Безумный

Он безжизненно пал передо мной. Его убили. На моих глазах. Во мне всё опустело. Я стою, отказываясь верить в произошедшее. Но когда до меня доходит, осознаю одно. Никогда в жизни я ещё так сильно не хотел повернуть время вспять и всё исправить. У меня отключается здравый рассудок и я бегу к телу Томаса. Соответственно бегу на тех ублюдков, которые его прикончили. Я с диким рыком расстреливаю всех без разбора. Меня сильно трясёт, но с многолетним опытом я попадаю прямо в них. Расчистив путь, поднимаю тело и бегу с поля боя, отдав приказ разобраться самим. Во мне что-то переклинивает и я держу путь на базу. Никто больше не тронет его кроме меня. Он умирает на моих руках. НЕТ. Он не умрёт от блядского выстрела. Он умрёт от моих рук. Только от моих. Прибыв на базу, сразу иду к себе. Открываю дверь пинком и также закрываю. Осторожно кладу его на кровать и опускаюсь рядом на колени. Беру его руку и прижимаю ко лбу. - Я люблю тебя. - слушает меня. Пытается дышать спокойно. Неслышно шепчет в ответ признание. Невесомо касаюсь его губ своими, целуя. Он очень слабо сжимает мою руку и пытается притянуть меня ближе. Он уже потерял слишком много крови. Ничего не говорит, наслаждаясь последними минутами со мной. Я замираю. Во мне просыпается голод. Самый настоящий. Я понимаю, что собственноручно убить его мне не будет достаточно... Он начинается задыхаться и я глотаю его вздохи, гладя щëку. Рукой нахожу рану и вонзаю в неё два пальца. - Ingen har rett til å skade deg bortsett fra meg. - Его хватка на моей руке слабеет и вскоре я осознаю, что просто держу её. Томас закрывает глаза, испустив последний вздох в мой рот. Я тихо всхлипываю в его губы и прокусываю насквозь нижнюю. В мой рот попадает его кровь и я блаженно мычу. Мне нужно это. Начинаю буквально поедать его губы, упиваясь вкусом его крови. Хрипло дышу и проникаю в рану глубже, касаясь мяса и внутренностей. Раздвигаю пальцы в дыре и отстранившись от губ, вгрызаюсь в шею, откусив приличный кусок кожи. Жую и проглатываю. Иду дальше и кусаю сильнее, прокусывая различные мышцы. Разрываю их и съедаю. Двигаю пальцами внутри раны и вынимаю их, облизывая, наслаждаясь металлическим вкусом. - Мой... Только мой, Риджуэлл. - рву на нём одежду и склоняюсь над раной, проникаю в неё языком, пробуя его внутри. Гортанно стону и прикрываю глаза. Мне мало. Очень мало. Выпрямляюсь, вынимаю из выдвижного шкафчика нож. Беру руку Томаса и поворачиваю к себе внутренней стороной. Совершаю продольный разрез вены и начинает течь кровь, которую я сразу слизываю. Режу - поглощаю, режу - поглощаю. Режу глубже, вскрывая кожу его рук сильнее, проводя языком посреди разрезов, чувствуя текстуру сухожилий и мышц. Отбрасываю нож и начинаю просто кусать руку, по животному поедая её. На своём тихо ругаю его. Отстраняюсь от руки и роняю голову на грудь, тяжело дыша. Прикрываю глаза, отдыхая. Впадаю в некоторую дрëму и просыпаюсь только через час. Когда прихожу в себя, встаю и ухожу из кабинета. Возвратившись спустя несколько минут с топором в руке, я на время его откладываю. Для того, чтобы поднять тело Тома и расположить на полу. Убираю оставшуюся одежду, оставив его абсолютно нагим. Вытягиваю его левую ногу в сторону. После чего беру топор, заношу над ней лезвие и со всего маху совершаю удар, начиная рубить. По кабинету разносятся характерные глухие звуки. Ещё немного и я-... Слышу тупой звук. Будто по колышку ударил. Отлично. Увеличиваю силу ударов и рублю кость, а вскоре разрубаю до конца. Прекрасно. Откладываю топор и беру отрубленную ногу. Провожу по коже языком. Мой Томас. Хватаю нож и начинаю отрезать от ноги кусочки мяса, съедая их. Мои вкусовые рецепторы не могут уловить абсолютно ничего. Мне кажется что даже по ощущениям мясо сухое. Лишённая всякого вкуса плоть пережëвывается моими зубами. Я влажно чавкаю, пытаясь хоть как-то увлажнять слюной. Стараюсь наслаждаться каждым кусочком, но ничего не получается. Но это не отменяет того факта, что я наслаждаюсь самим процессом, каждый раз постанывая, когда проглатываю. Через некоторое время я упираюсь лезвием в кость. Добрался. В голову приходит не самая этичная идея. Но эта дисциплина, о которой я могу