Дневник моих грехов

      «господь, кажется, это последний раз, когда я беспокою тебя. нет, не думай, что я противлюсь — просто наконец обрёл решимость.       если я не сумею достучаться до тебя своим откровенным покаянием — куда откровеннее, чем на всех семейных исповедях и исписанных листах, — приму необратимую участь спокойно. значит, грех самоубийства не должен страшить меня, раз я не заслуживаю прощения.       разделить смерть с Ёнджуном… чем это не наивысшая благодать? по крайней мере, мой последний вздох будет полон облегчения».

༺♱༻

the haxan cloak — excavation (part 1)

      «я плохо помню раннее детство. плохо помню, какую игрушку обнимал во сне, какие рассказы любил и чем интересовался. плохо помню себя. но отчётливо помню сборные модели самолётов — мне не позволялось их трогать — и мамин красный дневник, лежащий рядом с домашним телефоном. я ещё не умел читать, но любил заглядывать внутрь: в нём тоже были самолёты, карикатурные зарисовки на краях страниц. мама часто оставляла там пометки, когда смотрела кулинарные передачи или общалась с папой по телефону. тогда рядом с самолётами появлялись маленькое конфетти из сердечек.        ♡ ⟡ ⋆˙       ♡ ✈︎ ♡ ˎˊ˗        ⟡ ♡ ⋆       однажды я решил в качестве сюрприза нарисовать для мамы что-нибудь в этом дневнике. пробовал повторить её красивые розы в надежде, что и возле моего неуклюжего цветка окажется поощрение из сердец. но меня лишь отругали. я был послушен — больше не брал вещей без спроса.       ✿       мама много работала, ухаживала за домом и тяжело вздыхала, когда папа не выходил на связь больше суток. когда я обнимал её ноги и пытался утешить присутствием, она продолжала грустить и серчать на затянувшуюся командировку мужа. её сердце не зря беспокоилось.       помню миг, когда осознал себя. помню сгорбленную над телефоном фигуру матери, надрывно ругающуюся с кем-то. яростно скинутый на пол дневник. тогда я не понимал таких фраз, как «лётные испытания», «опасный манёвр» и «отказ двигателя». по рассказам мамы, мой папа был пилотом. он отправился за границу, чтобы хорошо заработать и свозить нас в отпуск. но, к сожалению, от папы у меня остались лишь мамины рассказы и сборные модели самолётов.       она утопала в глубоком горе. перестала следить за собой, домом и мной. ничего не готовила и подолгу не вставала с кровати. мне было слишком мало лет, чтобы осознать происходящее, но я каждый день напоминал ей о своём существовании. забирался на кровать с найденными галетами и, плача, умолял её поесть. мне только исполнилось четыре года, когда жизнь обернулась в непреодолимое испытание.       я расчёсывал её спутанные сальные волосы, напоминал, как нужно улыбаться, растягивая иссушенные мамины губы пальцами, плакал вместе с ней. делал всё, чтобы стереть с родного лица серость безразличия. мои жалобы на голод вынуждали её лениво подняться, наварить пустой крупы и накормить меня. всё это лишало маму остатков жизненных сил. я винил себя за это, винил, даже когда она, плача, просила прощения, признавалась в своей непроходимой боли и о том, как безумно любила папу. только его за всю жизнь.       я говорил, что тоже люблю её, сильно-сильно, но она продолжала твердить о потере. я никак не мог этого изменить.       а потом всё перевернулось. телефон обеспокоенно нарушил уже привычную тишину. я мирно спал у мамы в ногах, пока она не выбралась из кровати. кажется, звонил кто-то знакомый: её голос дрожал, когда она принимала соболезнования. но разговор затянулся настолько, что мне пришлось украдкой подглядывать, из-за чего так продолжительно молчала мама, что так задумчиво выводила в дневнике.       «ты прав… спасибо за предложение. мы правда… не успели крестить сына: хотели вместе…»       она тихо плакала через слово, сминая в пальцах подол сорочки, но вкрадчивая речь на той стороне каким-то чудотворным образом утешала её. мне до ужаса хотелось узнать, кто же обладал такой силой, кто мог заставить мою маму хотя бы немного и вымученно улыбнуться.       этим некто оказался сводный брат моего папы, и о нём было не принято говорить. его называли чудаком — не от мира сего — и сторонились. мне рассказывали, что даже папа старался не упоминать его из-за каких-то разногласий в вероисповедании. тогда слово «вероисповедание» казалось мне слишком сложным и непонятным, но мама пообещала объяснить мне всё позже. и наконец хоть и слабо, но улыбнулась. это наполнило меня надеждой на лучшее.       до поры до времени.       в ту ночь, когда маме приснился папа, я вновь подслушал телефонный разговор. она надрывно пересказывала привидевшееся, описывая и ангельские крылья, и ореол света, и смиренное прощание. всё это она хаотично зарисовала в своём дневнике, который в последнее время наполнялся сплошными буквами — от края до края. рыдала, поддакивала в трубку что-то о «чистилище» и «прошении молитвы» и обещала приехать как можно скорее. её обезумевший — то ли от радости встречи с папой, то ли от скорби по нему — вид напугал меня. блестящие глаза, дёрганность, сбивчивая, нелепая речь. она неустанно твердила, что ангелы спустились с небес и воззвали к нам, чтобы мы утешили папину душу. твердила, что его брат знал об этом и готов принять нас во время воскресной мессы.       с того дня я больше никогда не был дома.       мы уехали из родного тэгу в пригород столицы. на самой окраине возвышался маленький обустраиваемый храм из плеснево-белого камня с тремя острыми пиками, увенчанными крестами. устремлённые в небо, они будто грозили наколоть облака. смотреть на них тогда было головокружительно, и с возрастом это не изменилось. между готических арок в стенах располагались вставки цветного витража, изображающие страдания христа — отталкивающие и пугающие. основание постройки было поднято, украшено небольшими оконцами из алой мозаики. тогда они мне показались декоративными… скрипучая лестница вела к высоким тяжёлым дверям из тёмного дерева. мне, четырёхлетнему, подумалось, что внутри живёт какой-то пугающий великан-людоед, и я уговаривал маму вернуться. но она смотрела на весь мрачный пейзаж с неким вожделением и нетерпением. тени под её глазами углубились и теперь подчёркивали странный лихорадочный блеск; истончённые пальцы впивались в мои плечи, когда я пытался воззвать к ней, но она лишь смотрела на храм, шепча что-то под нос.       ⛪︎       а потом к нам на крыльцо вышел он. мужчина в облачении чёрной сутаны, утянутой широким поясом. и вновь острые кресты в виде вышивки и золотом сиянии на груди. он не казался дружелюбным и приветливым — его лицо, подобное пластиковой маске, оставалось холодным и отрешённым. чёрные, зачёсанные назад волосы открывали высокий лоб, исполосованный морщинами, тяжёлые надбровные дуги. строгое, эмоционально высушенное выражение, тонкая линия губ, возвышенный, немного надменный взгляд. хоть это и не был придуманный воображением великан-людоед, но он всё равно приводил меня в ужас.       только спустя года я понял, о чём предостерегала интуиция.       моя мама, напротив, судорожно вздыхала от радости знакомства, слёзно благо дарила за приём и вновь твердила о папе. они вместе пересекли порог храма, оставив четырёхлетнего меня за его пределами. пугающий великан сказал: «некрещёным нельзя», даже не глядя на меня, и мама безоговорочно послушалась. велела ждать снаружи и никуда не уходить. я не хотел оставаться один — хныкал и просил взять с собой, но тяжёлые двери захлопнулись. на мгновение я смог разглядеть лишь высокие потолки храма, пёстрое убранство и алтарь, около которого окропляли прихожан. хор молитвенных завываний доносился до ушей сквозь толщину стен, и я испугался даже его. сел у основания лестницы в обнимку с маминой дорожной сумкой и, дрожа, не двигался с места.       