Как в русских сериалах

Это конец. Это должен был быть конец. Их план, оступаясь на поправках, случайностях, вмешательствах, каким-то образом сработал, привел туда, где им и было место (дети и Наталья — в безопасности, Грачев — стерт), привел к выходу из игры. Оставался лишь шаг — грань шахматного поля пролегла по линии Грачевского особняка, из которого их никак не хотели отпускать, еще не зная, что ни короля, ни иных фигур, каким стоило служить, не осталось на доске. За гранью лежала свобода и чувство выполненного долга, облегчение и обычная жизнь, какой Белов уже не помнил вовсе, и лишь поэтому он вопреки обыкновению не останавливал Смолина, расправлявшегося с пытавшейся преградить им путь охраной весьма кровожадно. Белов устал; им нужно было уйти, все, что им теперь было нужно — только уйти; за уже изрешеченными дверьми, за выбитыми окнами, где ярко светило солнце и, мерещилось, царила тишина в противоположность бойне на доске в мраморно-хрустальном вычурном холле, не существовало ни единой причины впредь пересекаться со Смолиным. А здесь — еще была. «Здесь» было крайне близко к «там». Рукой подать. И потому, будучи в любой момент готов крикнуть им, что хозяин мертв, крикнуть и прекратить расправу над пешками, Белов молчал, позволив ему вести; отставал на полшага, прикрывал, выбирая мишенью тех, на кого, знал, Смолин обратит внимание в последнюю очередь. Замечал пару раз, как досадливо тот дергал щекой, когда цель соскальзывала с мушки, как рыбка с крючка, лишь потому, что Павел успевал быстрее. Едва ли кто из подстреленных им в будущем планировал поставить свечу за его здоровье — а стоило бы: его — корчились на полу, смолинские — затихали навсегда. — Сердобольный ты, Белов, — подначил Смолин, когда они преодолели таким образом коридор от кабинета Грачева к лифтам и сели в один из них, предварительно прострелив камеры. — Мягкий, — перезарядил оружие; протянул магазин ему. — Может, и меня отпустишь?... Павел тогда промолчал. Ни одной причины. Он сам ранил последних двоих, торопясь все завершить. Выскочил из укрытия, отшвырнул ногой чужое оружие. — Идем! Смолин, вопреки обыкновению, на сей раз не опередил. — Па-ша-а... Как будто: «Ты ничего не забыл?...». Но продолжения не последовало. Белов, за пару шагов от выхода, оглянулся. Прежде важного заметил нелепую позу — Смолин стоял, привалившись плечом к стене, словно не торопился уходить. Белов даже чуть не спросил, не вздумал ли Смолин обчистить Грачева напоследок. А потом увидел. Пропустил вопросы и ругательства. Сбросил сумку с оружием, озираясь по сторонам в поисках подходящего инструмента. — Вижу, ты недоволен, — прокомментировал Смолин. И плавно съехал на пол, продолжая сжимать туго стягивающий бедро ремень. — Прости, что не в голову. — Надо убрать тебя отсюда. Полиция наверняка едет, к тому же здесь небезопасно — многие раненные в сознании и... — Их можно добить. Вместо ответа Белов проскользил взглядом по выпотрошенному холлу с особым прилежанием. Однажды он уже решил, что смирился со Смолиным, с тем, какой он, и не собирался правило нарушать. Тем более, что, кажется, нашел искомое. — Садись, — подкатил к Смолину тележку для сервировки. Смахнул осколки. — Снова выбор не в мою пользу, — Смолин, однако, с усилием поднялся. — Как, по-твоему, я должен уместиться? — Мне плевать, хоть в четверо сложись, на себе я тебя не потащу. Смолин, удивительно, занял место без лишних комментариев. Боком. С вызовом воззрился на Белова, покрепче перехватив ремень. Белов толкнул тележку — оказалось не так тяжело, как представлял. Только очень... близко. — Знаешь, полковник, я ведь прямо сейчас могу перегрызть тебе глотку, — произнес Смолин, и звук, и дыхание его куда-то в упомянутую глотку и ударились. — Тогда мы оба