1.
20 октября 2024 г., 21:54
Сокджин не просто прекрасен. Сокджин — Санова погибель. В этом Сан уверен и согласен, давно согласен гибнуть каждый раз, задыхаясь и едва дыша, когда взгляд умных и печальных глаз этого человека останавливался на нём.
Сокджин — небесный. Он послан, чтобы на этой мрачной и холодной земле было хотя бы немного больше света и тепла. И он справляется, Сан — свидетель. Когда открывает свои полные солнца глаза утром, выглядывая из окна башни, негромко зовёт:
— Сан? Доброе утро, мой добрый дракон! — и улыбается.
Сердце Сана, огромное драконье сердце не выдерживает этой улыбки: оно рвётся из груди ей навстречу, и, если бы мог, он давно бы вырвал его и кинул к ногам своего прекрасного принца.
Да… да. Сокджин — принц. Не принцесса, как принято, как у всех, а именно — принц. Принц-омега. Это огромное несчастье для всей его королевской семьи, а для него — причина тоски, снежной жемчужиной затаившейся в его глазах.
Сокджин — омега, однако он точно может дать фору многим изнеженным и женоподобным принцам-альфам, которых не раз встречал на своём пути воина Чхве Сан, дракон-наёмник, который взялся вместо ленивого сынка богатых родителей выполнять эту вечную миссию драконьего племени — вырастить омегу для человека-альфы, для принца очередного королевского рода, чтобы испытать его боем — и отдать того, кого вырастил.
И, спросите вы, как же так получилось, что сейчас Сан лежит у ворот в «свою» башню, которая называется Алой, потому что закатное и рассветное солнце делает белый камень её стен странно красным, и сердце его сладко и болезненно замирает, то глухо и гулко стучит в могучую грудь, то трепетно колотится, словно птица, пойманная в сеть? А всё просто: уложив рогатую голову на шипастые и когтистые лапы, он, прищурив свои ярко-оранжевые глаза, смотрит вверх, туда, где на нешироком подоконнике своего окна, как обычно, сидит принц-омега Сокджин. Сидит и поёт, повернув прекрасное лицо своё в сторону нарождающейся на небе бледной луны, пока ещё едва лишь видной сквозь мутно-серые, словно дым костра, облака. Поёт… У Сана душа поёт вместе с ним, летит, вслед за его мягким, ласковым и таким печальным голосом! И он смотрит, смотрит, смотрит на своего принца и единственное, о чём может думать, — о том, что сделает с этим принцем. То есть… что хочет сделать? Нет. Нет! Нет! Что сделает! Должен сделать, иначе всё зря, всё, всё!
***
Скольких он вырастил, после того как окончательно решил больше не ввязываться в настоящие военные походы и закончить с активной воинской службой после страшной, едва не убившей его раны от взрыва чёрного порошка? Шестерых принцесс? Семерых? Дело было непыльное, платили сходно. Времени, правда, уходило много на каждую, но дракону ли печалиться о времени-то? Между муторным делом выращивания красоток Сан жил по десятку лет безбедно, пировал, иногда по старой памяти оказывал кое-какие услуги знакомым королям по военному делу, медленно, но уверенно строил себе замок в одной из самых дальних гор, чтобы однажды удалиться туда на неприкосновенную, хотя и весьма пока скромную гору золота, забыть вообще обо всех на свете и достойно сдохнуть там, прикрывая собой это самое золото. Весьма завидная судьба для любого дракона! Однако потом снова его тянуло в приключения, он кидался в разные авантюры — и монеты разного достоинства, которые он прикапливал себе на повседневную жизнь, рано или поздно кончались. И он шёл и снова совал голову в это ярмо — быть драконом при башне. И те шестеро или семеро — девицы как девицы, милашки, глупышки, умненькие и добрые — такая, правда, одна была, но была же. Он даже и принца-то её не трепал особо, чтобы не дай бог не повредить. Но сейчас… То, что он испытывал к Сокджину, ему не с чем было сравнить. У него за его богатую на события жизнь столько красавцев и красавиц перебывало в постели, что и не вспомнить всех, но этот юноша… Вообще по человеческим меркам Сан был тоже ещё вполне молод — двести с небольшим, возраст ли? Но тут… Перед светлым, ласковым и всегда чуть грустным взглядом этих глаз он вот уже год как замирал, не смея шевелиться. Перед этой улыбкой — готов был упасть на колени. А этот как раз вот чуть больше года раскрывшийся аромат — ярко-пионный, с нежными и какими-то печальными отголосками умирающей заснеженной розы — теперь гнул его в три погибели и рождал во всём его познавшем многое и многих теле такие желания, о которых он и не ведал раньше. Никогда раньше самцы его особо не интересовали, он всё больше был по самочкам, чьи мягкие, ласковые, податливые омежьи тела, покорные его силе и воле, рождали в нём горячие и бестрепетные желания. Сокджин был высоким, очень стройным (хотя видят боги, кормил его Сан отлично, обильно и разнообразно!), крепким, широкоплечим. Гордая голова его на длинной шее была обрамлена гривой чёрных, как смоль, волос. Взгляд — задумчивый и нежный — вот он, наверно, и говорил, что это всё-таки омега, а так из этого парня принц для какой-нибудь красотки-омежки вышел бы хоть куда! Но нет, нет! Сана продирало ревнивой дрожью от одной мысли о том, что Сокджину может понравиться какая-нибудь тупая красотка! Нет! Он должен, должен принадлежать только… только… По его просьбе — весьма настырной, надо сказать, — Сан обучил его и бою на мечах, и рубке на саблях. И даже рукопашному бою, когда Сокджин был помладше, он его учил. А потом однажды очнулся, когда сжимал в железных своих объятиях гибкое, вёрткое тело смеющегося и пытающегося вырваться юноши, не в силах отпустить, перестать дышать свежим лунным пионом у его мокрой от пота шеи и чувствовать удушливое желание да постыдную крепость в исподнем. И всё, больше не учил, как глупый мальчишка ни просил. Нет… нет. Сокджин был умным, смышлёным. И грамоте его Сан тоже научил, причём схватывал парень на лету, жадно, запоем читал и старинные свитки, которые для него перекупал с рук у разорившихся держателей хороших библиотек Сан, и стихи читал в потрёпанных листах из личной Сановой библиотеки. Папа Сана был учёным мужем, служил по государственной линии, так что стихосложению и сам был обучен, и Сана когда-то заставил выучиться слагать неплохие вирши. Кто б мог подумать, что теперь, спустя столько долгих десятков лет, Сану на самом деле захочется писать эти чёртовы вирши, вглядываясь в тонкие черты обожаемого лица, ловя на пухлых губах малейший признак улыбки и быстрый румянец на едва обозначавшихся щеках и белоснежной шее. Припасть бы к этой шее, обцеловать всю, облизать, а потом укусить со всей дури там, где эти глупые существа — люди — ставят