мама сказала никуда не уходить — и я был послушен.       часть прихожан и те, кто занимался внешним фасадом храма и реставрировал мозаики и лепнину, позже оказались моими новыми «родственниками». «братьями», «сёстрами», «дядями» и «тётями»… даже появился новый «папа», но я совершенно этого не хотел.       «никакой это не великан. в конце концов, у него же есть имя… ах, неважно. уже скоро ты сможешь называть его Отцом!» — назидала мама, когда мы оставались наедине в выделенной для нас кладовой. прохудившийся матрац, хрустящий застиранный хлопок и многолетняя пыль. мне всё это совершенно не нравилось, и я капризничал, просил маму вернуться домой, но она только и повторяла: «это теперь наш новый дом».       а на вопрос, зачем мне новый папа, если он у меня и так есть, она с умиротворением отвечала: «верно. родной папа. а появится духовный! и будет всегда рядом. приглядывать за тобой, где бы ты ни был. как бог смотрит на нас с небес, так и он будет присматривать за тобой». тогда я ещё не совсем понимал, о каком боге она мне рассказывает и почему за мной нужно присматривать.       мы делили не только общий дом, но и целое отдельное поселение, сплочённое около храма. те, кто его не посещал, почему-то нас сторонились, но пугающий великан объяснял это бесовским страхом.       «мы любимы богом и чисты, а за пределами общины слишком много пороков и грязи», — предостерегал он за обеденным столом, пока все с аппетитом хлебали склизкую кашу.       я ел неохотно, украдкой рассматривал окружающих разных возрастов и полов. некоторые пугали меня так же, как и великан, некоторые казались странными: были достаточно взрослыми, чтобы есть самостоятельно, но их кормили с ложки и вытирали рот слюнявчиком. кто-то напоминал рыбок с косыми выпученными глазами, кто-то говорил невпопад, будто с набитым ртом, хотя к еде не притрагивался.       после обеда, проведённого в молитве, звучащей из уст каждого, кроме меня, все шли обустраивать храм или занимались хозяйством. несмотря на количество рук, общий дом всё равно казался обветшалым и не по годам старым. в нём скопилось слишком много затхлости, необтёсанной древесины, жжёного воска и благовоний. даже когда его дочиста мыли, запах дёгтя, соды и уксуса забивал нос.       вместо развлечений и детских игрушек мы с мамой облагораживали двор: собирали листву в разгар осени, а весной окучивали землю в саду, высаживали капризные розы. я собирал самый красивый букет из опавших листьев и веточек, чтобы увидеть её улыбку, но она лишь серчала и осматривала мои расцарапанные руки. мою маму стало радовать только упоминание пугающего великана, папы или бога — знак триединства. как только она нашла утешение в вере, её лицо немного прояснилось, но продолжало истончаться: щёки болезненно впали, под глазами пролегла перманентная усталость. её стали мучить головокружения, но вместо больницы она шла в храм и убеждала меня, что там ей становится гораздо легче. что пугающий великан всегда находил слова для успокоения её терзающейся души, что он святейший человек, в ком бог нашёл своё пристанище и проявление. она везде таскала с собой свой красный дневник и записывала каждую проповедь, а потом зачитывала мне их вместо колыбельных.       я мало что понимал из её воодушевлённых речей, но, по крайней мере, она выглядела счастливее. счастливее, чем при виде сухого букета из листьев.       утро и вечер проходили в молитвах. повторяющиеся из раза в раз тексты стали невольно откладываться в подсознание. а отрывки из библии заменили мне сказки. за каждый правильный ответ, за каждый выученный псалом мама давала мне светящуюся звёздочку, которую я мог наклеить куда угодно. за первые несколько месяцев я собрал целое ★⋆｡