать, как он ощущается для вас.       P.P.S. Мне любопытно узнать ещё о чём-то, что нравится вам. Что вы думаете об искусстве таком, как театр, живопись и скульптура, литература и архитектура? Или же вы предпочитаете нечто более массовое, будь то кинематограф, к примеру? Не волнуйтесь, и я вас тоже не оставлю без интересных рассказов».

***

      Болтон вымученно зевает и поправляет съехавшие на нос очки. Усталость насыщенного дня сковывает тело, что то начинает клониться к земле. Лестница кажется особой пыткой, и он на мгновение останавливается перед ней, собираясь с силами. Тяжёлый вздох слабо помогает улучшить положение.       Оглядывает подъезд, вдыхая давно знакомый запах затхлой сырости. Даже навевает воспоминания, и он бы подумал об этом ещё, если бы не бумага в почтовом ящике. Болтон жмурится и снова открывает глаза, проверяя, не замылилось ли зрение, однако бумага действительно светлым выделяющимся краем торчит из его почтового ящика. Вместе с аккуратно вставленным нежного красного цвета тюльпаном.       Сонливость чуть сходит. Болтон подходит ближе и достает, как оказывается, письмо во всё таком же пожелтевшем конверте с тёмно-зелёной сургучной печатью. Чуть повертев его в руках, Болтон прячет письмо во внутренний карман и спешно поднимается по лестнице.       Квартира встречает его мраком и ненавязчивым приятным теплом, лёгким запахом пыли. Болтон включает свет, скидывает с себя плащ вместе с обувью и шагает внутрь дома, на кухню.       Как-то неумело и даже нервозно он распечатывает конверт и чувствует, как нечто бурлит в нём из самой глубины. Пальцы не слушаются и чуть не роняют письмо — внутри перекатывается что-то твёрдое. Болтон сдерживается от тихой брани и всё же достаёт письмо из конверта.       Только тогда он ощущает запах всё тех же духов, старых книг и чего-то ещё, едва уловимого, но всё же приятного. Бумага всё такая же приятная и жёлтая, чернила — чёрные, а почерк — стройный и размашистый. Конечно, ошибки быть не могло изначально, но отчего-то Болтон шумно сглатывает вязкость и, чуть поумерив пыл, опускается на стул.       Однако читать сразу не решается. Он разминает пальцы, и те звонко хрустят, разрезая тишину квартиры, а после снова поднимается. Тянется к шкафчикам, что противно скрипят, когда их открываешь, и достаёт уже знакомую коробочку.       Пока у него есть время привести в порядок усталый разум. Болтон дышит ровно, глубоко, вдыхая носом и выдыхая ртом. Тело слегка расслабляется, однако всё ещё ноет от усталости. Болтон вздыхает вновь и сосредотачивается на мыслях: пока рано о чём-либо думать, думать надо после прочтения, а сейчас это ни к чему. Подобные размышления постепенно действительно усмиряют взбушевавшийся поток, а тем временем на столе оказывается чайник, накрытый всё тем же тканевым полотенцем, и большая белая (на самом деле, нет, потому что Болтон ленится тщательно отмыть её от чайных следов) кружка.       Он снова опускается, почти падает, в кресло. Волнение вновь нарастает, и Болтон хмурится: подобного не случалось очень давно. Подобного волнения нет даже в минуты опасности, что говорить про обычное существование. Хотя можно ли назвать его жизнь обычным существованием это тоже хороший вопрос.       Он потирает переносицу и собирается с силами. Собственно, он позволил этому случиться, поэтому он будет нести за это отвественность. По крайней мере, чтобы наконец хотя бы прочитать злосчастное письмо.       «Здравствуйте, Мистер Болтон».       Руки дрожат, и Болтон раздражённо вздыхает. Он упрямо не хочет думать об этом, прикрывая глаза, на мгновение сбегая в темноту.       «Я очень рад, что Вы всё-таки ответили на моё письмо. Ещё больше я рад тому, что Вы оценили мой подарок».       Болтон сжимает бумагу между пальцев. Он ждал ответа.       «Отвечая на Ваш вопрос: Колодец Дракона для меня терпкий и сливочный».       Болтон тихо усмехается. Невольно становится интересно, как сочетаются терпкость и сливочный вкус. Он задумывается, поднимая глаза к потолку, но тут же возвращается к реальности. Подумает об этом потом.       «Не стоит волноваться, мне не нужно от Вас ничего. Кроме, не сочтите за наглость, переписки. Мне действительно доставляет удовольствие Ваша компания, мне льстит, что Вы всё же нашли время для ответа».       