Переломность и паника. Надежда.

Это ещё не раз снится ему в кошмарах. Дождь хлещет в лицо, вторя дождю в его погасшей душе. Стиснутые на горле ладони, перетянутая трахея и хрустящий кадык. Тилл теряется: слишком много потрясений произошло за эту минуту. Он не успевает подумать о странных действиях Ивана, о грубых поцелуях с насильно сжатыми щеками, об упавшем в дождевую воду чужом прозрачном микрофоне. В сознании не отпечатались такие мелочи, но насильно прикосновение к губам, первое в его жизни, отдает неестественной неловкостью, будто шестеренки механизма все никак не могут встать в правильные пазы. Но это все — бледно и бессмысленно, — теряется в воспаленном от длительного недосыпа мозге. Лишь она имеет значение. Раздражению к Ивану места нет: не до него было последние несколько недель после пропажи Мизи. Тилл места не находил, изводя себя, даже перед судьбоносным сражением не смог приблизиться к койке. Текст лился рекой из-под руки, и теперь он с пустой уверенностью мог дать его любви то, что она заслуживает. Слова складные, рифма на высоте, песня должна отдаться тянущей тоской даже у самого закостенелого слушателя. Его высшая форма преданности, его лучшая работа, его последняя предсмертная записка. Тилл не верил в победу, как и в свое желание жить без нее. Образ Мизи изматывает на протяжении многих дней слишком реалистичными галлюцинациями. Это давит на рассудок сильнее, чем хотелось бы. Ему хочется внимания. Внутри все ещё сидит тот маленький мальчик, который с противоположного края красочной поляны пытается разглядеть очертания ее улыбки. Но пока что желанный вид закрывает спина раздражающего нового знакомого: маленький мальчик не стесняется выразить свою яркую злость ударом в плечо, чем только распаляет соперника. Яркость эмоций он потерял, когда Мизи пропала без вести. Иван не ощущается ничем. Тилл не видит его лица из-за опущенных век, но чувствует горячие руки, так твердо стиснутые на его шее. Иван ощущается освобождением. Тилл не хотел себе в этом признаваться, не хотел проговаривать вслух, что мечтал уже какое-то время покончить с собой. В мире, где слово ничего не значит, где характер пытаются сломить всеми способами, где у него нет друзей, а единственная любовь всей жизни пропала и с огромной вероятностью мертва, — ему нет места. Смысл был единой целью, но и он утратил сам себя. Горькая ирония: всю жизнь бороться, вытачивая характер, чтобы сдаться из-за той, которая на тебя даже не посмотрит. Влажные руки на коже кажутся приятными. Несут избавление и помогают скинуть ношу. Тилл хочет оказаться рядом с ней, хоть в загробном мире. В сознании остался только ее образ, да рвущая сердце тоска. Звуки выстрелов звучат как через толстое стекло. Бьют в сознание с каждым разом всё сильнее. Застревают в черепной коробке и пробуждают иные чувства. Хватка на шее ослабляется: он жадно хватает воздух ртом и непонимающе размыкает веки. Фатальным выстрелом в висок служат его, Ивана, суженные в улыбке глаза. Он улыбается, открыто и искренне, почему-то, давясь кровью. На долю секунды Тилл хочет улыбнуться в ответ. Но зачем? Чужое тело кренится и оседает к его ногам. Внезапное осознание порождает страшное чувство, похожее на ужас от безвыходности, которое трещинами расходится в груди. Обухом по голове бьют звуки ливня. На периферии мелькают цифры счета: он победил. Иван не двигается, не встаёт и не объясняет, что это сейчас было. Больно. Больно от чего-то, что Тилл не осознает до конца. Он тяжело опускает голову вниз и кровь стынет в жилах, что ноги немеют и воздуха не хватает, будто в солнечное сплетение ударили пару раз. Почему он улыбался? Тиллу казалось, что попытка убийства была лишь следствием нелюбви и острого желания победить: он бы не сопротивлялся. Но... Почему Иван подставился? Почему носки ботинок окрашивает разбавленная дождевой водой кровь? Почему толпа где-то там, внизу, восхищённо кричит, будто это всего лишь шоу? Почему он не может перестать смотреть на чужие раны и побелевшее лицо? Ему кажется, что контрольную пулю в грудь всадил в чужое тело он сам. Что-то в его хрупком равновесие, установленном при