метку своим омегам. Варварский совершенно обычай, но ведь иначе омегу не присвоишь… А Сану надо было. Он уже понял, что без этого омеги жизнь его станет пустой и тоскливой. И ничем не заменить ему этот мягкий тёплый голос, сладким мёдом обволакивающий беспокойную драконью душу, когда вот так, как сейчас, поёт его принц на закате, который окрашивает ближний лес и стены башни горячим румянцем и золотит верхушки деревьев последним солнечным приветом… Сокджин всегда поёт о далёкой мечте и воле, о почти несбыточном счастье, о любви… Сан тяжело вздыхает и мучительно сглатывает. О любви к кому-то, кто должен приехать и принести свободу и покой. «Зачем? — ворочается в тяжёлом драконьем мозгу. — Зачем он тебе — кто-то ещё? Есть же я, я, посмотри вниз, кинь на меня свой взгляд, мой прекрасный, — и ты, наконец, увидишь во мне не друга-товарища твоих детских игрищ, не воина-наставника, который не изменился, когда ты так вырос и так невозможно похорошел! Мне за двести, но в человечьем обличии я постыдно и жалко молодо выгляжу! Но если ты посмотришь, мой славный, мой мудрый, мой нежный, уверен: ты увидишь меня истинного, того, с кем тебе будет хорошо, клянусь! Я… Я увезу тебя, унесу, я заберу тебя с собой — и стану таким, какой тебе нужен! Покой? Я подарю тебе целое море этого покоя у себя, там, в этом… как его… ну, моём далёком и несбыточном, как мне, дураку, казалось…» Покой… Покой Сану теперь даже и не снится. Какой сон, если только ночью может он подняться в воздух на огромных своих крыльях и, зацепившись когтями за стену башни, нависнуть над открытым настежь в любую погоду окном своего принца. Смотреть… О, боги, только смотреть на него — спящего так безмятежно, раскинувшегося на широкой удобной постели так вольготно и доверчиво… Смотреть, как перебирает луна серебряными своими пальцами пряди его волос, как безнаказанно целует его высокий чистый лоб и приоткрытые сладкие губы… И завидовать, бешено завидовать и лунному лучу, и покрывалу, и ночной рубашке на его теле. И стакану в его тонких, странно неровных и от этого ещё более прекрасных пальцах, над которыми сам Сокджин жёстко шутит и из-за которых — это видно — немного страдает, так как хочет быть безупречным. А Сан бы всё отдал, чтобы они коснулись его лица не в шутливом дружеском противоборстве — в настоящей робкой нежности… Завидует он и каждой книге, которую Сокджин в задумчивости сжимает этими пальцами и прижимает к своей широкой груди. Что бы Сан не отдал, чтобы быть на их месте — с ним, в его руках, на нём, в н… о, боги… Сан снова зажмуривает свои огромные, цвета закатного солнца (это Сокджин как-то сказал!) глаза и мучительно хрипло постанывает. Он не просто хочет этого омегу — видят боги, нет! Всем сердцем, всей душой своей он полюбил этого юношу! Такого невинного и мудрого с этими его рассуждениями о правде и искренности, которыми он иногда балует Сана за их нехитрыми ужинами на траве под башней; с его восторгом от стихов, которые ему самому не даются никак; с его неподдельным интересом к истории драконьего рода в целом и семьи Сана в частности. Речь у Сокджина плавная, как журчание весеннего ручья, дельная и умная, его манеры — и откуда, казалось бы, они так безупречны у сидельца-то башенного? — и наклон его головы, когда он внимательно слушает объяснения Сана, и лёгкая, кудрявая, чёрная прядь, что непослушно падает на румяную щёку во время поединков… Всё это Сан любит неподдельно и горячо! И он готов на крыльях его носить всю жизнь — готов, безумно хочет даже этого. Но кроме того… Прямо сейчас… О, он и сам понимает, что эти желания, которые клубятся в его теле неостудимым, вечно растревоженным вулканом и не дают ему дышать спокойно, возможно, крайне бесстыдны и несбыточны! Должны быть несбыточными по всем канонам, по всем правилам! Он не должен претендовать на человеческую омегу! То есть… на человеческого омегу. Он — дракон, люди для него — или игрушки на одну ночь, или соперники в напыщенных традиционных поединках, или враги, если он сражается против кого-то на стороне их противников. Но не более! Может ли он это забыть? Нет. Он не юный пылкий придурок, который, наплевав на всё, несётся вскачь навстречу печалям и трудностям за честь своей любви. Нет, конечно. Он просто знает: ему нужен именно и только этот человечий омега. Потому что нужен — и всё. Никуда он от этого не денется. Да, он водит самого себя за нос, тянет время, задирает в тоске голову навстречу чарующему голосу принца Сокджина — и закрывает глаза, чтобы голос лился прямо в его душу и хотя бы немного лечил ей — истерзанную пыткой неопределённости. Он обманывает себя, но в глубине этой самой души точно знает: он должен получить этого омегу, чтобы жить дальше полно и счастливо. Он должен — и он его получит. Он точно знает, чего ждёт. И сегодня в полдень он получил это. Весть. Принц-освободитель на подходе. Он близко, по традиции уже остановился в пригороде Басхе, в трёхстах милях от башни, за границей Тёмного леса. — Сан!.. — Голос Сокджина неожиданно дрожит. — Сан, ты… спишь? — Сан выдыхает небольшое пламя, и Сокджин тихо смеётся. — Не спишь, да? Разве можно заснуть, когда я тут ною, верно? Сан… — Сан поднимает голову, улавливая в голосе принца странную тревогу. — Мне нех… нехорошо. Сан чувствует, как занимается жарким предчувствием его сердце. Он знал… Недаром так льётся в вечернем воздухе пион, овеваемый горьковатой розой. — Мне надо, чтобы ты… ну, понимаешь? — Сан рычит, чувствуя, как нарастает внутри него волна ревнивой тревоги, гнева и злой радости — странная смесь, которая зажигает в жилах кровь и заставляет в судороге поджиматься естество. — Сан, можешь принести мне воды, той, из Четырёхлистного ручья? Она мне, вроде как, помогает, когда уж очень… ну… ты понимаешь? Сокджин, мальчик, такой смелый — и такой робкий, когда речь заходит о чём-то горячем и стыдном. Течка… У омеги грядёт течка! Та самая, Королевская... Сан пока ещё и сам не до конца понимает, что значит — та самая, но теперь точно знает: пора действовать. Всё решится именно сегодня или завтра. И он готов. Он встаёт на ноги, хрипло клокочет, кивает в ответ на мутноватый беспокойный Сокджинов взгляд, расправляет огромные крылья — и взмывает в небо.***