Болтон спешно наливает чай в кружку и неясно для чего мешает его ложкой, словно бы там есть сахар. Та звонко стучит по стенкам, с каждым ударом звоном колокола приводя мысли обратно в порядок. Аромат снова напоминает о тёмном кабинете и любопытном блестящем взгляде.       Наверное, будет наглостью спросить о шраме. Думает невольно, и давнее любопытство снова копошится где-то внутри.       «Вы ведь хотели узнать обо мне больше? Признаюсь, это было неожиданно, но я утолю ваше любопытство. Надеюсь, что вы сдержите своё слово.       Литературой я увлекался раньше, но сейчас она мне наскучила. Если можете что-то порекомендовать, с удовольствием послушаю.       В юности я увлекался антиутопиями, однако после так ими пресытился, что даже думать не могу. Не могу выносить любые основополагающие мотивы антиутопий в произведениях.       Из того, что припомню, сейчас могу отметить:       «Король Лир» Шекспира. Незамысловатая, но печальная история, вполне в его духе. В детстве много думал о ней, даже рисовал образ несчастной Корделии. Каждый раз он получался разный, но всё такой же печальный».       Шекспир… Болтон, пожалуй, не совсем этого ожидал. Он вспоминает «Короля Лир», и в голову лезут догадки, однако он решает повременить и с этим.       «Собор Парижской Богоматери» Гюго. С самой юности не выношу это произведение. Омерзительная история про уродливого страдальца, гнусного фанатика и напыщенного военоморда. И трагическую судьбу глуповатой девчонки, на которую они положили глаз. Несмотря на название, ничего святого в этой книге нет. Безусловно, присутствуют и другие сюжетные линии, однако на них не хочу даже распыляться. Прошу прощения за свою критичность».       Действительно, критично, думает Болтон, однако лишь пожимает плечами и отпивает большой глоток чая.       «Принц и Нищий» Марка Твена. Прочитал примерно в двенадцать лет и с теплотой вспоминаю по сей день. Хоть и концовка слегка слащава».       Догадок становится всё больше. Болтон потягивается на стуле, разминая затёкшие мышцы. Любопытно, где рос Генри Лэмбтон с такой-то фамилией.       «Портрет Дориана Грея» Уайлда попал мне в руки примерно лет в пятнадцать. Я читал его взахлёб, но ближе к концу отчего-то бросил. Я не дочитал его до сих пор, хотя имею положительное мнение. У меня есть особое издание «Портрета…», однако оно лишь стоит на полке и радует глаз.       В самом детстве моей любимой книгой была «Алиса в стране Чудес», как бы тривиально оно ни было».       Болтон улыбается. Слышать про «Алису в стране чудес» после «Портрета Дориана Грея» весьма забавно. В голове невольно предстал образ мальчика с огромной книгой с белым зайцем на обложке.       «Из русской классики могу отметить лишь «Братьев Карамазовых», лишь потому, что у меня жутко болела голова от этой книги. Особую, сложную для восприятия форму Достоевский точно умел воссоздать.       В целом к русской классике я ровен. Удивительно, как искуссно люди могли показывать свой быт, обнажая собственное несчастье. На протяжении долгих веков. Всё-таки трагедия русского народа неизменна».       Болтон хмыкает. Возможно, рос в России, а может, в смешанной среде. Выводы делать сложно, однако любопытство всё нарастает, и Болтон хрипло прокашливается.       «Я бы хотел рассказать больше, однако письмо выйдет уж слишком большим. Но не могу не сказать вам про театр. Постараюсь кратко.       Меня очень привлекает история итальянского театра, вернее, концепция Дель Арте. Сюжет прост, даже примитивен, глуп, но как же хороши образы и маски. Поразительно, как лишь харизма и импровизация актёра могла спасти абсолютно провальный спектакль. Мой любимый герой — Арлекин».       Болтон отпивает ещё чая и снова пробегает глазами по строчкам. Дель Арте… Да, он припоминает такой. Импровизация действительно впечатляющая, ему даже довелось видеть его вживую во всей красе, хоть и мельком. Хочется сказать обо всём вслух, однако Болтон вспоминает, что письмо неспособно ответить. Руки ломит от желания начать писать ответ, но он решает всё-таки дочитать до конца.       «Балет завораживает, однако, стыдно признать, я порой могу задремать на нём. Опера же с самого детства вызвала у меня мурашки и захватывала дух, однако сейчас я подостыл к ней. Вместе с комедией масок мне очень нравится театр кукол и пантомима. А вот на мюзиклы я не хожу почти никогда: достойный ещё стоит постараться найти».       