смерти, рушится. Со световой скоростью меняются картины его короткой жизни: его попыток отстоять себя, преодолеть, его попыток обратить внимание. Тилл в аффекте и не может сдвинуться, даже когда его окликают. Даже сейчас, когда другой человек пожертвовал собой ради его победы, он не может вспомнить в подробностях его черты лица. Смутно звучат в голове тянущие интонации, чувствуются длительные взгляды, как щекотка, касания по нужде и без, от которых он отмахивался каждый раз с раздражением, и беспрекословная верность: когда кому-то слишком не нравился его строптивый характер, Иван вытаскивал его из очень уж неприятных ситуаций, казалось бы, просто так. Тилл не придавал значения: тому повезло с хозяевами, которые обеспечили статус, а с ним — и весомые права своего питомца. На деле все было не так просто? Почему он молчал? Почему позволял себе находиться рядом, когда Тилл сгорал от влюбленности в другую? Влюбленность ли это была? Тилл уже ничего не знает. Он хочет рухнуть на колени прямо в лужу не остывшей крови и жалко трясти чужое тело. Это подло: так уходить, ничего не объясняя. Это низко: решать за других исход поединка. Это знакомо: молчать, а потом жертвовать. От этого горло пережимает и подкатывает предательский ком. Казалось, глубокое отчаяние навсегда врезалось в его черты лица, оставаясь шрамом. Брови не расслабить, глаза не сомкнуть, губы не разжать. Бредовыми мыслями каждый экран на пути в комнату заменяется на его лицо, озаренное улыбкой в последний раз. Последняя трансляция матча собирает рекордные просмотры и сильно меняет мнение зрителей к участникам. Тиллу настолько не важен весь внешний мир, что хочется хоть на секунду очутится в глубоком космосе совершенно одному. Он не помнит, как оказывается в узкой комнате, похожей на тюремную камеру, как валится мимо кровати. Он помнит до последней детали сны, ведь в них ни грамма фантазии, только хроника. Он просыпается с раскалывающейся головой и не может отличить реальность. Он сидит несколько часов без движений, впираясь глазами в стену. Он рыдает безудержно, разбивает предметы мебели, колотит в дверь и вешается на оконных решётках — ее образ тусклый и больше не способен вытянуть его из болота страшных чувств. Иван в воспоминаниях не имеет лица, горит ярким серым и покрыт с ног до головы кровью. Это имя слишком часто срывается с губ в истерики. Тилл никогда не думал оценивать свою ценность в человеческих жизнях. Когда имел цель: шел твердо к ней любыми путями, когда нужно было победить: он побеждал, даже ценой дорогой сердцу гитары, когда не желал петь, развлекая зажравшихся аристократов: не пел. В его жизни был только он сам, да и вечная муза Мизи, ради которой он был готов перешагнуть через свою мораль. Но оказывается люди могут привязываться слишком тихо, хранить тайну слишком хорошо и устраивать грандиозные финалы, разом раскрывая все карты и проигрывая. Первый удар приходится в затылок, отдается эхом и терпимой болью. Второй вскрывает кожу, пуская кровь. Тилл не слышит криков, не слышит себя из-за бьющих мерных ударов в стену. У него раскалывается голова и тело плавится от озноба. Пальцы ледяные, а щеки горящие. Даже с закрытыми глазами он видит дождь и кровь у ботинок, слышит музыку, сбиваемую выстрелами. Насильные поцелуи окончательно бьют по рассудку, он кричит, когда в шею вводят иглу чего-то больного и колющего, кричит, желая сорвать связки и больше никогда в жизни не оказываться на этой проклятой сцене. Суа умерла ради Мизи. Мизи пропала, попав в лапы мятежников, потеряв разум от проигрыша. Иван пожертвовал собой и погиб тоже. Это звучит слишком весомо и слишком безнадежно. Затухающая мысль в сознании заставляет дернуться в последний раз: «Почему все вокруг него умирают?» Тишина оглушает, а пустота внутри вторит мертвой атмосфере в лечебном отделении. Он тут один: в длинной комнате с двумя рядами кроватей. Лечить людей с такими пустяковыми ранами здесь не принято. Он лежит напротив входа и бездумно водит карандашом по бумаге, прислушиваясь к шороху грифеля. Мыслей нет, как и каких-либо эмоций уже на протяжении какого-то количества дней: Тилл перестал считать