звёздное небо˚｡⋆★, думая, что мой папа — мой настоящий папа — был к ним ближе всех. ★彡 ⋆⭒˚｡⋆ но мама твердила, что ближе к звёздам лишь бог и пугающий великан.       крещение, которое мне полагалось, прошло совсем не так, как объясняла мама. не было ни сопровождающих, ни крёстных — в храм меня вёл только пугающий великан. не было ни белых одежд, ни передачи свечи как знака веры. у алтаря, перед ликами святых, я стоял абсолютно голый. надо мной прочли молитву об очищении от грехов и строго спросили, отрекаюсь ли я от дьявольских помыслов.       «отрекаюсь», — лепетал я, хотя и не имел таких.       великан трижды облил меня водой, твердя об отце, сыне и святом духе, мазал по темечку елеем, нарекая меня новым божьим ребёнком. и надел нагрудный крест, не обращая внимания, что я трясусь от холода. мне было страшно пожаловаться, пока он стоял за спиной и возился с креплением. я слышал лишь его хриплое дыхание и чувствовал взгляд, так явственно упирающийся в мой затылок.       «сейчас господь всемилостивый несёт послание тебе через мои уста. слушай же, сын мой. все мы — божьи дети, из одной крови и плоти, по его подобию и велению созданные. нет чище любви, чем божья, и дана она тебе свыше как дар небесный. одари в ответ господа благом и ступай с миром».       «с-спасибо…» — робко промямлил я.       на что получил назидательное: «неверно. правильно говорить — благо дарю».       «…благо дарю», — послушно повторил я, надеясь порадовать и маму новым знанием.       как она меня учила, я перекрестился, но потом, зябко дрожа, обернулся к великану.       «а почему господь меня любит?» — наивно спросил я, ведь тогда остро чувствовал её недостаток из-за отдаления мамы и проживания неизлечимого горя. мне казалось, что любовь нужно как-то заслужить, подобрать правильные слова, сделать что-то особенное. прямо как пугающий великан.       тогда он и для меня подобрал слова: «богу не нужны причины, чтобы любить».       с тех пор прозвище пугающий дядя сменилось на уважительное Отец.       я стал заучивать молитвы охотнее, на слух. подолгу посещал храм, складывал ладони и говорил с богом о том, сколько красивых жучков нашёл в саду или какая гадкая на вкус была каша. внимательно слушал Отца на проповедях, сидел всегда смирно и прямо в надежде, что господь заметит, как я послушен. пробовал по слогам читать библию сам и наконец радовал маму своим рвением. она целовала меня в лоб перед сном и, напоминая, как сильно бог меня любит, уходила. с некоторых пор ночи мы проводили порознь.       она говорила, что исповедовалась Отцу в грехах, но, кажется, я слышал, как совершались новые. затыкал уши, ⋆˚☆˖°⋆ рассматривал звёзды до утомления и засыпал. *ੈ✩‧₊⊹⋆       я постепенно привыкал к окружению странных «близких», и только потому, что мною не были заинтересованы. прятал крестик под одеждой, пытаясь перетерпеть неясный зуд, ел пресные супы и каши, не выказывая капризов, трудился в саду за двоих. с тех пор как мама покруглела, она не могла работать как раньше. да и её тлеющее здоровье не позволяло: она продолжала иссыхаться. стелила под деревом плед и осторожно усаживалась с моей помощью. я носил ей проросшие почками веточки и красивые камешки, но она была увлечена больше поглаживанием раздутого живота. тихо напевала кому-то колыбельную, а когда спрашивал кому, она с нежной улыбкой отвечала: «скоро узнаем».       так, спустя несколько месяцев, я обзавёлся ⋆.˚ милой ⋆⭒ сестрёнкой ˚⋆ Ханёль. ˗ˏˋ ★ ˎˊ˗       …правда, «милой» стал называть её гораздо позже.       