Любит театр… Болтон сам не припомнит, когда был в последний раз, однако определённо не отказался бы сходить. Он тяжко вздыхает.       «Хочу отметить японский театр Ноо. Уморительно, особенно чисто традиционный. Однако весь интерес убивает плохая слышимость и сценарий, что выдают зрителям — совершенно никакой интриги. Однако могу похвалить, японцы и в игре весьма педантичны и системны, гибки и плавны».       Японский театр… Болтон знает лишь Кабуки, основанный как раз на гриме, а не на масках. Ногаку — более ранний японский театр, Болтон видел его упоминания, хотя сам мало что знает. Генри Лэмбтон ещё и разбирается в искусстве, хоть и весьма выборочно, однако… Болтон встрясывает головой и морщится от лёгкой боли. Стоит быть полегче.       «Но как же вычурны французы в своей игре. Сколько пылкости и пафоса в образах, речах и движениях. Романтичный народ, что уж сказать, но играют действительно убедительно, хоть иногда и забавно от их чрезмерной экспрессии».       Болтон усмехается. Он помнит, как доводилось в очередном путешествии наблюдать за выступлением, и чужое описание действительно хорошо описывает это зрелище. Как рыдал тогда юный актёр и ахала девушка ещё младше него — самой сути сюжета Болтон уже не вспомнит ни за что, но это зрелище хорошо отпечаталось в памяти. Вероятно, современный театр сохранил подобные тенденции.       Посетить театр хочется ещё сильнее.       «Касаемо живописи, хочу отметить Айвазовского. Романтика моря меня пробирает до мурашек, буду честен. Его картины дарят мне душевный покой».       Болтон понимающе кивает. Море… Неописуемо, величественно в своём бесподобии. Особенно если не знать в подробностях, на что оно способно. Однако он всё равно мечтательно рисует пальцем по столу нечто, похожее на волны, подперев кулаком щёку. Кончик носа покалывает фантомный запах морской воды, водорослей и прогнивших досок; на коже оседает щекотливый след игривого ветра; в глубине раковины бьются гребни о дерево, шурша и всхлипывая. Как давно он не предавался воспоминаниям…       «Если говорить о музыке, то простая классика приводит мысли в порядок. Я несильно разбираюсь в ней, признаюсь, однако могу отметить 5 Симфонию и 14 сонату для фортепиано (если не ошибаюсь, Бетховен), «Игру воды» Равеля.       Касаемо поп-культуры. Я не могу сказать, что погружён в неё, однако слежу за выходящими фильмами и порой книгами, пусть и краем глаза. Касаемо кино, я не имею широкую фильмографию. В целом я весьма отстранён от этого, однако порой возникает желание посмотреть хороший фильм. К сожалению, мне не у кого спросить рекомендации.       Помимо культуры, я имею страсть к прогулкам, особенно вечерним. Пройтись пешком по набережной или окраине, где про стираются поля и чётко виден горизонт. Знаете, я думаю, что стоит находить романтику и в самых простых вещах.       Если Вы не будете против, мы можем пройтись вместе.       Что же предпочитаете Вы? Буду ждать вашего письма.       С глубоким уважением, Генри Лэмбтон».       Болтон рвано выдыхает, наконец набирая воздух в лёгкие. Он перечитывает снова и спешно запивает внезапный ком в горле — чай обжигает изнутри, проникает в самую глубину, помогая собраться.       Выходит… Его пригласили на свидание. Он нервно хохочет, прокручивая пульсирующую мысль в голове, и откладывает письмо, дабы обдумать прочитанное.       Всё так странно и спонтанно. Он не мог и подумать, что простое предупреждение может обернуться подобным образом. Однако… Страха нет. Чуткая интуиция молчит, так смирно, что едва верится.       Это не значит, что он не припасёт в кармане ствол, но всё же.       Болтон снимает очки и надавливает на усталые глаза. Широко зевает и обессиленно обмякает на стуле. Эмоции словно выкачали последние силы, и он тяжко вздыхает, не переставая думать.       Что он теряет? Возможно, время, но, ха-ха… Забавно. Безопасность? Влиятельный и богатый человек действительно может быть опасен, однако если быть достаточно проворным… Вряд ли это обернётся чем-то непоправимым. Силами? Если верно распределить дела и выкроить целый день, то это не так критично. А это, в принципе, возможно…       Болтон находит себя уже за подбором подходящей даты. Усталость снова накатывает, спина неприятно щемит, а плечи просто отваливаются. Голова тяжёлая. Наверное, всё же стоит отложить до завтра…       «Здравствуйте, Генри Лэмбтон.       