истечем кровью, — Белов не оторвался от своего занятия. — Но ты испугался, — с выразительным удовлетворением отметил Смолин. Он все, что могло вывести Белова из себя, произносил выразительно. — Я видел, как дрогнул твой кадык. Приятно знать, что после всего ты все еще меня боишься, Паша. — За раной и жгутом следи. У тебя штанину выжимать уже можно, — Белов на ходу подхватил брошенную сумку, закинул на платформу внизу. — На кой черт нам теперь целая сумка оружия? — В ней аптечка. — Аптечка? — Смолин, кажется, изумился искренне. — Ты, идя на бойню, идя, можно сказать, в один конец, захватил с собой бинты и пластыри? — Не только пластыри. Там есть стерильные тампонады как раз для огнестрела, эластичный бинт для тугой повязки, жгут нормальный, антисептик и еще кое-что по мелочи. Они выскочили на яркое солнце. По асфальту катить тележку было куда проще. Белов мысленно поблагодарил Грачева за толерантность к ивалидам и пандус, ведущий от главного входа к тротуару как ее воплощение. — И я не шел на бойню или в один конец. Я шел спасать детей. Может, поэтому меня и не подстрелили. Алексей не ответил, и Белов впервые за эту странную поездку перевел на него взгляд. Смолин сидел с закрытыми глазами; рука, сжимавшая скрученный ремень, лежала на колене, вздрагивала в такт движению. — Смолин. Смолин! — Белов забеспокоился. — Ты чего, открой глаза, Смолин! Ты бледнеешь! Чужие губы искривила усмешка. — «Смолин, ты белеешь». — Я сказал «бледнеешь». — … «И потемнел лицом». — Обязательно паясничать? — Держит в тонусе. — Я попросил открыть глаза. — Прости, не могу: визуализирую последовательность того, что нужно будет сделать с раной, когда мы остановимся. — Ты ничего делать не будешь — я все сделаю. — Ты-ы?! — Смолин распахнул глаза. — Ты когда в последний раз хоть сам давление мерил? Было вообще такое? — У нас регулярно проходили учения. — По измерению давления? — Нет! По оказанию первой помощи при огнестреле. — Бинтовать друг дружку за партой на скорость недостаточно, чтобы научиться... научиться действительно... Его глаза вновь закрылись. Смолин чуть покачивался на тележке, сидя уже не так твердо, как раньше. — Этого достаточно, чтоб понять, что ты вырубишься через минуту-две. И тогда твое согласие мне вообще не потребуется. — Тогда зачем споришь? «Чтобы ты в сознании оставался». — В тонусе держит. По губам Смолина растеклась довольная улыбка. — Молодец, полковник. И отдельное спасибо, что утаил плохие новости насчет машин. Белов чуть не притормозил от неожиданности. Смолин приметил даже этот сбой в ритме. — Мы давным-давно должны были добраться до автостоянки, так что либо ловить там оказалось нечего, либо ты увлекся и до сих пор катаешь меня по двору Грачева, — Смолин помолчал. — Что там? Пробиты колеса? — И порезаны. Причем у всех. — Ну, — Смолин помолчал, — может, и стоило послушать тебя и не затевать перестрелку у центральных ворот. — Ты хотел отвлечь внимание — ты его отвлек. — И идея спрятать еще одну машину в лесу была неплохой. — Ты ее отверг. — Лишний шанс спалиться! — И то правда. Ничем неоправданный риск — у Грачева ведь целый гараж. — Слушай, я не ждал, что обычные секьюрити окажутся такими предусмотрительными. — Это не они, это Грачев, он не собирался нас отпускать. И ты, который шел в один конец. Тебе было важно пробраться внутрь, разобраться с Грачевым, а уходить ты никогда и не планировал, ведь так, Смолин? — Мне кажется, я чувствую в твоем голосе какой-то укор. Белов, сжав зубы, отвернулся. Вид автомобилей на стоянке, смахивающих на испуганных зверей, припавших на брюхо, сначала обескуражил его, затем разозлил. Злился больше на себя — за то, что уступил Смолину, за то, что подверг семью опасности (Наташина машина уцелела лишь за счет того, что она оставила