после недели. Финальный поединок отложили и никто этим доволен не был. Тилл знает: от него потребуют компенсировать все потерянные рейтинги и дни. Сил для сожаления не было. Можно было даже порадоваться: если в первые сутки он овощем мял простыни и не реагировал на приемы пищи, то сейчас ему даже доверили карандаш. Прогресс неоспорим. Очередной лист неслышно приземляется у кровати. В неповоротливом сознании рождается что-то напоминающее тоску. Тилл хочет расчиркать пустое лицо с черными волосами, как ребенок, не получивший сладкое. Это несправедливо: он не может нарисовать даже контуры той улыбки с подтеками крови, ведь не получается вспомнить глаза. Это походит на нездоровую фиксацию, но говорить о здоровье в их реалиях слишком самонадеянно. Тилл осторожно откладывает карандаш, не позволяя себе резких движений: сочтут нестабильным и отнимут единственную отдушину. Его дорогая Мизи оставила его в самую тяжёлую минуту. Солнечные глаза больше не приносят тепла, а волосы, цвета лепестков нежных роз, видятся через черно-белый фильтр. Молить ее бесполезно, образ Мизи будто тыкает Тилла носом в эти чувства и тотчас швыряет в последствия. Так ли он виноват? Виноват только в своей вечной слепости. Но и на этот упрёк не находится сил реагировать. Здесь пусто и тянет безнадежностью. Ещё одиноко, но к этому Тилл привык давно. За неимением дел через несколько дней, когда рассудок чистится от успокоительных окончательно, он прислушивается к редким шумам и разговорам. Как переговаривается между собой обслуживающий персонал из людей, как трещат инопланетяне на своем языке, который был запрещен к расшифровке, как тяжело перемещают пациентов или помогают им дойти до мест личной гигиены. Странная нестыковка морочит голову всю ночь, и на утро она повторяется. У выхода состоится короткий диалог, а после что-то тяжёлое перемещают из отделения. В тот же вечер кто-то из персонала жалуется на очередную пропажу капельницы. Это тянет на мысль. Лечебные отделения для людей были крайней редкостью. Инопланетянам нужней лаборатории, где они модифицировали людей, вырабатывая стойкий иммунитет, чтобы участник не вздумал погибнуть из-за своего слабого тела посреди шоу. Аппаратура для лечения людей была непригодна инопланетянам, поэтому за ненадобностью крайне редка. На каждого больного заполнялось множество документов, да и больных можно было пересчитать по пальцам одной руки. Кто будет так рисковать и красть из-под носа персонала капельницу? Тилл думал, думал отчаянно и много. Пока через пару дней не состоялся диалог, оповестивший его о возвращении капельницы. Сплетников спугнули, в коридорах в рабочее время они больше не общались. Тилл же осознал странную одержимость докопаться до правды. Мизи кивает с мягкой улыбкой, подталкивая к действию. Что-то внутри него скрипит и перемещается, становится в пазы с приятным щелчком. Эмоции возвращаются постепенно, и Тилл учится контролировать периодически накатывающую панику. У него нет опыта и нет информации, что делать, когда задыхаешься и веришь, что вот-вот умрёшь. Но он правда пробует больше не тонуть в своем отчаянии и желании со всем покончить. Мысли стали громче, но и Тилл стал сильнее их. Знакомые картины смерти все ещё вызывают сковывающий ужас и въедающуюся в душу тоску, но теперь он не теряет контроль. Путеводной алой нитью ведёт его идея. Цель горит и Тилл наконец-то напоминает себе себя. Он добивается аудиенции с бывшим покровителем Ивана долго и настойчиво. После трёх отказов пытается пробиться сквозь охрану на входе, когда видит смутно знакомый силует вдалеке. С дулом у виска он, наконец, обращает на себя внимание. Говорит четко, слишком дерзко, но зато заставляет хозяина к нему приглядеться внимательнее. Тот странно усмехается своим неестественно широким ртом и что-то говорит охране. Тилла швыряют внутрь поместья, не церемонясь в манерах, объясняют на языке оружия насколько сейчас он должен быть сдержан. Тилл все ещё не верит до конца, со всем соглашается и терпит грубые тычки в спину. Земля уходит из-под ног, когда ему наконец-то позволяют снять повязку. В комнате, которую не локализовать на карте