Благодарю Вас за столь богатый ответ. И за бледно-красный тюльпан. Не стоит извинений, мне нравится читать длинные письма.       К сожалению, я не обладаю таким же красноречием, потому надеюсь, что мой ответ не покажется Вам уж слишком сухим.       Если говорить о литературе… Честно признаюсь, что прямо сейчас не припомню особенно запавшие мне в душу книги. Я питаю особую любовь к книгам с особым психологизмом, человечностью во всех её проявлениях, а также исторические сюжеты, порой мистику и детективы. Из более известных авторов могу назвать Стивена Кинга и Чака Паланика (лишь некоторые его работы), Осаму Дазая, из менее — Фабио Воло. К примеру. Я, к сожалению, уж давно не притрагивался к литературе даже в своей памяти, потому мне сложно назвать что-то ещё. Возможно, я дополню позже.       Также в юности я очень увлекался комиксами. И «Алиса в стране чудес» была моей любимой книгой в детстве.       Меня слегка удивила Ваша страсть. Театр действительно удивителен, я понимаю, почему Вы так восхищены. Там я тоже давно не бывал, что желаю исправить. Вы упоминали французский театр, я хочу сказать о немецком. Меня поражает слаженность немцев каждый раз. То, как они стремятся к взаимопониманию в обществе, — безусловно, похвально. Однако порой им на мой взгляд, не хватает изящества. Меня в особенности впечатляет также русский театр, особый подход в любую эпоху. Правда, печальна судьба многих актёров, что не смогли жить по-прежнему.       Если говорить о живописи… «Звёздная ночь» Винсента Ван Гога всегда вызывала во мне оосбые чувства. «Демон сидящий» Михаила Врубеля — голубой пронзающий взгляд юноши до мурашек, не могу забыть эту картину. Хочу отметить также неоклассицизм, не столько в своей сути, сколько в форме выражения. Приятные цвета, текстура гладкая, мягкая, словно продавится от одного лишь взгляда. Мне нравится в большей степени само изображение. Хотя, безусловно, античные сюжеты имеют и свою прелесть. А работы Ивана Айвазовского действительно впечатляющие.       Было время, когда я особенно увлекался классической музыкой. Ваш выбор произведений достойный, я же хочу отметить двух композиторов — Клода Дебюсси и Фредерика Шопена (И «Струнный квартет соль минор», «Фантазия фа минор»). Из более современного мне всё ещё очень нравятся советские рок-группы 80-х годов.       В фильмах я неплохо просвящён. Отчего-то в юности меня очень интересовали фильмы про психонестабильных людей. В своё время «Молчание ягнят» очень сильно впечатлило меня, после фильма я прочитал взахлёб все книги и ещё долго не мог забыть эту историю. В стрессе мне помогали американские боевики — хорошо снимали напряжение. Я уже говорил, что питаю слабость к трогательным человечным историям, так вот «1+1», как перевели в российском прокате, «Форрест Гамп» (с него я, честно признаюсь, и смеялся от души), «Шоу Трумана» (мурашки пробирали меня почти до дрожи), «В погоне за счастьем» (дети и родители — одна из самых душещипательных тем для меня) — первое, что мне приходит в голову. Тяжело выбрать что-то любимое, но это определённо хорошие картины, пусть и очень известные. Хочу сказать ещё об «Однажды в Америке», это уже не такая трогательная, больше увлекательная, хоть и смецифичная история, требующая терпения.       Если желаете, могу лично порекомендовать Вам что-то. С пятницы по воскресенье этой недели я буду свободен. К тому времени я сам успею что-нибудь подобрать.       Благодарю ещё раз за письмо. Было очень интересно почитать о Ваших вкусах и предпочтениях. Буду ждать Вашего ответа.       С уважением и наилучшими пожеланиями, Юрий Болтон.       P.S. Классическая литература: «Судьба человека» Михаила Шолохова. В детстве также очень любил «Робинзона Крузо» Даниэля Дефо (Как же я расстроился, когда узнал, что прототип главного героя действительно сумел выжить, но не сохранить рассудок). Из более современного хочу сказать о «Лангорьерах» Стивена Кинга как о книге, которая порой пугает меня до сих пор. Прочитал её спонтанно и периодически она всплывает у меня в памяти до сих пор. «Колыбельная» Чака Паланика. Моё невезение в том, что я попадаюсь на жуткую мистику, когда хочу почитать что-нибудь психологическое. Однако нисколько не жалею».