задуматься в последнюю очередь. Мне всё ещё очень сильно не хватает его. Если я чуть ранее пользовался ножом, то сейчас просто отбрасываю его и вгрызаюсь в мясо голыми зубами. Я весь в крови. Теперь буду не только я, но и некоторое пространство на полу вокруг меня. Отгрызаю небрежно, рвано. С радостью вздыхаю, теперь ощущая и тепло мяса и его вкус. Персональный. Личный вкус Тома. Откусываю большие куски, довольствуясь температурой, вкусом, происходящим. По мере того, как мясо начинает заметно исчезать с кости, оголяя её, мне становится ещё хуже. Хочется большего. И когда я начинаю обгладывать кость голени, задумываюсь о способе её употребления. Намечаю сразу лодыжку, чтобы избавиться от стопы, оставив только прямую кость. Приоткрываю глаза лишь тогда, когда замечаю, что вгрызаюсь в кость. Кладу её на пол и взяв топор, отрубаю стопу. Ухожу на некоторое время. Воспользовавшись измельчителем, возвращаюсь в кабинет с небольшим подносом. Сев за стол и положив на него поднос с порошком, я выравниваю его в дорожку. Неясно смотрю на него. Мне нужно больше. Наклоняюсь и снюхиваю. Тихо кашляю и откидываюсь на спинку кресла. Закрываю глаза и неосознанно засыпаю. Мне снится сон. Не полноценный. Отрывки образов. Я в детстве. Сижу за фортепиано и играю какую-то детскую известную мелодию. Атмосфера максимально безмятежная. Я будто в поле. Очень свежо. Свободно. Светло. Всё это спокойствие прерывается тем, что я резко, нежелательно бессознательно для себя пробуждаюсь и открываю глаза, вновь узрев жестокую реальность. Судорожно дышу и хватаюсь за голову. Вскрикиваю, заметив, что я сделал с Томом. Смотрю на руки. Все в крови. Их трясёт. Лицо жжёт от засохшей крови. Кошмар. Мне необходимо привести себя в порядок. Спустя неделю начинаю замечать у себя некую отчуждённость. Проявляется даже в нежелании говорить с людьми по делу. Редко в принципе с кем говорю. Мои дни начинают повторяться. Спустя вторую неделю мне объявили о победе. Организовав всем праздник, сам я на нём не присутствовал. У меня были дела поважнее. Я стал чаще выходить на улицу. Мне стало часто сниться детство. Увлечения. Другие моменты. Большее количество раз снилась игра на фортепиано. Может быть... Я стал более раздражённым и неуравновешенным. Могу сорваться на любого, по незначительной вещи. Начал часто уходить в воспоминания. Как в более ранние, так и в практически нынешние, которые связаны с Томасом. Постепенно избавляюсь от его конечностей. По вечерам то и дело ем его и превращаю кости в порошок. Мне кажется, что я начинаю испытывать какой-то наркотический кайф от этого. Поэтому употребление костного порошка становится моей любимой частью, после которой я как в забвении мастурбирую на его изуродованное, мёртвое тело. Мне это нравится до тряски. И чем чаще я занимаюсь подобным, тем меньше начинаю ужасаться результату действий после. То есть, я действительно... На третьей неделе я вскрываю его грудь и делаю криоконсервацию сердца Томаса. Я съел все его конечности, отрубил голову и несколько раз отымел её. Мне начинают приходить в голову какие-то поэтические строки, связанные с его смерью. В какой-то момент сажусь за стол, начиная их записывать, вместо того, чтобы заниматься работой. По мере написания, размышляю о всяком. Надумал до того, что теперь в зале появилось фортепиано. Я перестал испытывать раздражение, злость. На замену всему этому пришла без эмоциональность. Абсолютное бесчувствие и безразличие. Холоден я даже при общении со своими давними друзьями. С полной отдачей и эмоциями подхожу к своей деятельностью по вечерам. Продолжаю заниматься каннибализмом. Я стал редко появляться в кафетерии, так как мяса Тома хватает мне на весь день. К тому же и усваивается организмом оно лучше чем любая другая пища по части схожести органических и питательных соединений. По вечерам моё создание будто отключается и я действую исходя из жажды. Становюлюсь полностью неконтролируемым. Получается мной правда постепенно овладевает... От Томаса почти ничего не остаётся. В дополнение к поэтическим строкам, начинаю писать музыку. Когда заканчиваю с Томом, ухожу в зал и придумываю мелодию. Вечерами я будто расцветаю. Я вновь начинаю