поместья, он видит странно знакомую фигуру на той же постели, на которой лежал множество дней сам Тилл. На полках расположены настоящие человеческие лекарства, у кровати стоит использованная посуда. Дверь громко хлопает, но Тилл не слышит и половину громкости этого звука. Кажется, вся работа с собой пошла насмарку. Ведь ноги снова немеют, а руки сотрясает крупная дрожь. Он стоит на пороге с широко раскрытыми глазами и сдвинутыми в отчаянии бровями. Он снова не знает, что ему делать дальше. Желанная цель была достигнута, но мозг просто отказывался это воспринимать. Мысли вновь обрели силу, нашептывая, что это все сон, галлюцинации, как когда он видел Мизи. Противоречия чувств путаются в тяжёлый узел, и Тилл снова не знает, чего он на самом деле хотел. Ребенок внутри плачет и просит вспомнить Мизи. Ощутить запах ее волос и тепло нежной кожи, хотя бы в фантазии. Мизи... Не приходила, когда была ему так нужна. Ребенок отчаянно хочет сладкого. Ребенок не любит такие глобальные, непонятные ему перемены. Нужно думать лишь о ней, не предавая эту чистую, святую любовь. Но достоин ли он этой чистоты? Тилл бьёт ребенка по рукам и закатывает глаза от возобновившегося рёва. Вгрызаясь в эту жизнь и борясь за чистоту своих принципов, он никогда не желал чистоту и невинность любви для себя. Самообман помогал лишь преодолеть трудности, но чтобы настолько серьезно в него поверить? Нет, Тилл не мог себе это позволить. Не мог продолжать и дальше укачивать своего внутреннего ребенка, лишь бы не плакал. Здесь мир другой, здесь не до сантиментов. Здесь нужно смотреть правде в глаза, как бы не было больно. Нужно брать ответственность за свои действия и иногда за действия других. Людям нужно держаться вместе. Хриплый смешок удивления выводит его из монолога с собой. Тилл осознает, что тело вновь принадлежит ему. И хоть в ушах отдается эхо плача, влияние на мысли оно больше не имеет. Тилл не без волнения делает шаг вперёд и замирает. Жадно скользит по нечитаемому лицу, силясь отпечать в памяти детали. Спотыкается на улыбке и снова хмурится болезненно. Иван кажется расслабленным. Лицо без сценического макияжа выглядит усталым, но в глазах мерцают странные искры, из-за которых почему-то хочется смутиться. Тилл мотает головой. Сжимает кулаки и подаётся вперёд. Расслабляется, пораженно вздыхая. Он совсем не знает, что говорить в таких ситуациях, и с чего начинать такие разговоры. Но это не волнует его не капли. Ведь перед глазами предстает лицо, лицо его давнего друга, лицо с ноткой озабоченности. Ровный нос чуть вздернут, глаза, прячущие звездопад чувств, раскрыты наполовину, губы невидно сжаты. Черты лица кажутся лучшей наградой за все его сомнения и переживания. — Ты... Ты полный идиот, — заявляет, наконец, Тилл, глотая всхлип. Это было так глупо: оставлять его одного в ничуть не интересующем его мире. И те чувства возвращались к нему в периоды особой жалости к себе. Иван медлит с ответом, кажется, рассматривая Тилла не менее подробно в ответ. — Это лишь мой выбор. Я не мог по-другому, — голос сухой, подобно ветру, срывается с губ шероховатыми фразами. Тиллу почти удается сдержать дрожь. — Подумать по-другому о плане побега ты не мог? — срывается он на обвиняющий шепот, метая молниями во взгляде. Иван странно тянет уголок губ вверх, выглядит ещё более ожившим, если это сравнение уместно. — Ты бы не сбежал со мной. Не сбежал тогда — не сбежал бы и сейчас, — хрипло произносит с видимым трудом, — Не при пропавшей без вести Мизи. Прости, что ты стал жертвой моих поверхностных эмоций. Перед, казалось бы, смертью, я не мог себя сдержать. Я не вынес бы твоего проигрыша. — на одном дыхании говорит Иван, как о чем-то естественном и обыденном. Тилл сжимает веки, восстанавливая дыхание. Как же давно он смирился с вот такими чувствами? Страшно представить, насколько далеко в их жизни они берут начало. Мизи... Мизи и сейчас давила на душу взращенным образом, но оставалась на периферии и давала возможность себя игнорировать. Но ведь и правда. В момент поединка все мысли были лишь о ней. Хоть Тилл и желал смерти, но всегда оставлял хлипкую надежду в мятежников и их