***

      Пожелтевший конверт. Пышный, благоухающий бутон белой гортензии. Нежно-голубой сургуч. Резкие, слегка скачущие строки:       «Пятница этой недели. 16.00. Набережная.       В нетерпеливом ожидании и с лучшими пожеланиями, Генри Лэмбтон».

***

      Яркое красное пятно, словно небрежным, может, случайным, мазком особенно сильно выделяется на фоне темного коридора. Под ним светлый, почти прозрачный сосуд таким же пятном, только более сдержанным, стоит, словно лежит на холсте. Рядом — всё тот же мужчина. С письмом с руках. — Дядя? — Болтон вздрагивает и поднимает голову. Егор, в недоумении склонив голову, смотрит прямо на него пытливым взглядом. Его зелёные глаза, кажется, поменяли оттенок, однако остались такими же яркими. Болтона это неописуемо радует. Егор постепенно восстановился после пережитых ужасов, потому видеть его таким снова — настоящая награда. — Эй, дядя?       Болтон снова вздрагивает. В последнее время он особенно задумчивый. Он медлит несколько мгновений, отчасти неловко слегка сминая бумагу в руках, перед тем, как отозваться: — Да, Егор? — Ты в порядке? — Да, я в порядке. Почему спрашиваешь? — Просто ты… Как-то изменился в последнее время. Ходишь, словно не в этом мире, я подумал, может тебя что-то беспокоит? — Нет, не стоит волноваться. Всё хорошо. — Ага… — Егор поджимает губы. Мнётся — всегда так делает, когда ощущает неловкость. Явно хочет сказать что-то ещё. — А откуда у тебя… это?       Болтон ждал этого вопроса. Однако, что удивительно, не подготовил чёткого ответа.       Красная роза в вазе и письмо выглядят и правда неоднозначно. Егор забавен в своей неловкости, пока мнёт край футболки, всё ещё глядя на него. Болтон догадывается, какие мысли крутятся у него в голове, но предпочитает не думать об этом. Всё-таки племянник несильно изменился за всё это время — убеждается в который раз. — Мне подарили. — Подарили… — задумчиво тянет и вдруг вздрагивает. — Что подарили? Ого, — Джон замирает около Егора. Из-под очков не проследить взгляд, однако Болтон и так знает, что он посмотрит сначала на цветок, а после на него и письмо в его руках. — Пф, миллиардер и дарит лишь одну розу? — Джон. — Мне не нужны букеты.       Болтон лишь двумя пальцами обхватывает голый тёмно-зелёный стебель и выуживает одинокий цветок из вазы. Он прокручивает его, и бутон неспешно переворачивается, горделиво раскрывая ещё сильнее крупные лепестки, и глубокий оттенок — кроваво-красный — сияет в серости дома. Её цвет однородный, благородный, лишь слегка затемняющийся на самых краях изящной каймой. Обилие лепестков закручивается, словно гипнотизирует, заводит спираль, вот-вот засочится, закровоточит — кровью венозной из глубины, густой и почти чёрной, и та стечет по нежным лепесткам и закапает на пол.       Болтон зачарованно вздыхает. — Мне достаточно мыслей о том, как она выбиралась.       Джон закатывает глаза, а Егор кладёт ему руку на плечо. Болтон бы усмехнулся и снисходительно посмотрел на них, если бы его внимания не пленили мысли и та самая роза.       — А это что? — Джон кажет пальцем, и Болтон отзывается лишь спустя несколько мгновений. — Это? Это письмо. — Я вижу, что это письмо. Вы что, в восемнадцатый век играете? — Джон, — почти отчаянно тянет Егор и недовольно складывает руки на груди. — Да чего ты, тебе же тоже интересно! — У нас есть телефоны, если тебя интересует, Джон, — терпеливо отвечает Болтон. — А если вас интересует письмо… — он переводит взгляд на бумагу и коротко улыбается, — это стихи. — Стихи?! — Верно. — То есть вы хотите сказать, что Лэмбтон пишет вам стихи?! — Джон закашливается от неожиданности, и Егор хлопает его по спине. — Да именно так, — Болтон снова берёт письмо в руки и бегло ведёт глазами по строчкам. — Я понимаю, что вы беспокоитесь. Однако не стоит. В крайнем случае, я смогу за себя постоять. — Дядя… — Не волнуйся, Егор. Я всё ещё осторожен. Егор поджимает губы, но всё же со скрипом кивает в знак доверия. Джон фыркает, но ничего, к удивлению, не говорит.       Болтон кладёт письмо в конверт и прижимает к груди, вместе с розой неспешно направляется к себе. Скрипят тихонько половицы под взволнованными шагами. Ступеньки идут одна за другой.       Он опускается на стул. Откладывает конверт и бережно опускает цветок на стол. В подвале всё так же пахнет пылью, антиквариатом и чем-то ещё — Болтон называет это запахом от портала. Тот величаво возвышается неподалёку, но Болтон не смотрит на него, а наклоняется к нижним ящикам стола. Скрип. Массивная книга плавно опускается рядом с розой.       Раскрываются страницы. А на них — цветы, сухие и застывшие в потемневшей вечности розы. Болтон листает книгу, и видно всё больше сухих бутонов и скромных надписей сверху — дат, написанных сдержанным, ровным, прямым почерком, лишь местами слегка островатым на «7» и «4». Болтон улыбается, ласково поглаживая лишь пальцем край пожелтевшей бумаги и переворачивает страницу.       Он отводит глаза и снова видит ещё свежую, не утратившую ни доли свежести розу. Она благоухает и самолюбиво красуется, даже лежа на жёсткой деревянной поверности стола.

***

      Тихо.       Тихо до глухого треска молчания. Не привычной звенящей тишины, а чего-то спокойного, потрескивающего в самой глубине ушной раковины. Вдыхая запах крепкого кофе, он ощущает каждым сантиметром кожи это утро, так живо и реально, что едва верится. Он давно бросил курить, но эффект так похож, что он привычно пытается различить среди кофейных нот табачные, однако не может.       Мысли утекают за крышу высокого дома вдалеке, минуя слабое отражение. На улице пасмурно. Ещё недостаточно светло и слегка туманно. Он делает большой глоток, что горечь оседает в глубине горла.       За всё время пить кофе с утра стало, скорее, привычкой, нежели ритуалом, имеющим хоть как-то смысл. Обычно почти кипяток заливался в горло единым глотком, а кружка в спешке оставалась стоять на столе, подоконнике, столешнице — где придётся. Сейчас всё иначе.       Иначе даже лежит кружка в руке — чужая, хотя кружка есть кружка, ничего такого в этом нет. Она чёрная и с толстыми стенками, потому прикладываться к ней губами не совсем привычно. В целом даже стоять напротив огромного окна квартиры на высоких этажах непривычно. А уж тем более не спеша потягивать, наверняка, запредельно дорогой кофе за неимением альтернатив. Болтон усмехается. В одних лишь майке и штанах.       Думать, удивительно, не хочется совсем. Мысли вязко перекатываются, скатываются в шарики и медленно растворяются. Он вздыхает. Да, пожалуй, можно позволить себе немного расслабиться.       Болтон замирает. Снова прикладывает кружку к губам и улыбается, еле сдерживает глухой смешок. Тапочки шлёпают по холодному полу, и он поворачивает голову. — Доброе утро. Выходит более хрипло, чем он ожидал. Болтон прокашливается и смотрит искоса на тонкую фигуру в чёрном халате. — Доброе утро, — отвечают лениво, но с долей особой мягкости. Глаза полуприкрыты, а брови слегка нахмурены в попытках проснуться. Лэмбтон отталкивается от стены и неспешно подходит ближе. — Я не ожидал, что ты проснёшься так рано. — Я тоже, — зевая, он как-то уязвимо склоняет голову к чужому плечу и тоже вдыхает запах кофе, слегка морща нос. — Обычно я встаю на пару часов позже.       