чувствовать. Испытывать, пусть далеко не хорошие, светлые эмоции. Я извлекаю из Тома позвоночный столб вместе с рёбрами и устанавливаю его в стеклянную витрину, естественно без полок. Вот так проходит месяц. Полностью поглотив Тома, я чувствую наконец странное спокойствие. Неправильную правильность. Я дописываю последние ноты. За окном глубокая ночь. Сижу, склонившись над нотным листом. Меня всего немного трясёт от предвкушения выступления. Будет ли это значимым событием? Для меня - да. Понравится ли им? Я никого не звал. Об этом событии знаю я и скоро узнает Том. Записываю последнюю ноту и встаю. Забираю с собой лист и стеклянную шкатулку с его сердцем. Выхожу из кабинета, направляясь в зал. Замечаю, что в коридорах мёртвая тишина, никого нет. Это к лучшему. Прихожу в зал. Освящено лишь место с фортепиано. Я сразу подхожу к нему и положив шкатулку на крышку, сажусь. Устанавливаю лист и пробно играю несколько секунд. Текст прокручивается в голове. Проникаюсь его энергетикой и сделав глубокий вдох, начинаю с лёгких красивых нот для вступления. Но вскоре всё переходит в мрачные ноты. - В сердце мрак, О ужасно как, Увидеть, как ты пал, От рук войны. И после победы, Последний занавес закрыт. И утерян в миг весь смысл. Ты полностью умерщвлён. Это что-ли всё...? Неужели это всё...? - пою глубоким и низким голосом, скорбя о своей потере. В отличие от артистов, сижу чуть сгорбившись, склонив голову вниз. Иногда поглядываю на лист. Не смотря на то, что играю в первый раз за невероятно долгое время, умудряюсь играть не сбиваясь, исполняя мелодию без ошибок. - Будет ли ми-ир прежним? Без тебя... Сей безумный мир, Сей безу-умный мир, Сей безу-умный мир, Без тебя... - сейчас исполняю более протяжно, осознавая правдивость строк. Есть кардинальные отличия от настроения музыки и её исполнения. тогда это было быстро, звонко, весело. Сейчас же всё пропитано меланхоличной атмосферой и в музыке больше присутствуют мажорные звуки. - Сцена есть, но больше нет на ней игры. Этот спектакль - наш мир. И я одинок... Творца ты встретил, Я всё сказал... Почему покоя нет...? Теперь лишь холод вечный смог, Мою грешную душу окружить... - сейчас же в музыке присутствуют проблески нежных и звонких нот. Писал я музыку с умом, пытаясь передать всё её настроение и смысл. Это символизирует намёк на надежду. Надежду в сохранении последних крупиц здравого рассудка в жизни без него. - ... Того ли хотел я? Доволен ли я...? Стою я во весь рост. Тепе-ерь я лишь хочу, Уйти в себя... В пустой мирок... В этот грешной. Мой ад пустой... Брожу-у кругом, Песня-я верна. Безу-умен мир, Также-е как я. БЕЗ ТЕБЯ... - я плавно меняю голос на тихий и нежный. Последние строки. И они идеально объясняют моё эмоциональное состояние. Музыка сейчас лёгкая, будто олицетворяет моё медленное безумие. Антураж происходящего нагнетает и давит. Если тогда было всё легко, спокойно, светло и свежо. Сейчас - полнейший мрак. Полная отчуждённость и медленная гибель в своём отчаянии. Гнёт ощущается везде. В моём голосе, исполнении, помещении. Даже мой вид оставляет желать лучшего. Всё это идеально отражает происходящее со мной. Я желал научить Томаса игре на фортепиано. Горько улыбаюсь и пропев последние две строки, завершаю крик души глубоким, протяжным мажором и вместе с последним звуком выключается свет вокруг меня, погружая всё во тьму. Закрываю глаза. Мои пальцы остаются на клавишах. Плечи подрагивают. В первый раз за долгое время позволяю себе заплакать. Делаю это беззвучно, угасая в безысходности ситуации. Запрокидываю голову и судорожно всхлипываю. Я не думаю о будущем армии. Не думаю о следующем дне. Мой разум переигрывает раз за разом сцену с его убийством и осознанием того, что я ничего не смог сделать. Я был безнадёжен для него с самого начала. Осознаю собственную ничтожность и в первый раз за всю жизнь ощущаю страх. Что делать дальше. За этим вопросом отвечаю себе неоднозначно, понимая свою слабость. Думаю, что пройдёт немного времени, прежде чем отчаяние захлестнёт меня с головой и я сделаю непоправимый ущерб всему, к чему так долго шёл, с трудом добивался. Всё, что построил. Но зато успокою свою медленно умирающую душу и болящее сердце.