в отличие от меня, её крестили прилюдно и более торжественно. не обливали водой, а осторожно окунали в чан. и так же, как и мне, говорили, что бог её беспрекословно любит. впервые меня кольнула несправедливость: почему же господь так неразборчив? почему принимает даже тех, кто не нуждался в его милости? тогда именно я был тем, кто нуждался во всём: и во внимании мамы, сосредоточенной на вынашивании и рождении сестры, и в похвале Отца, доверившего мне очищение восковых подтёков с алтаря, и в присутствии самого всемилостивого господа, которому неустанно выговаривался в молитвах. Отец рассказывал мне, что если моя душа и тело будут достаточно открыты богу, то я смогу услышать его благословение, почувствовать присутствие — это состояние Он называл благодатью.       «а как мне открыть своё тело и душу для господа?» — спрашивал я у Отца, орудуя у подножия алтаря пластиковым скребком.       «когда придёт время — ты всё узнаешь», — ответил Он таинственно, подогревая мой интерес.       пока мои «сёстры» и «тёти» носились с Ханёль и мамой, я обивал порог храма, чтобы заполучить божье расположение. омывал витражи, менял свечи, ставил благовония, смешивая в лампадах эфирные масла. мне это стало нравиться даже больше, чем работа в саду: в храме от Отца я получал хотя бы немного внимания, в отличие от ослабшей мамы. он рассказывал мне о чудесах, сотворённых иисусом, о пути страдания, пройденном ради людей. позволял заглянуть в ризницу, где среди книг по богословию, пастырскому служению и психологии находились развешанные литургические одеяния. Отец менял их в зависимости от календарного дня и празднества: часть я уже встречал на мессах и проповедях, но вот алую рясу видел впервые.       хотел бы я её никогда не видеть. †       Отец разделял со мною молитвы, садил меня на колени и выслушивал псалмы, которые я учил ради божьей похвалы. Он называл меня покорным и праведным, и это являлось наивысшей наградой. даже Его проминающую тяжёлую ладонь на моих бёдрах я воспринимал как часть одобрения.       но за то время, как росла моя сестра, превращаясь из крошечного комка в неуклюжего гиперактивного щенка, всё менялось. я уже не надеялся заслужить маминого расположения: она стала слаба даже для воспитания Ханёль. много проводила времени в одиночестве — в молельном углу Отцовской комнаты — и зачитывала Его проповеди из красного дневника. много говорила с погибшим папой и одаривала его благом за рождение дочери, будто он участвовал в зачатии. её разум стремительно тлел.       к моим восьми годам она со слабой улыбкой заметила, каким самостоятельным и взрослым я стал, хотя так и не успел побыть ребёнком. а вот Ханёль… она наслаждалась детством. купалась во всеобщей любви, ради которой не сделала ничего. запрыгивала на кровать к больной матери, старающейся ради неё радостно улыбаться. капризничала без причины, отказывалась есть, не могла усидеть в храме ни секунды и вечно куда-то сбегала. то, что она рано научилась ходить, да и ещё и так шустро, стало для всех проклятием. даже я был вынужден искать её по саду, лениво раздвигая клумбы.       в то время во мне зародилось зерно греха: я страшно хотел, чтобы она навсегда потерялась. † † † исчезла. перестала пискляво голосить, пороча божью любовь, которую не заслужила. высасывать из мамы силы, забирать всё её внимание и переключать Отца своим внезапным появлением. она отобрала всё, что у меня было и не было: беззаботность, капризы, родного папу…                                                        †† †       † † †       в восемь лет я познал жгучую ненависть.†                                                       † †       †† † †       зачастую Ханёль находил именно я. она выскакивала, тявкала от радости и с писклявым «блатик бомкю!» прыгала на меня, как дворовая ласковая собачонка. эти двоякие чувства одолевали меня: с одной стороны — гадкая ревность, раздражение и злость, а с другой — родство, братская ответственность и вероисповедание. бог ведь учил великой любви, и я не мог ослушаться.       