не радикальные методы. И если бы он мог, то воспользовался любым шансом, чтобы оказаться рядом с ней. Но только в тот давний момент. Запертый ребенок воет на все лады, измазываясь в соплях и слюнях. Тилл сжимает зубы и выдыхает. Неуместный образ уходит на второй план, переставая поднимать ил давних эмоций со дна. В голову приходит очередная мысль: Иван совершенно естественно сделал акцент на его неуспехе, однако это не побуждает обиды или сопротивления. Это было очевидно: Иван был более любим публикой. Богатые покровители, пышущая со сцены харизма и низкие нотки в строках. Если Тилл вырывал победу жертвой и вывертыванием своих самых сокровенных и ярких эмоций, Иван лишь усмехался в камеры, окидывал равнодушным взглядом противника и пел, пел о чем-то невозможно личном и переломном, невзирая на то, что вложенный смысл не разглядят, клюя лишь на оболочку. Тиллу было стыдно признаться, что он тоже видел лишь вышитый золотом занавес, что даже не думал заглянуть за него, хоть теперь и догадывался, что его бы впустили без промедлений. — Прошло много времени, — почему-то говорит Тилл вслух, — Это время кажется мне потерянным. И я хотел бы восполнить свое незнание, — выдавливает тяжело с непривычки к таким откровенностям, оттого старается завернуть смысл во множество слоев, — касаемо тебя. Иван распахивает глаза, смотря до обидного с неверием. Тилл не упускает возможности вглядеться в мрак чужой радужки. Иван улыбается, облегчённо и как-то счастливо. — Этот шанс для меня ценен, — замечает зачем-то. Тилл медлит, сжимает-разжимает пальцы, нервничая. — Я понимаю тебя, но оттого мне не легче, — намекает он на свою безответственность к Мизи, — Я ненавижу тебя за смерть. Я не стою ничьей жизни, и это мой выбор, который ты грубо нарушил, — Иван с сожалением поджимает губы и Тиллу становится чуть неловко за свою резкость. — Я всегда любил в тебе эту прямоту, — Тилл вздрагивает, округляя взгляд, со странным недоумением подмечая свои теплеющие скулы, — Но никогда, слышишь, никогда не позволяй им себя изменить, — Иван хватает его за плечи в странном смятении. — А на себе ты что-ль крест поставил? — сдавленно спрашивает Тилл, поздно осознавая, что ремарка звучала не с тем смыслом. Оттого теряется ещё больше и со страхом ищет следы болезненной тревоги на чужом лице. Но Иван не торопится тосковать. Он тихо хмыкает и с явным интересом следит за сменяющимися эмоциями на лице Тилла, — Прости, я... Я не хотел... — Иван забавно морщит нос и смеётся, прикрыв рот ладонью. Тилл замирает от непривычных уху звуков и тянет губы в улыбку тоже. — Оставайся самим собой и я смогу брать с тебя пример, — весело отвечает Иван, от чего странное жжение возобновляется в груди. Он снова сжимает кулаки и впивается острым взглядом. — Не исчезай больше, слышишь? И со вздохом на грани он тянется вперёд и осторожно стискивает Ивана в объятиях. Утыкается в шею и позволяет себе слабость в виде всхлипа. Тяжело стоять перед живым и видеть картины его же, мертвого. Тяжело отгонять образ бывшей одержимости, осознавая, что без нее могло бы всего этого и не быть. Тяжело сдерживать себя от действия, которое буравило голову с первой секунды его пребывания здесь. И если поцелуи Ивана сейчас ощущаются глубокой травмой, то объятия никогда не были триггером. Иван слабо обхватывает его в ответ, шепча что-то успокаивающее. Сквозь текущую влагу Тилл кратко делится всем произошедшим после раунда. Скользит руками вдоль выпирающих ребер, трётся кончиком носа о кожу шеи и вдыхает, вдыхает, вдыхает знакомый с самого детства, пронесенный сквозь года запах. Запах, раньше тянущий раздражением и кислым отторжением, сейчас — всеобъемлющей верой, что даже самые несбыточные мечты сбываются. Иван мерно гладит по спине, дышит в мочку уха. Поддевает серьгу ногтем, видимо, рассматривая. Хрипит что-то глупое по типу: «Хочу себе такую же». Усмехается на короткое и слабое: «Ты идиот» Но это лишь несущественные мелочи, по сравнению с открывшимся для них миром возможностей. Иван живой. Он в его руках. И он готов ждать, чтобы разделить с ним будущее. И он готов действовать, чтобы построить его своими руками.