Болтон хмыкает, ставит кружку на стол и опускает голову, чтобы заглянуть тому в лицо. Лэмбтон щурит глаза и замирает, затаив дыхание. Болтон тёплый, он очень хорошо ощущает это через ткань, и невольно хочется ластиться ещё ближе.       — Сделать тебе кофе? — первым прерывает переглядки Болтон, однако всё же не отворачивается. Лэмбтон чуть дёргает головой и рассеяно моргает. — Да, пожалуйста. Тот же, что у тебя, без сахара, не слишком горячий. Лэмбтон садится за стол и подпирает щёку кулаком, всё ещё склоняясь в дремоту. — Может, тебе стоит лечь? — Нет. Хорошо, что я встал пораньше, у меня есть пара мелких незаконченных дел, — тянет негромко и всё наблюдает за ним. — Голоден? — М-м… Нет. Если ты голоден, в холодильнике есть готовая еда и продукты, всё в твоём распоряжении. Болтон улыбается и хмыкает себе под нос. — Позволишь мне готовить? — Позволю, но это ни к чему. Тебе не нужно мараться и хлопотать. В холодильнике, повторюсь, есть готовая еда. — Я люблю готовить, — просто отвечает он и ставит перед Лэмбтоном кружку кофе. — Другой вопрос, понравится ли тебе моя стряпня. — Ничего нельзя узнать, не попробовав, — Лэмбтон берётся за ручку и задерживает взгляд на тёмной глади. Аромат бодрит. — Если хочешь, то, конечно, делай, что пожелаешь. Кухня, да и вся квартира в твоём пользовании. — Благодарю. — Не стоит, — Лэмбтон делает глоток и прикрывает глаза. — Спасибо за кофе.       Болтон хрустит шеей, лишь на мгновение неприятно морщась, а после подходит к окну. Уже ближе, что чувствуется холодок от стекла. Вид правда очень красивый — Лэмбтон наблюдает за ним. Расслабленные черты, — благодаря спокойствию на лице даже разглаживаются морщины, ровная осанка и крепкая фигура: майка не скрывает ни рук, ни плеч. Тонкие сухие губы. Обычно они поджаты или напряжены в целом, однако сейчас — абсолютно спокойны. На Болтоне нет очков — стоит спросить, он носит их из-за зрения или чего-то ещё — и так он кажется точно другим, однако не чужим. Лэмбтон усмехается собственным мыслям о человеке, которого знает лишь пару месяцев, однако не отмахивается от них.       Всё же он признаëтся: такой Юра, стоящий среди его кухни и задумчиво глядящий в окно на город, окутанный туманным утром, дарит особое спокойствие душе.       — Генри, — он вздрагивает в ответ на негромкий зов и рефлекторно выгибает бровь. — Я могу тебе чем-нибудь помочь? Звучит так мягко, искренне, что нечто жаром обжигает нутро, лишь на мгновение. И он медлит это самое мгновение. — Нет, не стоит. Там действительно мелочи, — Лэмбтон отводит взгляд и тут же добавляет. — Однако ты можешь оставаться здесь сколько пожелаешь.       Он чувствует, какое особое тепло исходит от Болтона, стоящего так близко и непозволительно далеко, и невольно смягчается. Сжимает кружку обеими руками и греется о тёплые стенки. — Я в ванную, — вдруг кидает Болтон, направляясь к выходу. — Надолго не займу, — смеясь лишь глазами, произносит напоследок и удаляется из кухни.       Виснет тишина. Лэмбтон делает большой глоток и снова поворачивает голову к окну — утренний туман медленно, словно отступая, растворяется и проясняет пейзаж.