ее по другую сторону территории), за то, что точно предсказал действия противника, но поверил не себе, а маньяку с суицидальными наклонностями. И за то, что выхода у них теперь... — Куда везешь меня, Белов? — К озеру. Там брошенный сарай лодочный есть, в нем все и сделаю, — он помолчал. — А не получится — утоплю. — Ха, — усмешка вышла острой. На лбу собирался пот. — Отличный план. Жаль, Ланчака больше не вызвать... Серьезно, полковник, — продолжил после паузы. — А дальше что? Даже если получится, дальше — к кому? Как? — Придумаем. Придумаешь! — спешно исправился Белов. — Голова прояснится, тогда и подумаешь. Сейчас не это главное. — Тебе нужно уходить, Белов. Прозвучало иначе, чем прежнее, и Белов невольно опустил взгляд. — Сейчас же. Смолин выглядел из рук вон плохо: под глаза пробрались тени, губы отдавали синевой и спрятанная, по всей видимости, от Белова рука, в которой он сжимал заменивший жгут ремень, дрожала сильнее прежнего. Раненный терял силы быстрей, чем рассчитывал Белов, а убежище, будто заколдованное, не приближалось. Дощатая крыша миражом маячила над высокими стеблями сухой травы, скрывавшей склон, вдоль которого они пробирались по заброшенной, выщербленной асфальтированной дороге, слишком скупо спускавшейся вниз. Если б только был прямой, короткий путь отсюда к озеру... Путь, который бы не занял больше пары минут... Если эти минуты вообще у них были. Смолин проследил за его взглядом. — Бесполезно, Белов. Поверь, я прикинул все варианты, их не так много. Лучший — признать, что это бесполезно. И чем быстрей, тем лучше. Так что, давай, положи меня в ромашки и вали отсюда, только сумку оставь. Нельзя, чтоб тебя взяли, у тебя семья, жена, ребенок... — У тебя тоже ребенок! — Вот ты о нем и позаботишься. — Чт... — Я не могу так рисковать. Ну же, Белов — кислорода не хватает мне, а тупишь ты. Останешься — тебя убьют или загребут. Разницы, впрочем, нет — ты едва ли получишь меньше пожизненного. А Наташа, став вдовой, уж прости мое неверие в нее, вряд ли оставит себе Пашку... Мой сын не должен расти в детдоме, Белов. Слышишь? Не должен! Только не это. Не после всего, на что я пошел ради него, Белов... Белов! Белов! Да ты слышишь меня вообще?! Футболку на груди стянула неожиданно крепкая хватка, но Белов предпочел не отрываться от цели. — Сука, да побудь ты хоть раз человеком!! — Привязать меня к себе на всю жизнь с помощью ребенка — ход, достойный русских сериалов, а не тебя, Смолин. Белов остановился резко — тележка по инерции потянула за собой. Осмотрелся, вернув ее на место вытянутой рукой (не глядя на Смолина). — Ты был прав насчет ромашек, — добавил. Хватка на груди не исчезла, но стала слабой теперь. Все еще не глядя, подставил плечо... — Ты что... Ты что удумал, Белов? … перенес вес на себя; оставил, ломая стебли, на земле. Присел, чтобы проверить, просматривается ли. Толкнул сияющую на солнце тележку, и та в одиночку продолжила путь под горку. И лишь затем сверился взглядом о взгляд. Смолин в кои-то веки выглядел неподдельно растерянным. — Незачем спешить к озеру — мы спустились достаточно, чтобы не увидели с дороги, которая ведет к поместью Грачева. Лежи и молчи в тряпочку, Смолин, - он достал из аптечки упаковку анальгетиков, швырнул раненному, — я постараюсь быстро. — Это ты так жене говоришь? — Это я тебе так говорю. Я же только что сказал — мол... Прилетевшая назад упаковка чуть не вписалась в лицо — Белов, уже раскладывавший материалы на сумке, поймал за секунду до. — Я и так на таблетках. Смешаю и с катушек слечу. Угадай, кому первому достанется. — Это... Это очень больно, — предупредил Белов. — Да неужели? А я думал, как щекотка. Нож с трудом раскроил штанину до бедра. — Пообещай, — Смолин приподнялся на локтях, — пообещай, что