Чёрная перчатка, описав полукруг, прилетает принцу Гонту прямо в красную от выпитого хмеля физиономию. Он теряется, с изумлением смотрит на возвышающегося перед ним человека, затянутого в чёрную одежду, ловко сидящую на сильном теле с широкими плечами и грудью и крепкими бёдрами. Растерянный взгляд принца скользит по длинному мечу в узорчатых ножнах, которые висят на простой, но надёжной перевязи на широком, обхватывающем стройную талию поясе. Потом он снова поднимает глаза и пытается всмотреться за тьму чёрной маски, скрывающей лицо человека, бросившего ему вызов. — Ты сдурел, проходимец! — кидается к ним какой-то из принцевых слуг: этот высокомерный хам даже завоёвывать своего омегу приехал не один, как требовали правила, а со свитой. Как он недавно, пьяно смеясь, вещал на всю таверну, «чтобы показать всем, как надо разделываться с поганым змеиным племенем». И какую «игрушку-зверушку теперь будут величать» его мужем. Не стесняясь ничего и никого, икая и снова и снова прикладываясь к огромной кружке с горячительным, Гонту говорил своим грубо хохочущим товарищам, что ему и продержаться-то замужем за этим чудовищем надо всего-ничего — полгода. А там он получит в свои руки право на наследство и, натешившись парнем-омегой (ха-ха-ха, интересно, а в течку у него откуда течёт?) сделает так, чтобы он тихо сгинул где-нибудь в недрах монастыря (ха-ха, а какого — омежьего или альфьего — ну, как сам захочет, ха-ха). Ему только что было так весело — этому принцу, молодому, но уже имеющему на лице следы порока, развязный наглый взгляд и грубый, словно бы пропитой, голос бывалого кутилы. Так весело ему было, что он откровенно, у всех на глазах щупал девок, что здесь разносили хмель, лез им в корсажи и, жамкая грудь и ухмыляясь, говорил: — Вот, что нужно настоящему альфе, да? Вот! — Девки визжали, вырывались и хохотали пьяными голосами, а он, продолжая тискать, смачно чмокал их в губы и горестно ныл: — А там, в той башне, что я найду? Полгода без вот этого всего! — Звонкие шлепки по заднице заставляли служанок взвизгивать противными голосами и снова смеяться. — Как выдержать, братья? — Так зачем! — хохотал очередной его собеседник. — Кто неволить-то тебя будет? Вышел за ворота замка — и гуляй! Таких сладких омежек-девочек в каждом трактире хоть жопой жри! Принц хрипло смеялся и силой сажал очередную смазливую девицу себе на колени. — Сядь, сучка… Вот так. — Он снова мял им груди и всё никак не мог остановиться: — Вот, что мне нужно, вот… И чёрт дёрнул папашу заключить договор с Янтарным королевством! Эти твари обманули, до последнего не говорили, что подсунут мне яйца вместо сисек. — Таверна взрывалась хохотом. — Ну, ничего… Дай только до постели добраться… Уж я потерплю полгода — а напоследок так угощу муженька, что мало не покажется! Дырка есть дырка, верно, сладкая? Ну, поцелуй, поцелуй, сучка… Напоследок хоть напьюсь добротного омежьего запаха до отвала, а потом и что пониже попробую! Всех подружек сегодня ко мне позовёшь, я вас всех по очереди… а потом друзей угощу — все сегодня вас попробуют ради моего такого горюшка горького! — И альфы, собравшиеся в таверне, снова громко и развязно смеялись, вскидывали кружки, расплёскивая пенный эль и драгоценную брагу, во имя и во славу щедрого принца Гонту. И когда посреди всего этого развесёлого балагана ему прилетело в лицо перчаткой, он, конечно, не сразу сообразил, что его только что вызвали на бой. — Эй, ты кто? Кто? — квохтал рядом слуга. — Это принц Гонту, наследник Сорокопут и Княжества Зарицы, будущий Король Пряница! Ты… А ты кто? — Отдай мне кольцо короля Янтарного королевства, — глухо и как-то странно, до дрожи по коже, раздалось из-под чёрной маски, и глаза в её прорезях блеснули огнём, словно даже перелились из алого в золотой, так что принц и те, кто сидел рядом с ним, отпрянули в опасливом недоумении. — Отдай по-хорошему, и я отступлю. — Да ты кто такой?! — рявкнул принц, наконец, приходя в себя и грузно поднимаясь. Был он высок и весьма силён, видно было, что и меч, и обыденная альфья драка были знакомы ему. — Мерзавец! Представься! Как посмел-то на меня рот раззявить? На меня! Сучий сблёвыш! Тля! Как ты… — Кольцо! — неожиданно громко, словно не одним, не человеческим, а тройным голосом проревел чёрный воин, что стоял напротив него. — Отдай кольцо и убирайся в свои болота! Омега в Алой башне мой! На лице принца занялось поджаром гнева, но глаза его глумливо и зло сощурились, а тонкие губы растянулись в злобной ухмылке. — А-ха… У моего будущего муженька-уродца есть защитничек… Недурственно он, видно, время-то здесь провёл, верно? — Зал таверны, замерший было от страха, загудел одобрительно, послышались шепотки и смех, а принц, ободренный этим, продолжил: — Значит, нравится с мальчиками кувыркаться, да, альфа? Что же, любители такого есть, не спорю, но не слишком ли ты нагло слюни-то пустил?! — Последние слова принц выкрикнул грубо и громко, и следа улыбки не было у него на лице. — Тварь, боящаяся своего имени! Ты хоть человек? Или этот выродок нашёл себе утеху среди нелюдей?! Из узорчатых коротких ножен на боку незнакомца кинжал вылетел так легко, что все лишь ахнуть успели, — а острый его кончик уже был у горла замершего с раскрытым ртом принца. — Я вызываю тебя на бой, — грозно и громко выговорил незнакомец. — До смерти или первой крови. И победитель получает кольцо и право назвать принца Янтарного королевства своим. Загудела, зажужжала недовольно таверна, а Гонту, от горла которого уже отвели сталь, горделиво ухмыльнулся. — Да что ж так нечестно? — насмешливо спросил он. — А что мне достанется, когда я выйду победителем из этого боя? Принц этот и так по праву крови, по праву моего рождения и по праву Договора будет моим, когда я положу дракона, что его охраняет. А я положу! — И в голосе его была лишь гордая уверенность. — Жалеть не стану, наплевать на Договор-то, мне его смерть славу принесёт. Так зачем мне драться с тобой, нелюдь? На последних словах он уже смотрел на небольшой свёрток, который только что его противник достал из кармана. В два ловких движения тот снял бумагу — и все, кто стоял поближе, восхищённо ахнули. В свёртке оказалась внушительная связка золотых арканов — самой дорогой, драгоценной валюты, что имела хождение в Семиречье. Ею можно было оплатить всё в любой из этих земель и земель вплоть до Лютых гор, а то и за ними, как говорили. В связке, которую выложил на стол незнакомец, было около трёх десятков арканов — стоимость небольшого города с парой пригородных селений. Огромное богатство. Глаза принца жадно блеснули, он осторожно тронул золото пальцами и снова поднял на чёрного незнакомца взгляд. — Так он тебе дорог? — негромко спросил он. — Думал я, что там ждёт меня не очень-то пригодное для утех супружеских существо, но… раз за него платят так дорого… Теперь мне интересно даже: что там за драгоценность-то такая ждёт меня? Небось, ведь уже даже и с текущей по-королевски задницей. И снова грубый хохот сотряс тяжкий, пропитанный сивухой воздух таверны. Не смеялся лишь незнакомец. Он сгрёб золото в ладонь и сунул обратно в карман. — Убьёшь меня — вынешь и заберёшь себе, — угрюмо сказал он, перекрывая этими спокойными словами гам в таверне. — Пошли.***
