Золотые цветы на красном

      Время близится к обеду. Начав работу с поздней ночи и не останавливаясь все это время, Мори решил, что имеет право в свой обеденный перерыв покинуть офис, отдохнуть от бумаг, послушать щебетание милой Элизы и, конечно, поиграть с ней. Огай любит детей, но не в романтическом или сексуальном плане. Девочки до двенадцати лет кажутся ему живыми куклами, послушными и покладистыми. На таких куклах очень красиво сидят платья и костюмы. Других игр, кроме как игры в переодевание, Мори за свою жизнь так и не полюбил.       Элизу едва ли можно было назвать послушным ребенком. Вредная, строптивая, крикливая. Она могла упереть руки в бока и сказать четкое «нет». Такой ее сделал Огай. Ему даже нравилось. И вот сейчас, в свой обеденный перерыв, он привел ее в бутик с одеждой. Решил проиграться.       Консультант крутился вокруг девчонки, всячески ей льстил и угождал, предлагал разноцветные, пестряще-кричащие, пышные или не очень платья. От них у Огая глаза болели сильнее, чем от документов. И все же… ему было интересно наблюдать за примеркой.       Элис могла без раздумий швырнуть платье в сторону. Могла кинуть себе под ноги и наступить на него. Так она показывала высшую степень неприязни к тем или иным нарядам. Огай улыбался. Он сидел на пуфике около примерочной, наблюдал за беготней консультанта, порой даже принимал в этом участие.       — Мне ничего не нравится! — капризничала она и только сильнее раздражалась из-за того, что примерка не кончалась. Пожалуй, Элиза хотела не такой прогулки, но знала, куда ее поведут.       Мори просил покрасоваться. Буквально умолял. Консультант ему вторил. И вот девочка крутится из стороны в сторону, демонстрируя сине-лазурное платье с четко выраженной талией, рукавами до локтя и юбкой чуть ниже колена.       — Под цвет твоих глаз, милая! — восхищенно восклицает Мори и тянет руки, чтобы расправить юбку. Элис отступает от него на шаг, расстегивает молнию на боку, быстро снимает наряд через ноги и выкидывает куда-то в сторону Огая. Смущенный и расстроенный, он тяжело вздыхает и просит консультанта принести что-нибудь еще.       Девочка шипит что-то про то, что Ринтаро идиот.       Время идет быстро. Огаю несут новый наряд. Он тянет его девочке, а затем останавливается и рассматривает. Это платье выглядит дороже и изящней всех тех моделей, что убивают своей неуместной яркостью. Строгое, длинное, узкое. Где-то он такое видел… Темно-синее, шелковое, очень приятное на ощупь. Платье, что соответствует указанной цене. Огай расстроится, если эта модель не понравится его любимице.       — Заинтересовались? — консультант замечает любопытство в чужих глазах. Мори качает головой, отрицает. Он передает платье девочке, и та примеряет, молча и без крика. Видимо, ей тоже понравилось.       — Модель ципао. Одежда императриц, — видя сухость в чужом взгляде, консультант решается ограничиться не менее сухой исторической справкой. Огай кивает. Этого уточнения ему достаточно.       — Значит, буду императрицей! — заявляет Элиза, гордо появляясь в данном ей платье. Точно понравилось. Мори складывает руки в восхищении. «Тебе идет, солнышко», — улыбается тепло. Где-то на подкорке разума промелькнула мысль, что ей совсем-совсем не идет. Что Элизе вообще не идут платья. Что глупо вот так ее постоянно одевать. Что она неживая, хоть и является частью него.       — Берем! — гордо восклицает Огай, а Элиза смеется. Где-то в сознании бьется мысль, что Мори не хотел бы жить так. Он не хотел бы все свое время проводить в офисе, а в свободные минуты примерять на девчонку двенадцати лет платья, которые она больше не наденет.       А чего бы он хотел? Какая глупость…       — А вы… — слова даются как-то туго. Пока Элиза крутится у кассы, выбирая для себя любимой какие-то розовые резиночки, Огай пристально следит за упаковкой платья. — … сможете найти такое же платье размера медиум на рост… сто семьдесят пять… для жены? — глазами хлопает. Консультант кивает.       — Синее? — уточняет.       — Красное, — поправляет Мори.       У него никогда не было жены.