заберешь моего сына и... — Прежде такие ранения были? — подхватил бутылку, плеснул водой на кожу вокруг раны, смывая грязь и кровь. Смолин не ответил, только зацепился крепко колючим взглядом, следя за каждым движением, за любой переменой в выражении лица и глаз. Белов не реагировал — делал свое дело, что требовало и внимания, и скорости. И Смолин сдался. — В бедро? С задетой артерией? — верулся на землю, упер взгляд в небо. — Нет. Но другим оказывать помощь доводилось. — И как? — Что — как? — Живы те, кому ты помогал? — На такие вопросы отвечаю только в присуствии адвоката. Белов коротко взглянул исподлобья. Смолин перекатил по губам невесть когда прикушенную травинку. — Ты ремень криво наложил — кровь сочится, артерия не пережата, как следует. — Если б я ее не пережал, как следует, я бы сдох уже. Это ты щас сдвинул, когда с транспорта меня стаскивал. Белов удержался от комментария. Надел перчатки, стараясь унять дрожь. — Жгут трогать опасно. Буду пережимать прямо в ране. Травинка застыла; спустя мгновенье перекочевала в другой уголок рта. — Чувствуй себя как дома. Было время, он хотел причинить Смолину боль, самолично четвертовать, не убить — бросить подыхать на пустыре или в канаве. Было время, он боль причинял и лишь случайно не убил. Было время. Было. Теперь же вышло — не на боль, на всего Смолина, на до сих пор не разгаданный выверт судьбы, не оставивший ему выбора, кроме как действовать с ним бок о бок, преступив черту. Время, наконец-то, вышло, он чувствовал это, направляясь к выходу из грачевского особняка, вместе с облегчением, вместе с неважностью всего прочего, и оттого неважным показалось ранение Смолина, неважным — то, что он решил вытащить его и спасти. И до этого мгновения, до руки, зависшей над чужой, затопленной кровью раной, казалось таковым... Казалось. Нет, время их не вышло. Как бы ни хотелось, как бы ни желалось ему, остановилось за секунду до. Белов его остановил, остановившись в шаге от последней клетки, обернувшись на оклик по имени без сомнения, без раздумий, словно иначе поступить не мог. Но ведь ему больше ничего не нужно было от Смолина. И меньше всего он хотел причинять ему боль. — Полковник. Тихий голос выдернул из размышлений. — Че ты мнешься, как баба? Вместо ответа Белов насильно втиснул в чужие пальцы упаковку анальгетика. — Я ж сказал те, — начал свирипеть Смолин, — мне эти пилюльки неза... Его подбросило, заставило вывернуться, словно мог сбежать, и по меньшей мере прикусить язык, ибо стона или крика не последовало; кулаком с насмерть сдавленными таблетками замолотил по земле. Белов постарался не смотреть в ту сторону, сосредоточившись на поиске разорванной артерии. — Молодец, — он должен был что-то сказать. — Хорошо справляешься, — Смолин и правда удержал ногу на месте, Белов зря только подстраховался, придавив колено коленом. — С-сука... — судорожное дыхание сквозь сжатые зубы вырывалось со свистом. — Я нашел повреждение, — кровь под пальцем, горячая, скользкая, пульсировала, поднимала, пытаясь вытолкнуть из раны инородное телу. — Сформируется сгусток — проложу бинтами, сверху повязку, и на этом все. Считай до сотни. — До сотни! А че не до тыщи! Смолин застонал глухо, уткнувшись лицом в землю. Белов бросил взгляд — выцепил взглядом серую, смахивающую на давно небеленную стену кожу, испарину на ней, слишком быстрый пульс на шее... — Ладно, плевать на сгусток, попробую сразу пережать бинтами и повязкой. Смолин не ответил; Белов, придавив одной рукой артерию, другой выдергивал из аптечки бинты для заполнения раны. — Потерпи, потерпи еще чуть-чуть; сейчас будет больнее, но потерпи; выпей чертово обезболивающее; или терпи еще — осталось немного, я быстро, слышишь, я тороплюсь; сколько там по счету осталось, а? — Чо, вошел во