Меч свистит в воздухе и хрипло, с лязгом и скрежетом вгрызается в чужое железо, он поёт свою вечную песню крови и смерти, а Сан кружит вокруг своего уже порядком ослабевшего врага. За плечами принца Гонту, судя по его манере вести бой, отличная школа Пряница, знаменитая на всё Семиречье, она позволяет уходить от прямых ударов, она даёт своим ученикам понятие о скорости, которая почти всё в бою, она тренирует их тела, делая их выносливыми, неутомимыми и умеющими находить нужную для боя ярость, вкладывать в каждый удар строго отмеренную силу, которая просчитана и выверена стратегией. Гонту пытался вызнать о Сане как о бойце всё, прежде чем решился на первую прямую атаку — это было умно. И сработало бы, если бы у Сана за плечами не было нескольких десятков лет, проведенных прямо в бою, где не один противник, вежливо нападающий спереди и имеющий две руки и один меч. Сан выжил в боях, где туча врагов — взбешённых, опьянённых горячкой боя и ужасом смерти, витающей повсюду, — окружает и на земле, и воздухе, где удары сыплются со всех сторон и надо иметь глаза на затылке и на висках, чтобы не рухнуть с высоты скошенным колосом под ноги лошадям и лишённым человеческого людям. Поэтому Гонту не был ему соперником. Но вежливое внимание Сан ему оказал: дал возможность покрасоваться перед друзьями быстрым каскадом почти смертельных ударов, дал уверенность в себе, уступив первую атаку. Мог бы, конечно, дать и подранить себя посерьёзнее, но ему нельзя было: его ждал Сокджин. И он должен был явиться перед ним живым и невредимым, чтобы… чтобы… — А ты хорош! — задыхаясь после очередной неудачной эскапады с хитрым ударом плашмя, который, увы, не нанёс Сану и царапины, выкрикнул принц. И видно было, что его безумно бесит то, что происходит. Он был уверен, что мрачный богач-незнакомец будет повержен быстро, так как, видимо, считал себя непревзойдённым мастером. Может, по человеческим меркам, им и был. Может. Сан не вдумывался. Он сосредоточенно искал возможность побыстрее покончить с этим поединком, причём так, чтобы сомнений в его победе не осталось. И при этом убивать Гонту не хотелось. Этот альфа был мерзавцем, много всего сегодня услышал от него Сан, за многое хотелось просто взять его за руку и за ногу и дёрнуть в разные стороны, чтобы разлетелось кровавое шмотьё его требухи, а дальше всех — грязный его язык, что трепал чистое и невинное имя принца Янтарного королевства. Но тем не менее, судя по всему, Гонту был старшим сыном в семье короля весьма могущественного королевства Пряница. Вот почему Сана и наняли: струсил законный Сокджинов дракон из богатеньких Сюнов, не захотел подставляться под меч опытного человечишки, которого и тронуть всерьёз нельзя — иначе не будет дракону покоя: у таких, как Гонту, всегда найдутся рыцари, нанятые его отцом, чтобы, в случае чего, отомстить за сыночка. Поэтому и закрыл Сан маской лицо, поэтому и укрыл все свои телесные рисунки, которые нанёс порохом в податливую человечью кожу в память о славных своих походах. И убивать эту тварь ему не хотелось. Но наказать… Гонту напал сзади, пока Сан выпрямлялся после выпада, задевшего принца вдоль бедра. Ударил в бок кулаком, закованным в перчатку с металлическими накладками, а потом резанул мечом вдоль торса, разрезая чёрный кожаный нагрудник. Благо, вставки из металла не дали этому удару ранить Сана всерьёз. Но вот разозлиться — да, он разозлился. Развернулся резко, делая выпад и тут же чувствуя, как меч впивается в податливую плоть. Принц хрипло и зло выругался, но Сан не дал ему отступить. Он пошёл на него, рубя с обеих сторон с почти половинной силой, а когда не ожидавший такой яростной атаки принц вскрикнул, раненый по плечу, рубанул наискось — и Гонту рухнул на пол, истекая кровью из широкой и жуткой на вид раны через живот. Он захрипел страшно, и ему в ответ взорвались воплями — злобы и возмущения — те, кто заполонял по кругу широкий двор таверны и стал свидетелем этого яростного поединка. — Всё равно, — выхрипел Гонту, поднимая на склонившегося над ним Сана полный ненависти и злобы взгляд. — Всё равно… не примет он тебя… Этого недочеловека… только я могу… вывести в люди… — Кольцо! — холодно приказал Сан. Гонту оторвал дрожащие пальцы от раны, они были в крови. Он снял со среднего пальца левой руки широкое, чистого золота кольцо с большим жёлтым алмазом в центре и швырнул его Сану. То есть хотел швырнуть, но силы оставили его, и кольцо жалко выкатилось из его пальцев к носкам Сановых сапог. Сан поднял тяжёлое, явно старинное фамильное украшение и, не оглядываясь на хрипящего ему вслед проклятия принца, к которому тут же поспешили его соратники с воплями и причитаниями, пошёл прочь. Он и сам не помнил, как добрался до опушки леса, где оставил своего коня. Карм отозвался на его свист, но, подскакав, остановился и замотал мордой, запрядал ушами, чуя на нём чужую кровь. — Тихо, — пробормотал Сан. У него гудела голова, ломило бок, по которому прошёлся тяжёлый кулак Гонту, и была полная путаница в мыслях. Он и сам не мог поверить в то, что сделал. Он… Он только что отвоевал себе… кого? Самку? Любовника? М-мужа…? Драконы не женились, их связи носили чисто плотский характер чаще всего, и только если они находили ту или того, кто задевал в них человеческое, внутреннее, глубокое — тогда они вязали пару в гнезде, так называемой драконьей петле, и называли её своей. Этого было довольно для способного на одну лишь в жизни любовь сердца дракона. Но люди… Сокджин должен был стать супругом, принцем, может, даже королём… Хотя, если бы сучий Гонту исполнил угрозы, которыми пьяно швырялся в вонючей таверне, то участь милого омеги была бы жестокой, но… у него было определённое и весьма продуманное его родителями будущее, а сейчас… Чего лишил его только что Сан? И главное — по какому праву? — По праву силы, — сквозь зубы процедил себе под нос Сан. — Как мне и положено. Мне, дракону. Да, это было правдой. Все связи драконов были выстраданы ими в бою. Иногда с самой самкой, иногда с теми, кто её окружал, но дракон всегда завоёвывал себе право на постель или сердце избранника или избранницы. Так и поступил Сан. Он был сильнее, чем Гонту, он победил — и как сильный теперь заберёт желанную добычу, награду, ради которой он всю жизнь свою готов перевернуть, всё изменить в ней — лишь бы глянул на него Сокджин доверчиво и улыбнулся ласково. Лишь бы не дёрнулись в презрительном отвращении его губы и не выказал взгляд тёмных круглых глаз разочарование или недоверие. А ведь Сан пришёл в таверну, лишь чтобы посмотреть на этого самого Гонту, и если бы тот оказался хорошим, добрым и надёжным человеком, то… — Кому ты врёшь? — прошипел себе под нос Сан и яростно хлестнул Карма. Тот всхрапнул, взвился на дыбы, а потом пустился вихрем, зная дорогу и не нуждаясь в подстёгиваниях. — Кому… ты врёшь… Он твой, и ты ни за что не отдал бы его… Никому… никогда… Никому! Никогда! Никому! Ни! Ког! Да! Ты мой, принц Сокджин! Ты! Мой! Омега!***