***

      Встреча назначена в четыре. Остается час. От напряжения начинает бродить по кабинету. Не может работать. Не хочет работать. Совсем-совсем не знает, куда себя деть. Он думает, чего бы хотел от этой жизни, чего уже добился, а чего не добьется никогда. Хотел бы он быть на последнем этаже офиса? Хотел бы завтракать черным кофе, никакого сахара? Хотел бы носить стесняющий его костюм, сшитый по европейским стандартам? Едва ли.       Элиза осталась там, в кабинете. Он плавно удалился в смежную комнату, в которой порой отдыхал от работы. Остановился перед зеркалом меж шкафом и постелью.       — Глупость какая, — в которой раз повторяет сам себе, губы растягивая в иступленной улыбке. Плащ аккуратно вешается на вешалку, лента шарфа падает на пол, а жилет улетает куда-то на постель. Мори ослабляет галстук и не думает ни о чем. В такие моменты думать нельзя. Огай тянет руки к воротнику белой рубашки и внезапно задается вопросом, хотел бы он быть императрицей. Почему бы и нет? Великолепие и поклонение. Он это и сейчас имеет, но вынужден прилагать слишком много усилий, чтобы иметь постоянно. Хотя императрицей быть тоже сложно. Дворцовые интриги, отравления, политика…       Белая рубашка повисает на его предплечьях, расстегнутая, но не снятая до конца.       А может, ему бы хотелось жену-императрицу? Для этого нужно быть императором. А может, ему просто требуется чувствовать себя защищенным и любимым?       Не дано.       Рубашка падает позади него. Мурашки бегут по бледной коже. По надплечьям, плечам и предплечьям. Спускаются от спины к пояснице, заставляют прогнуться. Холодно как-то. Брюки спадают следом.       Роскошная одежда для роскошных женщин. Ткань приятно ощущается на коже. Он надевает медленно, находя в этом странное, неправильное, но эстетическое удовольствие. Ему бы хотелось быть дорогой женщиной, для которой специально сшили это платье. Ведь ради таких — дорогих — женщин мужчины готовы отдать почти все. Ему этого хочется. Потому что ради него на самом деле никто ничего никогда не отдавал. Все делалось с расчетом.       Красное платье длиной до лодыжек с провокационными вырезами до самого бедра. Цветы лотоса вышиты золотыми нитями на спине и груди. Воротник немного давит на шею, мешает дышать. Узко в плечах. В талии и бедрах приятно прилегает, будто оголяет. Его фигура не близка к женской, но изгибы от талии до бедер выглядят элегантно и привлекательно.       Скользит ладонями по телу, ощупывая качественный шелк. Прикусывает губу. Выглядит постыдно, совсем не соответствует образу главы мафии. Сжимает подол меж длинных пальцев. Кто-то стучит в дверь, но Мори игнорирует. Только голову к плечу склоняет и смотрит, как над стоячим воротником дергается кадык при глотании.       — Холодно… — шепчет, едва размыкая губы. На щеках застывает изумленный румянец. Огай впервые занимается подобным. Он замечал за собой какую-то неопределенность касаемо своих предпочтений и ориентации, но не позволял себе отходить от норм общества. А сейчас это платье… так привлекательно смотрится на нем. Ну почему бы прямо в нем не принять Фукудзаву с его срочными, неподходящими для телефонного звонка, разговорами?       Стук повторяется.       — Элиза, позже, — отмахивается Мори, ладонью скользит от своей груди к животу. Затем касается боков и гнется, горделиво поднимает подбородок.       Вместо Элизы в дверях оказывается Фукудзава. Он пришел намного раньше и подумал, что Огай слишком гостеприимный, оттого не заставит его ждать. Наглость — второе счастье. Гостеприимным Мори, конечно, не был.       — Стучаться не учили? — Огай фырчит, искривляя тонкие губы в возмущенной ухмылке. Щеки блестят румянцем ярче. Растопыренными ладонями он неуверенно старается скрыть платье. Конечно, не получается.       Фукудзава столбенеет прямо в дверях. Он бегает глазами по комнате, заостряет слишком много внимания на одежде, безбожно кинутой на холодный пол. Огай стоит босиком, без носков. Изгибается в странном платье.       — И вам добрый день, — кивает пристыжено.       — Я стучал, — спешит принять привычный сдержанный вид.       — Плохо стучали! — Огай начинает ерничать, за ехидством стараясь скрыть стыд и страх.       — Отлично стучал. Просто вы были слишком увлечены своим занятием, — Юкичи делает шаг к нему, а Мори чувствует себя ужасно беззащитным, оттого на шаг отступает. Его скальпели остались в карманах плаща, но ему не составит труда за долю секунды достать их и напасть. Но разве сейчас надо нападать?       — Абсурд, — Мори отмахивается и не находит других слов для оправдания. Фукудзава делает еще шаг. Больше некуда отходить.       — И часто вы так увлекаетесь, что не слышите стука? — Юкичи решил, что хуже уже не будет. Он не станет выходить и не даст возможности переодеться. Вернее, Огай может переодеться, но только на его глазах. Повод для стеба и унижения.       — Не важно. Пойдите прочь! — требует и толкает его в грудь, но не сильно, а предупреждающе. Руки Юкичи бессовестно ложатся на чужую талию, как бы намекая, что толкать в данной ситуации бесполезно.       — Отвечайте на заданный вопрос, и тогда я, быть может, покину комнату.       — Не забывайте, где вы находитесь и для какой цели приглашены сюда. Не вам ставить условия, — Огай качает головой и прогибается в его руках, чтобы отдалиться. Фукудзава сжимает губы разочарованно и рывком прижимает его к себе, к своему животу, заставляя привстать на носочки и изогнуться еще сильнее. Его большие руки ползут от талии к бедрам, затем перебегают на ягодицы и сжимают, сминая ткань. Брови Огая ползут вверх. Он хотел этого? Он хотел крепких объятий и чувства беспомощности перед сильным мужчиной? Да он сам сильный мужчина!       Он устал быть сильным.       — Сегодня впервые, — признается, но его не отпускают.       — И что же заставило вас впервые надеть это? — в голосе слышится брезгливость. На деле щеки обоих пышут румянцем. Оба восхищены происходящим. Огаю нравится чувствовать жар чужого тела и шелк на своей коже. А еще цепкие руки на ягодицах плавно сводят его с ума, заставляя довериться. Юкичи нравится заглядывать в чужие фиолетовые глаза, краснеющие под цвет красного, отливающего бордовым, платья. Нравится пальцами прослеживать направление золотых нитей. Еще больше нравится прощупывать тело под этими нитями и тканью.       Мори, как оказалось, красивый. Но, тем не менее, вредный и недоступный. Сейчас отчего-то покорный. Молчаливый. Ему нечего ответить, он забывает слова.       — От кого-то я когда-то слышал глупое высказывание… «Сильный человек ищет того, кто будет сильнее». Уж не знаю, зачем и для чего подобное искать, но вам, видимо, данное выражение подходит, — Огай кривит губы на такой нелестный отзыв о себе. Он упирается ладонями в чужую грудь и наконец-то выворачивается из объятий.       — Не знаю, кого я там ищу, но вы на эту роль не подходите, — сложил руки на груди, ноги расставил на ширине плеч. Фукудзава вздернул бровь и засмотрелся на чужие ноги со светлыми волосами. Сделает вид, что ему не понравилось.       — Прекратите на меня наседать. Чего вы хотите от меня услышать? И отчего вы явились так рано? — Мори выставил руку вперед, привлекая внимание к себе, к своему лицу, а не к своим ножкам и бедрам. Или куда там еще можно было посмотреть.       — Ваши солдафоны бессовестно нападают на моих работников, прикрываясь какой-то там миссией. Я устал повторять и предупреждать. Мои работники выполняли слежку за весьма интересным человеком, но кто-то им сильно помешал. Кто-то из ваших отрядов, — Юкичи вздохнул. Изначально он хотел сказать это грубее и строже. Огай в который раз игнорирует бесчестие собственных солдат, порой и вовсе покрывает их, а агенты Фукудзавы страдают.       Огай шумно выдохнул через нос, губы растянул в насмешливой улыбке, а глаза прикрыл на пару кротких секунд. Юкичи вспомнил о чужой… стервозной?.. натуре. По крайней мере сейчас только такое слово вспоминалось в отношении Мори Огая.       — Вы так спешили и заранее обговорили со мной время встречи, чтобы сказать мне это? Какой мелочный повод, — он расслабился, позабыл о своем странном внешнем виде.       — Мой заместитель словил пулю. Это явное нападение.       — Мои солдаты не нападают на агентство. Помимо вас проблем множество, — Мори отмахивался, хотя не мог знать наверняка. Быть может, в одном из многочисленных докладов своих шестерок он найдет упоминание перестрелки с агентством. Еще не успел просмотреть все.       — Конечно множество. А самая главная проблема, так это какое платье вам сегодня надеть.       — Да оставьте в покое мое платье! — Огай гордо выпрямился, покачал головой. Возложил руки на бедра и перенес центр тяжести на одну ногу.       — Да нравится мне ваше платье! И совершенно не нравится то, что мои работники страдают из-за ваших приказов! — выпалил и с трудом сдержался на одном месте, не поднял рук навстречу, не нахмурился. А хотел рывком подскочить и опять схватить.       — Нравится? — лицо Мори удивленно вытянулось, губы сжались, глаза округлились. Ответом служили руки, опустившиеся на его талию через минуту исступления.       — А вам нравится эта ситуация. Иначе бы вы меня уже выгнали. Но нет, стоите и красуетесь. И даже позволяете трогать, — его пальцы ползут по стеблю золотого лотоса. От бедра по ягодице, надавливая на крестцовую область и в конечном итоге оказываясь на пояснице. Из-за его касаний вьются, но не убегают. Какой хорошенький.       — Я прогонял вас, — серьезно отвечает, смотрит в глаза.       — А что насчет нравится и не нравится… Уже как пару лет не могу разобраться с этим.       — У вас было время разбираться? Или вы даже не пытались? — если бы была возможность, его руки залезли бы под ткань и погладили не по цветам, а по коже. Но платье прилегает, мешает протиснуться.       — Я не знаю, — Огай отворачивается. Воротник давит на шею.       — Попробуем разобраться? Прямо сейчас. До нашей официальной встречи еще осталось время, — Мори корчит носик и глазами быстро хлопает.       — Заметьте, не я предложил это.       — Но вы надели платье, хотя знали, что я скоро приду.       — Я надел, поэтому не вам снимать!       Чужие руки слишком быстро слетают с цветов и лезут под разрезы юбки. Юкичи ищет там отнюдь не спрятанные скальпеля.       — Это все так неожиданно… и неприемлемо, — говорит тихо, боязливо, придушенно. И непонятно, чего он боится — остановки или продолжения. Мори судорожно вспоминает, представлял ли он когда-то себя таким. Представлял ли себя в платье под кем-то? Был ли этим кто-то Фукудзава? Нет, он отрицает и сдержано улыбается. Себе соврать всегда легче.       — Давайте? Скажите мне, что вам не нравится. Я сделаю вид, что не чувствую, как вы расслабляетесь в моих руках, — подхватывает его под бедра, легко и аккуратно укладывает на постель. Огай щурится возмущенно, как бы говоря, что Юкичи не прав. Что в его руках никто не расслабляется, что никому это не нравится, что никто не желает большего. Нет-нет-нет. Огаю просто любопытно. Он не позволяет и мысли допустить о том, что пару лет назад его могли желать и представлять под собою. Это лишь навязчивое предположение, которое он отметает. А Юкичи не говорит, даже намеков не бросает.       Он лишь целует. Медленно, беззвучно, скромно. Целует открытую часть шеи и грудь, сокрытую шелком. Пока Огай судорожно размышляет, усложняя спонтанный процесс, обвиняя себя в происходящем и унижая за подобную слабость, его берут за напряженную холодную руку и целуют пальцы.       — Отчего ты такой нежный? — старается выстроить логическую связь.       — А почему ты такой костяной и скованный? — не возмутился, а, скорее, расстроился. Огай воспринял замечания на личный счет, отвернулся и нахмурился. Чужие руки заползли под его лопатки, приподняли, притянули ближе. Мори прогнулся. Немного запрокинул голову, позволяя расцеловывать свою шею. Конечно, Юкичи не упустил возможности.       — Не думал, что у вас язык повернется сказать такое.       — Думать — не ваша сильная черта, — Юкичи съязвил. Он подумал, что Огаю слишком сложно быть открытым рядом с ним. Что легче будет пререкаться и кусаться. Он даст ему эту возможность.       — О, когда это серый волчок научился ехидничать? — и правда легче. Он оживает. Немного и незаметно. Его руки все так же напряжены и холодны, но губы искривляются в ухмылке. Так ему нравится больше. Так он чувствует себя защищеннее. Не может с первого раза открыться полностью.       — Когда познакомился с гадюкой в красном платье, — прижимается губами к шее чуть ниже сонной артерии. Сердце бьется быстро. Огай напуган и восхищен одновременно. Он старается расслабить тело. Старается расслабить разум. Чем больше касаний, тем легче забыться.       — И все-таки вам не нравится мое платье, — вздыхает, пока чужие руки лезут в разрезы юбки, стараясь доползти до живота. Ткань трещит. Мори волнуется о том, что швы разойдутся и что лучше бы снять платье, но Фукудзава настолько занят ощупыванием, что его это не волнует.       — Да когда ж ты успокоишься с этой своей тряпкой… — Юкичи хмыкает, резко задирая подол платья. Огай всхлипывает и ерзает, в попытке отдалиться. Усаживается, охает и тянет ткань на себя, заставляя Фукудзаву остановиться.       — Так!.. — нехотя вылез. Возмутился. Строго глянул на Огая. Тот улыбнулся мило и ехидно, цепкими пальцами прижимая ткань к своим бедрам.       — Как это снимается? — потянулся за чужую спину. Мори прогнулся в пояснице, но позволил нащупать маленький бегунок тонкой молнии. Юкичи потянул резко, быстро, под конец, кажется, повредив молнию. Огай фыркнул, приготовился ерничать и возмущаться, но его повалили, уперлись ладонью в грудь, поцеловали в губы. Он закрыл глаза на пару секунд и подумал, что все же может расслабиться. Что отпускает многочисленные мысли и просто сильнее сжимает чужие плечи, пока с него самого неаккуратно спускают одежду.       Становится легче. Он дышит быстрее. Чужие руки на собственном теле смотрятся очень даже гармонично.       — Ты мог… не раздевать меня полностью, — Огай просит. Дрожит от поцелуев. Улыбается смято. Юкичи быстро снимает с него платье, кидая куда-то к рубашке и брюкам. Касаться шелка приятно. Но хочется касаться кожи.       — Не мог. Я сейчас тебя и вовсе на живот переверну, чтобы возмущался меньше, — они как-то резко перешли на «ты». Оба не заметили. Прижимаются друг к другу. Их разделяет лишь ткань зеленой юкаты. Под тихие вздохи он тянется к поясу, но стопорится. В глазах Огая замирает немой вопрос. Он привстает и опять цепляется за него, одной рукой держится за плечо, а второй тянет край пояса, намереваясь развязать.       — Что-то не так? — шепчет, за улыбкой скрывая смущение.       — Даже не знаю… — оставляет пояс неразвязанным. Вместо этого укладывает свои руки на чужие бедра, поглаживая и согревая. От горячих ладоней по холодной коже бегут мурашки.       — У тебя есть какая-нибудь смазка? Боюсь, без нее мы… не сможем безболезнно начать.       — Нет… не… практикую подобное, оттого ничего похожего на смазку не имею, — опять напрягается, но его сминают в объятьях и судорожно целуют, не позволяя задуматься. Огай кусает губы.       — А мне казалось, что практикуете. Имея полную свободу действий и обладая такой фигурой… на вашем месте я бы практиковал, — ерничает.       — Я был лучшего о тебе мнения, господин Юкичи, — Мори смеется, покачивая бедрами и стараясь потереться о чужое тело. Затем отводит взгляд в сторону. Где-то в его плаще был тюбик с кремом для тела. Элиза кинула ему в карман и позабыла.       — Это не лучшая замена, но… — он краснеет, расслабленно выдыхает и закрывает глаза.       — В одном из карманов моего плаща был крем… — его благодарно чмокают в губы и поднимаются с постели, чтобы найти плащ, а вместе с ним и крем. Огай поджимает ноги, не зная, куда деть себя. Без чужого внимания стало холодно. Белье противно липнет к телу из-за выделяемого от возбуждения предэякулята.       Плащ найти оказалось не трудно, а крем так тем более. Его окончательно раздевают, обильно смазывают и растягивают пальцами, пропихивая внутрь сразу два, благо, медленно. Огай стонет и выгибается, приоткрывает возмущенно рот, прикрывает расслабленно глаза. Постепенно привыкает и вновь тянется к чужому поясу, наконец-то развязывая и оголяя. Зеленая юката висит на чужих плечах красиво. Мори думает, что не станет снимать ее полностью.       — При отсутствии должной подготовки и нормальной смазки… Мы могли бы отложить проникновение до следующего раза, а сегодня попробовать что-то иное, — Огай кусает губы. Бесится, что не сказал этого раньше, не додумался. Ладонью проходится по чужому прессу и охает, ощущая, как пальцы в нем сгибаются. Нет, они не могли. Скептичный взгляд Юкичи об этом красноречиво говорит.       — У нас будет следующий раз? — спрашивает, склоняясь над ним и работая пальцами активнее. Мори отворачивается, сжимает губы. Его не смущает секс. Его смущает секс с мужчиной, особенно если этим мужчиной является Фукудзава Юкичи. Он стонет, ощущая, как в него проникает еще один палец.       — Если вы продолжите глумиться надо мной… то точно нет! — гордо заявляет и вздрагивает. Наглые пальцы давят на простату.       — Я не глумился над тобой сегодня. И все же мне интересно… если будет следующий раз… ты снова встретишь меня в платье? В каком? В традиционном, нежно зеленого цвета? Или в вызывающе коротком, но белом, оттого невинном? — Юкичи задает множество вопросов, не прекращая растягивать его и не разрывая зрительного контакта. Огай глядит куда угодно, только не в его глаза. Ему не терпится начать. Вместе с тем он злится, что с ним говорят вот так пренебрежительно.       — Вы глумитесь. Следующего раза не будет, — не вскрикивает, а говорит серьезно и правдоподобно. Юкичи тянется к его губам, чтобы невесомо поцеловать. Одновременно убирает пальцы. Заставляет сжаться и напугаться.       — Может, не надо?.. — прикусывает губу, пока его подхватывают под бедра и рывком притягивают к себе, стараясь неглубоко проникнуть. Пока неглубоко. Но даже это вызывает протестующее мычание. Огай сжимает чужие плечи, показывая, что ему дискомфортно. Его везде и всюду целуют. Часто касаются губами щек, задерживаются на губах.       Мори вздыхает и двигается сам. Пытается двигаться. Находит в себе силы единожды посмотреть в чужие глаза, но затем не может разорвать контакта. Глядит внимательно, пока в него проникают глубже и постепенно набирают медленный, но ритмичный темп. Огай облизывает губу, затем тянется за поцелуем. Целует долго, доверчиво закрыв глаза. Руки с его бедер поднимаются выше, остаются на боках и крепко сжимают, никуда от себя не отпуская. Мори и не собирался. Он лишь отдалился на пару сантиметров от чужого лица и, сохраняя близкую дистанцию, тихо спросил…       — Вы и правда вызванивали меня… чтобы пожаловаться на моих работников? Или это все было притянутым за уши поводом? — дрожит в его руках от ускоряющихся движений.       — Я правда хотел вам пожаловаться… — он опускается, чтобы поцеловать чуть ниже угла челюсти. У Огая от такого в который раз бегут мурашки по коже. Очередное эрогенное, слишком чувствительное место.       — Хотел посмотреть на твое наглое лицо… и пару раз ударить по нему, — Мори хмыкает и сжимается. Юкичи мычит рвано и прилагает больше усилий, чтобы двигаться.       — Не такое уж наглое!       — Конечно не наглое. Особенно сейчас. Сможешь закатить глаза и… закончить только от моих движений и касаний, не смея коснуться себя? — Огай краснеет. Снова. Разрывает зрительный контакт, подрагивает всем телом. Его опять щупают, особое внимание уделяя напряженным соскам, полосам ребер и животу.       Нет, Мори пока так не умеет. И вряд ли научится. Он лишь сильнее прижимается к партнеру и шепчет сбитые возмущения и просьбы не заканчивать в него. Юкичи хмыкает задумчиво. Игнорирует угрозы и приказы, делает так, как ему удобно.

***

      — В следующий раз я вам такое устрою! — Мори грозится, но грозным совсем не выглядит. Вымотанный и залюбленный дважды — Юкичи посчитал, что одного раза за травму своего лучшего работника будет мало, — он валялся на постели. И где-то рядом с ним лежал сам Фукудзава, не намереваясь так просто вставать.       — У нас будет следующий раз? — он улыбается сдержанно и глядит снисходительно. Мори прикусил язык, затем нахмурился. Он второй раз попался на это. И ведь возразить совсем нечего. Остается лишь лениво толкнуть партнера в бок, как бы наказать за ехидство.       Время немного перевалило за четыре часа дня. Их встреча должна была начаться. Юкичи смял Огая в объятьях, позволил себе быть нежным и доверчивым, сказал многозначительное «хватит с вас на сегодня» и наконец-то расслабился. Мори благодарно выдохнул. Он с легкостью позабыл об Элизе и многочисленных документах на его столе. Пригрелся на чужой груди.