вкус, Белов? Предположение, да еще и сказанное столь ожесточенно, заставило замереть. Белов обернулся, не донеся очередной бинт. — Появился шанс отомстить, и ты им пользуешься, — Смолин не спрашивал. Смотрел, вывернувшись, исподлобья, и этот взгляд напомнил Белову их первую встречу. — Что, выпил таблетки, и галлюцинации начались? Смолин в очередной раз, но теперь криво швырнул в его сторону комок смятой упаковки. — Карт-бланш тебе, полковник. — Не нужен мне карт-бланш, мне ничего от тебя не нужно, Смолин! Просто дай мне сделать мою работу! — Работу? — выдохнул с усмешкой. — А ты у нас тайно врачом скорой помощи заделался? — Я привык помогать людям, Смолин, даже таким, как ты. Таким, кто никогда не сможет этого понять. — Да уж куда мне, грешному... — Еще слово — влеплю седативное, — Белов вернулся к ране. — Очнись, Белов! — Смолин приподнялся на локтях. — Белов! Это я, Смолин, я! Я убил половину твоих коллег, на твоих глазах, Белов, ты помнишь, я знаю, ты помнишь! И бабу твою! И жену запугал, и дочку твою! Да ты на себя сейчас посмотри — ты весь мокрый, бледный, руки у тебя дрожат, хотя это не ты при смерти! Ты остановился, слушаешь, пошевелиться не можешь — потому что никакой не спасатель ты, Белов! Никакой не спасатель! Ты... — он запнулся. — Ты игрок, Белов, такой же, как я. И не желаешь оставлять игру, и меня вместе с ней, потому что на самом деле не знаешь, как жить вне игры... — Я не желаю?! — Белов едва не отпустил артерию, вовремя опомнился. — Я?! Да если б не твоя беспечная глупость, ты б уже не был бы для меня даже воспоминанием! — Ложь, полковник! Все закончится лишь со смертью одного из нас, и ты это знаешь! И если б, правда, хотел выйти, дал бы мне сдохнуть, а то и пристрелил бы, но вот он ты — спасаешь, да еще и рискуя собой. — Я и не надеялся, что ты поймешь! — Да все я понял! И ты тоже! Хоть и лепишь перед самим собой невесть что, нейтралитет и героический образ. И трясешься, опасаешься задеть, потому что хочешь задеть, но ты боишься сорваться обратно, так вот у меня для тебя новости, Паша, хорошая и плохая: ты никуда не выбирался. Ты все еще здесь. «Со мной», — не прозвучало. Конечно, подумал Белов, ведь с ним бы вышло совсем жалостливо. Он вздохнул коротко. — Заранее приношу извинения. Раздвинул края раны под первый плотно свернутый бинт, прижал к пальцу, давившему на артерию, и осторожно его убрал, продолжая прижимать бинт. Опустил следующий, третий, четвертый... На четвертом матерные вопли как раз стихли, прервавшись, правда, поначалу судорожным блеванием, и лишь потом шипением и злой, но в меру смирившейся немотой. А Смолин оказался прав — мысль о прошлых его «подвигах» действительно развязала руки; Белов надеялся, что не переступал черты и даже не позволял эмоциям захватить его, однако и не волновался за чужое самочувствие так, как волновался прежде. Сосредоточенный на следовании инструкции, он тромбовал бинты и накладывал повязку с равнодушной точностью участника очередной отработки действий на манекене. Смолин знал, что так будет? Белов даже усмехнулся. Смолин наверняка знал, что будет именно так. Даже короче (и хуже): Смолин знал его. Добился эффективной реакции, надавив на очевидные ему кнопки. Это было ясно, как день. А вот был ли Смолин при этом честен, действительно верил в то, о чем говорил, или только плел всякое ради манипуляции — на это у Белова ответа не было. — Готово, — он крепко-накрепко прилепил к тугой повязке край бинта-самоклейки. И обнаружил Смолина в отключке.   ***   Сложно было сказать, что привело его в чувство. Пожалуй, ледяные капли, периодически срывавшиеся на лицо. Они щекотно ползли к шее, к ушам, куда-то к затылку. Впрочем, всплеск (тишина — снова всплеск — тишина) тоже раздражал — слишком назойливый. Смолин некоторое время смотрел в далекое-далекое синее над собой и заодно во что-то расплывавшееся близкое, очень близкое, бесячее этой своей близостью. Рука потянулась убрать, да так и замерла, когда вместо тонкой тени от весла, периодически пролетающей по лицу, надвинулся полумрак от громады, заслонившей синее. Над ним проплыл широкий автомост. Над перилами молчаливо плясали мигалки. Смолин для надежности помолчал еще несколько минут, примирившись даже с ароматом тухлых водорослей, каким несло от скрывавшей его сетки, брезента и бог знает, чего еще. Лежал на самом дне деревянной лодки и успокаивался мерным тактом работавших весел. — Белов, — вышло хрипловато, слабо, позорно, в общем. Откашлялся. — Белов! — ну, хоть все еще тихо, но четко. И с читаемым восхищением. — Ты, сука, садист, маньяк и гений. Полковник и не взглянул на него, продолжая мерно грести. — Тебе удобно там? — на его коленях лежал сложенный спиннинг. — На голову ничего не давит? Алексей попытался сесть, но передумал быстро — уж слишком мутило, да и мышцы, казалось, ватой заменили. Сил хватило только мельком выцепить, что под головой сапоги рыбацкие и куртка сверху. Он сдвинул с лица прятавшую его сеть. — Вколол-таки обезбол. — Твой обморок не оставил выбора. Смолин не прокомментировал — не чувствовал сил спорить, да и смысла не было. Потянул повыше брезент, как одеяло. — Когда придумал-то? С лодкой? — Как только на карту взглянул, так и придумал. Что там думать-то было? Ясно было, что дороги и мосты очень быстро перекроют, а вот реку... А если еще и о маскировке позаботиться... — Ты че — и шмотье это заранее в сарай привез? И удочки? И сомбреро это свое?... И как только тебя не спа... А. Ты на лодке и возил. И лодку там потом и оставил, и ушел пешком. И машину как раз там небось спрятал, где мне советовал запасную оставить, так? — Так, Алексей. Смолин фыркнул, не удержавшись. — А че ж мне-то не сказал? — Довольно того, что мне хватило глупости озвучить вариант с запасной машиной в лесу. Смолин не сразу нашелся, что ответить. — Да, полковник... Признаюсь честно: мое восхищение тобой граничит с отвращением и ужасом. — До места, где Наташа и Ланчак заберут нас, еще примерно полчаса. Предлагаю провести это время в молчаливом размышлении о дальнейшей судьбе. А то, знаешь, звук по реке легко и далеко разносится. Говорящий сам с собой рыбак — еще куда ни шло, а вот про говорящий улов вряд ли кто слышал. Желание пристрелить его родилось спонтанно. Стоило, однако, приметить сумку ту самую, как... — Да, кстати, — Белов, перехатив взгляд, поднял сумку с оружием и глазом не моргнув опустил за борт. — Не переживай — не всплывет. Я и об утяжелении позаботился, когда маскировку возил. Смолин с трудом переселил гнев. — Там и мое было. — А зачем оно тебе? Ты же мирную жизнь начинаешь. Мирную жизнь законопослушного гражданина и ответственного отца-одиночки, как мне и обещал. — Эт когда я тебе такое обещал? — А вот только что. Хотя ты всегда можешь отправиться за оружием. Утяжеления для тебя я не брал, но с такой ногой и явно предавшей тебя удачей ты догонишь сумку прежде, чем она достигнет дна... А то и перегонишь. Смолин смотрел, смотрел да и рассмеялся. — Да иди ты на хер, полковник. Врезал здоровой ногой снизу по скамейке под рыбаком. Замахнулся еще раз. Белов выпустил оба весла — поймал ногу до удара. Прежде, чем Смолин понял, склонился и потянул вверх больную. Смолин заорал. Воззрился на Белова — не будь он столь ослабевшим, полковник сам бы уже сумку догонял. — Все верно, — невозмутимо произнес Белов, — с твоей кровопотерей лучше лежать с поднятыми ногами. А то мозгу крови не хватает, он и не работает, как следует. И уложил, держа за лодыжки, обе пятки себе на колени. Взялся за весла. Так они и поплыли.