Скрип лестницы… Давно надо было заменить этот пролёт: ступени старые, здесь деревянные, и скрипят безбожно… Он поднимается, тяжело опираясь на перила, в глазах марево от недоверия к себе и дикого, хмельного предвкушения, голова шумит и сухо во рту, а сердце колотится так, что больно в ушах от его разносящегося по всему телу стука. Он идёт навстречу своей судьбе, он идёт, чтобы, наконец, всё свершилось и он получил долгожданный ответ. Ещё один пролёт — и будет дверь. Та самая дверь, в которую он никогда до этого не заходил. К Сокджину в его обитель, состоящую из двух нешироких комнатушек наверху башни, он предпочитал влетать. То есть ловко, на грани смертельной опасности обращаться в воздухе на подлёте, цепляться руками за выступ — и, залихватски поигрывая бровями, перескакивать через подоконник. Сокджин всегда смеялся и умолял его дать ему попробовать вот так же залезть в башню. — Как ты это себе представляешь? — щурился Сан. — А ты меня на себе подними — и я спрыгну в окно сам! — Ну, глупее этой идеи у тебя ещё не было. — Ты зануда! — Мне за двести! — Ты старый зануда! — Выпорю. — Ага, как же. Сан обожал эти их перепалки. Они вообще-то были редкими: Сокджин всё же больше любил читать, петь и вести с лежащим под окном в облике дракона Саном вдумчивые беседы на заумные темы, сам спрашивал, сам отвечал — и был полностью доволен, принимая молчание дракона за знак согласия. Сан же слушал его голос и млел от того, какие умные речи говорит его подопечный, каким славным, добрым и разумным он вырос, как будет им гордиться его супруг… Это сначала так было. А в последний год он просто — слушал и не мог наслушаться. Он и впрямь был всегда согласен с тем, что говорил Сокджин. И в восторге от того, как он пел. Но в комнату раньше не любил к нему приходить, так как там было тесно для его драконьей души. Только когда Сокджин звал на какой-нибудь церемонный ужин в честь Дня Янтаря, который принц привык праздновать с детства, или Дня рождения его папеньки, ныне покойного, — тогда Сокджин сам делал несколько нехитрых ритуальных блюд и звал Сана. Они сидели за небольшим столом, Сан хвалил еду и напиток, рассказывал о себе, отвечал на искренне заинтересованные вопросы Джина… Да, именно Джином он называл своего принца в такие вот редкие часы их добродушного единения в башне. Только в это время они и разговаривали по сути. Во время их поединков и обучения всяким трюкам в фехтовании и конной езде они больше пыхтели, и тогда уже больше говорил Сан, а Сокджин был всегда послушным и очень усердным учеником, который расплывался в счастливой улыбке, если дракон его хотя бы чуть похваливал. Интересно, что теперь он скажет о своём учителе? Что подумает? Как посмотрит? О чём спросит? — Сан!.. Ты пришёл? Ты услышал… Сани! Столько радости в голосе! Но в аромате, который бьёт Сана прямо в горло и заставляет задержать дыхание, явственна словно бы лёгкая пригарь… Пион пьян… Ах, боги, как он пьян и как опьяняет Сана! Тот даже отступает, когда яростная волна подбродившего, невероятно сладкого пиона, в котором роза совсем и не слышна уже, обхватывает его и заставляет крепко уцепиться за ручку двери. — Сан!.. Взгляд тёмных, почему-то вдруг влажных глаз зажигает Сану душу. В этом взгляде столько растерянности, радости и боли, там… Там такое облегчение! — Сани! Я думал, что это… что это уже он… Что с тобой что-то случилось, и это пришёл этот… Я трус, я испугался, думал, что ни за что не дамся, что… Сан… Сан? Чт… Что с т-тобой?.. Сокджин стоит посреди комнаты в одной белой, тонкой, почти прозрачной ночной сорочке, которая едва достаёт ему до колен, волосы его растрёпаны, ресницы мокры от, видимо, уже выплаканных слёз боли, губы болезненно алеют и сухи, а глаза… Там туман и смесь — дикая, пьяная смесь из счастья и боли. — Джини… — почти беззвучно шевелятся губы Сана, который не может отвести от омеги глаз. — Джини… Мальчик мой… Иди ко мне… Он медленной тучей надвигается на Сокджина, который в невольной растерянности отступает, меряя дракона недоверчивым взглядом, его руки вдруг судорожно цепляются за края распахнутого ворота сорочки и пытаются стянуть его на горле, прикрывая бледную шею и светлые, словно выточенные из слоновой кости ключицы от жадных глаз Сана. — Сани… — Голос принца ломкий, словно льдинки, он дрожит, и Сан прикрывает глаза от того, как дёргает этот голос струны его души, распахивающейся навстречу ему. — Сани, что с т-тобой? Ты пришёл, я так рад, что с тобой всё хорошо, я так боялся… Знаешь, я так боялся, что это уже он, я не хочу ведь, совсем не хочу… Сани, но ведь ты же никогда не входил ко мне, если у меня… это. — Сокджин рвано выдыхает, когда упирается в подоконник того самого окна, на котором так часто пел Сану песни. — Джини… — Сан делает последние два шага — и медленно, не спуская голодного пристального взгляда с наливающегося румянцем лица омеги, опускается перед ним на колени. — Джини… Прости меня… Он касается хрупких лодыжек юноши, ведёт по его горячим ногам ладонями — Сокджин напрягается, его ресницы крыльями испуганной бабочки смыкаются, он моргает быстро, растерянно приоткрывает губы, но ни слова не произносит, лишь дышать начинает быстрее. Колени у Джина, округлые, с чуть грубоватой кожей, знавшей немало царапин, полученных в учебных боях, оказывается, невероятно красивы. Но Сан упорно не смотрит на них, лишь оглаживает, чуть сминая, и жадно смотрит на то, как трепещут ресницы Джина, как он пытается заговорить, но дыхание его рвётся, потому что ладони Сана начинают медленно поднимать, двигая вверх, край его сорочки. — С-сан… — хрипло выдыхает Сокджин. — Что ты… что ты делаешь?.. Сан, почему ты… такой?.. В его глазах появляется страх, и этого Сан не может выдержать. Он не хочет пугать Джина, но знает, что должен сделать, так что опускает взгляд и утыкается им в живот омеги. Под сорочкой у Джина нет ничего, сама сорочка пахнет его соками — густыми, жаркими, мучительными соками течки, и этот аромат глушит в Сане все опасения. Джину сейчас больно, очень больно. Сан видит, как поджимается в болезненном спазме его живот, как длинные пальцы цепляются за полупрозрачную ткань и пытаются не дать Сану задрать её выше. Сан перехватывает руки Джина и опускается лицом на низ его живота — туда, где сразу с захватывающей ясностью ощущается напряжённый до звона член. Сокджин жалобно, высоко и громко ахает, что-то пытается шептать, но Сан уже потирается там лицом, его руки, сжавшие тонкие омежьи кисти, упорно заставляют Джина приподнимать ткань сорочки, а потом он опускает голову, чуть наклоняется — и начинает лизать уже обнажённые бёдра омеги, покрытые потёками его смазки. Сокджин выстанывает звонкое и мучительно сладкое: — С-са-аани-и… Что?.. Но Сана уже не остановить и самим богам судьбы. Он вбирает в рот упругие яйца омеги, вылизывает совершенно мокрые паховые складки и, победив его упрямые руки и заставив задрать подол до пупка, начинает жадно облизывать член. Сокджин сдавленно мычит, пытается оттолкнуть его голову, он дёргает бёдрами, не в силах сдержать судорогу наслаждения, и Сан чувствует как по ладоням ему течёт густая горячая смазка, бьющая одуряюще приятным ароматом ему в нос и горло. Он берёт глубже, упирается носом в пах Джина и сглатывает. От этого омегу прошивает ощутимой волной дрожи, и он наконец-то перестаёт отталкивать Сана, его пальцы вцепляются в волосы дракона, и он сам толкается ему в глотку. — Сан! С-са-ан-н... — хрипит он. — Что ж… ты… ммм… ммм… Сан снова сглатывает и начинает двигать головой, чувствуя, что пора, что самое время. Его пальцы ласкают бёдра Сокджина, мнут ему половинки, а потом скользят между ними, находя совершенно мокрый, истекающий соками мягкий омежий вход. Сокджин вздрагивает, когда Сан толкается в него первый раз, он пытается отстраниться, он что-то шепчет, но Сан не слышит: он весь — только в ощущениях от горячего нутра под пальцами, их уже два там, в средоточии его желания. Он знает, что омега в течку готов принять почти без подготовки даже дракона, что сопротивляться долго Сокджин не сможет, что победа будет сладкой и быстрой. Так уж заведено, что к приходу принца-альфы, которому суждено стать омеге супругом, та течёт — «чтобы на костях дракона, прямо в башне, отдать славному спасителю всё своё самое ценное, доказать, что ожидание было долгим и не напрасным», как поётся в каждой из сотни сложенных об этом песен. Так было заведено от века. И когда дракон улетает, чтобы излечить раны, полученные от принца в бою, сам принц наслаждается, овладевая течной омегой прямо в башне её заточения, предварительно отдав ей кольцо её отца и… независимо от её желания. Так с Сокджином поступит и Сан. Он завоевал его. И он сейчас его получит. Сокджин неожиданно громко стонет, выгибается и кончает Сану в рот. Это густо, ароматно и сладко, это так приятно, что Сан на несколько мгновений, пока глотает и облизывает излившийся член, перестаёт толкаться в горячее мокрое нутро. А потом Сокджин с силой отталкивает Сана — и тот от неожиданности шлёпается на задницу. Омега стоит, чуть нагнувшись и держась за грудь, из которой рвётся хриплое дыхание, глаза его полны недоверия, страха и мутны от только что пережитого удовольствия. — Что ты натворил… — Голос у Сокджина глухой, сиплый, губы искусаны и на нижней видна кровь: всерьёз прикусил, пока терзал Сану горло. — Ты с ума сошёл? Зачем ты вернулся, Сан? Ты… Почему ты так со мной?! Я верил тебе, а ты… А ты! Почему, Сан?! Что я теперь делать… делать… Он начинает задыхаться, и Сан, во все глаза глядящий на него — впервые такого разгневанного, так испуганного, — не может отвести взгляда. Сокджин даже в этом своём отчаянии прекрасен и вызывает жадное желание. Губы принца снова кривятся и начинают шевелиться — и Сан встряхивается, чтобы смочь услышать. — …когда он придёт, Сани, что я ему теперь скажу, что? Как ты мог?! Он почует тебя, почует — и… что сделает? Что он с тобой сделает, Сани! Из-за проклятой течки, из-за того, что я по слабости своей, тупой омега, звал тебя и ты пришёл, — что будет теперь?! Он ведь ничего не знает, он… Как ты мог поддаться этому, Сани?! Я ведь и раньше звал, но ты ведь такой сильный! Тогда почему именно сегодня?! Последние слова — чистая боль и горечь. Принц пока ничего не понял, принц думает, что Сан, поддавшись своей животной натуре, просто не выдержал и пришёл его трахнуть. И всё же… И всё же — Сани… И ни проклятия, лишь отчаяние и страх. — Он ведь теперь убьёт тебя, Сани! — рвётся из груди Сокджина почти воплем. — Зачем?! Ты… Что же ты наделал, глупый мой дракон! Сан резко выдыхает и закрывает глаза. Он не может сдержать торжествующей усмешки: значит, вот, что беспокоит его принца? Только это? — Улетай! Беги скорее, Сани! — Голос Сокджина дрожит, в нём слёзы и боль. — Пожалуйста! Он совсем близко, слышишь? Я… Я прошу тебя, улетай! Я не хочу, чтобы ты… Я не смогу, если ты… с тобой… Он теряется, смотрит боязливо и робко и снова отступает к окну, потому что Сан поднимается на ноги и глядит ему в глаза пристально, тёмным взглядом. — Никуда я не уйду, — хрипло шепчет дракон. — Никуда ты теперь не денешься от меня, мой прекрасный принц. И он делает быстрый решительный шаг, прижимая Сокджина к подоконнику, хватает его в объятия и с силой приникает к его губам. Сокджин гортанно вскрикивает и жалобно стонет в поцелуй, но Сан лишь чуть осторожнее мнёт его сладкие пухлые губы, стараясь не так сильно вредить ранке. Он не может держаться, он не в силах остановиться. Сокджин упирается ему в плечи, гнётся упрямой лозой в его руках, пытаясь вырваться, но Сан обхватывает крепче и целует жарче, хрипло стонет от ощущения горячего его рта под своим языком и нежной шеи под своими зубами. Сокджин что-то шепчет, всхлипывая, выдираясь из его рук, он пытается оттолкнуть жадно ласкающего его дракона, воззвать к его разуму, к его страху и совести — но всё это спит, умирённое ощущением того, что наконец-то обожаемый и столь желанный юноша в его руках. И ещё: член у Сокджина стоит накрепко, Сан чувствует это своим горящим от желания пахом. А горло ему забивает сладкий, невыносимо сладкий пион, едва-едва где-то в глубине отдающий горьковатой свежестью розы. Поэтому Сан уверен: все эти стоны, всхлипы, «нет, нет, пусти!» — всё это ничего не стоит, омега хочет его, очень хочет! Но противится от испуга, от недоверия, от неожиданности и растерянности. И Сану это на руку: своего омегу он должен завоевать по всем традициям, пусть даже пока и против его воли — должен, чтобы их союз признали драконы. А люди… Для людей он победил соперника, для себя — победит свою истинную добычу. Он прикусывает посильнее Сокджину плечо — и с наслаждением рычит, слыша в ответ жертвенный вскрик. А потом он разворачивает омегу и перегибает его через подоконник, заставляя упереться в тот руками и оттопырить задницу. Сокджин замирает на несколько мгновений, явно изумлённый, и недоверчиво косится на Сана через плечо. — Сан, ты… Сан! — Он дёргается, но Сан тут же наваливается на него сзади, обнимая крепко, его руки змеями скользят по его груди и животу, он начинает целовать Джину шею и прикусывать плечи. — Тише… тише… — шепчет он прямо в горячее ухо омеги. — Тише, прошу тебя… успокойся, милый, тише, я всё равно не отпущу… — Сан! — хрипло зовёт его Джин дрожащим голосом. — Не надо, нет… Ты пожалеешь потом, ты… ты не можешь, ты… ты погубишь нас обоих! Сан! — Тише, омежка… — Рука Сана скользит вдоль живота Джина и прихватывает его член, начиная потирать его, сжимать и гладить. — Тише, мой сладкий… Всё равно я сейчас возьму тебя, Джини, не рвись, прошу… — Сан! — Голос Джина срывает во всхлип. — Зачем? Зачем ты делаешь это? Ты же… Я же тебе никогда не… нравился!.. Сан замирает. Что… Что?! Он силой разворачивает Сокджина и встряхивает его за плечи. — Что ты болтаешь? — сквозь зубы выговаривает он. Получается хрипло и страшно, однако омега не выглядит напуганным. Он отступает, вжимаясь в стену рядом с окном, и отворачивает в сторону от нависшего над ним дракона лицо, закрывая глаза. — Не надо со мной… Из жалости… — выговаривает он. Невольно кривятся от явной боли, что сейчас терзает его тело, его губы, прыгают и не дают говорить плавно. — Не надо так рисковать собой из-за меня, Сани, я этого не сто… — Замолчи! — рычит Сан, не выдерживая мучительно острой стрелы, что прошивает его сердце. — Вот, видишь?! — И он поднимает к глазам Сокджина руку, на пальце которой сверкает жёлтый алмаз — символ власти альфы над омегой, принцем королевского дома Ким Янтарного королевства. — Видишь? — Он со злорадным удовольствием видит, как зажигаются изумлением глаза омеги. — Я завоевал тебя в честном бою! Я победил твоего убогого жениха, ради тебя я сражался человеком! Ради тебя сидел среди пьяного отребья и выслушивал их мерзкие речи — чтобы тебе не пришлось делать этого! Я забрал это кольцо, а сейчас я заберу тебя! — Сан, как?.. — Сокджин обхватывает пальцами его ладонь и с поражённым видом касается алмаза. — Ты… Ты победил его, да? — Он заглядывает в чёрные от нетерпеливого желания глаза Сана, едва сдерживающегося от того, чтобы не схватить этого наивного глупыша и не овладеть тут же им, таким жалким и сладким сейчас, в этом своём изумлении. — Хорошо, положим, я не сомневался, что ты можешь, но… но зачем тебе кольцо?! — Взгляд Сокджина загорается недоверием. — Ты что же… Ты на самом деле хочешь… Сану некогда отвечать на его глупости, для него есть лишь одна сейчас цель — и он знает, что сделает, чтобы достичь её. Он резко притягивает Сокджина к себе и снова впивается жаждущими губами в его губы — слабые, безвольные, всё ещё подрагивающие. А потом ловко разворачивает едва дышащего омегу спиной к себе и снова заставляет опереться о подоконник, прилипает к нему, обтираясь всем телом о сильную гибкую спину и соблазнительную задницу. — Мой… — шепчет он, словно в забытье. — Ты мой, непонятливый омега… Ты мой — и никуда тебе от меня теперь не деться… Его пальцы скользят по груди дышащего тяжело и хрипло Сокджина, а потом опускаются, оглаживая бока и живот, и он обхватывает член омеги и снова начинает его ласкать — настойчивей, решительнее, ощущая, как протягивает Сокджина по телу волной удовольствия. Второй рукой Сан быстро поднимает подол его сорочки, заталкивая его под свой живот, и налегает на омегу с новой силой. Его губы выцеловывают Сокджину шею, прихватывают нежную кожу, и юноша стонет в его руках откровенно, почти развязно. Сан ведёт ладонью по обнажённым теперь половинками омеги и чувствует новую волну смазки, которая окатывает ему нетерпеливые пальцы. Он быстро развязывает свой пояс и, не прекращая выцеловывать сипло постанывающему Джину шею и плечи, стягивает с себя штаны. А потом опускается своим истекающим соками членом между омежьими половинками. От этого дрожь пронизывает всё его тело, и он невольно громко рычит: прикосновение к влажной, прохладной коже дарят божественные ощущения, а внизу живота завязывается горячий пульсирующий узел, стягивающий туда все силы, чтобы получить, наконец, то, чего так давно хотелось! Сокджин вздрагивает в ответ, пытается повернуться, но Сан перехватывает его за подбородок и накрывает его рот рукой, чтобы сладкие крики и стоны его не отвлекали, не возбуждали сверх меры. Второй же рукой он помогает себе и направляет себя между Джиновых половинок, входит в него одним медленным сильным движением полностью. Джина выгибает до хруста в спине, он хрипит, его ногти царапают белый камень подоконника, а голова, зажатая Саном за челюсть, откидывается ему на плечо. Сан подаёт назад — и снова входит в напряжённого, умопомрачительно тугого и горячего омегу, а потом снова… и ещё раз… и ещё… Он трахает Джина размеренно, толкается с силой, как завоеватель, как победитель. Чувствует, как раздаётся под его напором желанная плоть, как гибкое сильное тело постепенно смиряется с ним внутри, он слышит, как теперь глухо и жалобно стонет Джин в его ладонь, а потом начинает расслабляться — и вдруг сам осторожно подаётся назад, насаживаясь… сдаваясь… Победил! Он победил! Он овладел противящейся парой, взял и смирил этого омегу и теперь имеет на него все права! Теперь Ким Сокджин, принц Янтарного королевства, юноша, прекраснее которого нет на этом свете никого, принадлежит ему, дракону-воину Сану из славного рода Чхве. Бой закончен! И Сан, ухватившись уже двумя руками за бёдра омеги и толкнувшись ещё глубже, кончает глубоко внутри него, запрокидывая голову и издавая громкий торжествующий рык. Он ещё несколько раз рывками насаживает истекающее обильной смазкой нутро на себя и замирает, чувствуя, как содрогается, сжимает его внутри себя и так же бурно и яростно кончает вслед за ним и Сокджин.***
— Что ты делаешь? Сан вздрогнул и тут же зарычал недовольный собой: он слишком увлёкся, рассматривая вышивку на камизе Сокджина, которую подобрал, чтобы завершить петлю, и не услышал, что омега проснулся. Он быстро повернулся и, тревожно оглядывая приподнявшегося на постели юношу, негромко ответил: — Гнездо делаю. Нам с тобой… ну, тебе для… для течки. — Гнездо для течки? Зачем? Какое ещё гнездо? — недоверчиво хмурясь, переспросил Сокджин. Он сел на постели, чуть морщась, и потёр глаза. Сан приблизился и осторожно присел на край кровати, настороженно вглядываясь в его лицо. — Джини? Джини, хороший мой… как ты? Сокджин кинул на него сердитый взгляд и зло оскалился в усмешке, явно недовольный этим глупым вопросом. — Ну, меня силой взял в первый приступ Королевской течки дракон, который воспитал, как ты думаешь, как я? Сан быстро опустил взгляд и почувствовал, как бледнеет от страха, который холодной змеёй стал вползать в его сердце. Силой взял… Да… Так это называлось у людей. Они с Сокджином как-то говорили об этом обычае драконов, Сан тогда беспечно сказал, что всё это носит условный характер, что главное, чтобы хотя бы какое-то сопротивление было, но так как всё давно часто происходит по согласию, то, даже если самка просто первый раз оттолкнёт, будет считаться, что самец победил, если во второй раз она лишь сладко простонет. Сокджин тогда сидел весь красный и уже не рад был, что с чего-то вдруг стал расспрашивать Сана о традициях его народа, связанных с брачными игрищами. Именно тогда он сказал, что у людей взять против воли тоже вполне обычное дело, особенно в Королевскую течку. Ведь омега и альфа не знают друг друга, ясно, что, если бы не течка, омеге бы и в голову не пришло отдаваться по своей воле вот так, сразу после знакомства, которого по сути часто и не бывает. Так что да, это насилие, но вполне обыденное. Сокджин говорил об этом с горечью, явно понимая, что и ему предстоит вынести подобное. Он не выражал возмущения, он не злился тогда, но Сану вдруг стало его так невыносимо жаль! Знал бы он, кто именно будет на месте чёртова принца… — О, только не думай так долго! — Сан встрепенулся и поднял голову. Глаза Джина сияли раздражением и нетерпением. — У тебя ведь были все права на меня, не так ли? — И он кивнул на кольцо с алмазом, которое Сан тут же зачем-то убрал за спину. Джин фыркнул и спросил тише: — Только я не понимаю, зачем тебе всё это? — Он недоверчиво поджал губы. — Ты же столько раз говорил, что хочешь поскорее освободиться, сбыть меня с рук и наконец-то на волю, чтобы уж там… — Я врал, — хрипло перебил его Сан, торопливо снимая кольцо с руки и протягивая его омеге. — На, возьми. У меня нет другого, я ненавижу эти цацки, но я знаю что, когда делают предложение у вас, отдают омеге кольцо. Можно, это будет моё — тебе? Ты выйдешь за меня… это… замуж? Глаза Сокджина распахнулись широко-широко, а губы приоткрылись, он заморгал и чуть отодвинулся от руки Сана с кольцом. — Ты… ты что, и впрямь замуж, что ли, меня хочешь… взять? — Омега густо покраснел и снова недовольно нахмурился. — Ты для этого гнездо делал? Эту, как её? Драконью петлю? И он выразительным взглядом обвёл аккуратно разложенные вокруг постели, на которой они сидели, вещи Сана — те, в которых дракон явился вечером за своим омегой. Они источали сильный аромат чужой крови, ярости альфы, жаждущего свою пару, омежьих соков, их с Сокджином страсти — и семени, драгоценного семени, которое Сан, отнеся сонного юношу на постель, стёр с его живота своей сорочкой. Всё это, перемешиваясь, окутывало их сейчас покойным, правильным, густым запахом драконьей печати. Внутри этого гнезда, внутри этой петли Сан мог держать омегу, сколько нужно было: никуда Сокджин не денется, не сможет, будучи в течке, покинуть это пристанище умиротворения, потому что везде ему будет страшно и неуютно, по сравнению с этой постелью внутри петли. Поэтому и называется — петля: смиряет и самых дерзких, и самых непокорных. Но Сан её сделал не для этого. Ему самому нужна была петля, чтобы решиться — и сказать уже всё, сделать для этого омеги всё. Петля была для него, хотя, когда делал, он и этого не понимал. Просто знал: это нужно сделать, если собираешься вязать свою пару и говорить с ней о совместном будущем. Он — собирался. — Да, — сказал он негромко и пристально глядя в глаза смущённо и сердито моргающему Сокджину. — Не выпущу никуда, пока не примешь… — Он снова потряс рукой с кольцом. — Пока не скажешь, что останешься со мной, пока не дашь обещание… — Обещаю. — Сан дрогнул и чуть отпрянул. Сокджин выглядел суровым и решительным, губы его чуть подрагивали, но глаза смотрели тёмно и прямо. — Можно подумать, есть выбор. Принца моего ты победил, меня трахнул в течку, ещё и… — Он пожевал губами и закончил тихо: — Ммм… Внутрь кончил, да? Прямо сразу… Сан закрыл глаза — и выдохнул. Оказывается, всё это время он едва дышал, умирая от страха, что омега отвергнет его. Да, он может держать его внутри петли, может даже насиловать дальше — но… разве этого он хотел? Если бы Сокджин сказал, что ненавидит, никогда не простит своей порушенной судьбы, что проклинает, Сан бы отпустил его, наверно. Отвёз бы отцу — и пошёл бы в какой-нибудь большой поход. С тайной надеждой не вернуться. Ну, так, по крайней мере, сейчас ему казалось. Но Сокджин сказал… — Только я к отцу не поеду, — решительно перебил его мысли омега. — Наверняка этот прыщ из Пряница наговорил уже, что его дракон победил обманом, чтобы забрать омегу себе, что мы ещё и заранее сговорились — иначе зачем тебе вообще вступаться за меня? А мой папаша — та ещё личность, он ни меня не простит, ни тебя не примет ни за что. Так что придётся тебе меня за собой таскать. — Он хитро прищурился, глядя на в свою очередь поражённо моргающего Сана. — Согласен? Неожиданно его лицо, озарённое мягкой полуулыбкой, побледнело, брови страдательно приподнялись и он, зажмурившись, схватился за живот. — Опять… — прохрипел он. — О, Сан… Ммм… Опя-а-а…хх… …Но Сан уже лежит на нём, опрокинутом на спину, обнажённом и беззащитном, полностью принадлежащем своему дракону. — Сан, ты ведь заберёшь меня с собой? — тихо шепчет Джин, кусая губы и болезненно морщась. — Я ведь… я ведь правда нужен тебе не только… — Чшш, глупый омега… — Сан бережно и нежно целует его. — Я мир готов был перевернуть, чтобы завоевать тебя! Джини, сладкий… я всё для тебя… Джини… так вкусно… Чш-чш-чш… Потерпи… чуть-чуть… да-а… Я… весь… для… тебя… Чувствуешь? Ты… чувствуешь?.. — Са-ан… А-а… Ах! Не уходи… только не… — Тише, тише, глупый омега… Я никогда никуда не уйду… Ммм… тугой… опять такой тугой, словно не было… Джини, это так хорошо, это… — Скажи… Скажи мне что-то, что… ай!.. Ммм… — Люблю тебя… лю… блю… те… бя.… — И я… Я тоже, наверно, тебя… Ещё… ммм, ещё, ещё… давай же, ну! Аа… аа… аа!.. Да-а-а…