я пытался приписать своё снисхождение к этому, продолжая давиться завистью. видел, как она нарушала правила и сбегала от «тёть», как общалась с детьми из внешнего мира через щель в заборе, никому не позволяла касаться своих вещей, коих у меня не было. она спала в комнате Отца вместе с мамой и, не желая идти на богослужение, громко вредничала по утрам. даже выклянчила у друзей «извне» чью-то старую игрушку и носилась с ней по саду, мешая моему чтению молитвенника. я тогда всё чаще обращался к крестному знамению, облику иисуса и искал причины своего истязания в святых книгах. все они твердили о страшном: о присутствии дьявола, его греховных ростках, злодеяниях против господа. в то время зуд на моей груди вспыхивал всё чаще.       я нескончаемо негодовал, почему бог не наказывал её за непослушание, расточительство любви, к которой я сам стремился всеми силами. почему её не отчитывали, не упрекали в божьем разочаровании… как меня. почему Отец спрашивал с меня догматы Его проповедования и корил за малейшее упущение? почему был так строг в обучении и вере? Отец каждый раз упоминал Ханёль, твердя, что она непременно справилась бы лучше. мама объясняла Его требовательность тем, что во мне видели преемника, но ни она, ни Он не спрашивали меня, хочу ли я им стать. Отец взращивал во мне чувство неполноценности и неугодности, а потом давал выплакать обиду в ногах, приговаривая: «не бойся, сын мой, я дам богу понять, что ты стараешься. в следующий раз будь внимательнее». это утешало мою истерзанную душу, и я за пеленой слёз благодарности и смирения не замечал, какой у Отца проминающий и довольный взгляд.       тогда я ещё не понимал…       а вот Ханёль, моя маленькая милая сестрёнка, в свои четыре годика уже начала понимать. по ночам она стала прибегать ко мне и жаловаться, что папа ёрзает и пыхтит, мешая ей спать, и просилась в мою кладовую. ✶⋆.° мы вместе смотрели на блёклые ⋆˚☆˖°࣪ флуоресцентные ⋆｡° ✮˖ звёзды ⊹⋆.˚, и в эти моменты она была небывало тихой и завороженной. ⋆.˚⛤⭒.˚ потом стала находить меня в саду, в тени могучего дерева, но не докучала, а лишь играла со своим синим нелепым псом. завязывала узелок из висячих ушей, творя причёску из единственной заколки. ⋆⭒˚｡⋆ та тоже была выпрошена у друзей «извне». сестра постоянно называла Отца грубым словом «противный» и громко жаловалась, что Он делал то, чего она не хотела. а я лишь сурово шикал на неё, чтобы не гневила бога. Ханёль дула круглые щёки и убегала. но ненадолго.       от дворовых детей — дьявольских, по мнению Отца, отпрысков — она возвращалась с кульком всего, что могла наклянчить: кусочками сахарного печенья, жвачками, клубничными леденцами. я всегда яро отказывался от искушения, и она, вновь надувшись, лопала их в одиночестве, прячась в тени дерева вместе со мной. а когда «тёти» выходили и спрашивали меня, куда подевалась беглянка, я, сглатывая, несмело указывал в другую сторону. я не знал почему.       наверное, потому, что она всегда искренне щебетала: «ти сямий лусий, блатик бомкю!»       ⛤⛧⛤⛧⛤⛧⛤⛧⛤⛧⛤⛧⛤⛧⛤⛧⛤⛧⛤⛧⛤⛧⛤⛧⛤⛧⛤⛧⛤⛧⛤⛧⛤⛧⛤⛧⛤⛧⛤⛧        ⭑ Ханёль ⋆°⛧, моя маленькая милая сестрёнка, росла пухлощёкой сдобной проказницей. ✶⋆.° заплетала себе несуразные хвостики,˙⋆⛤ везде таскала собакоподобную синюю игрушку и сама напоминала тявкающего скачущего пёсика. ⋆⭒˚.⋆ мячики она любила не меньше. ★ˎˊ˗ по ещё измазанным щекам можно было определить, чем с ней поделились дворовые дети «извне» — шоколадной конфетой или кукурузной палочкой. ✩₊˚.⋆⛧⋆⁺₊ она вечно зазывала меня поиграть с ней и зачем-то капризничала, что игры Отца ей не нравились. пряталась в моей кладовой по ночам и просила почитать что-то из тех скучных сказок, что я принимал за святую истину. не хватало сил даже злиться, потому что она засыпала под боком как ࣪ ⊹ ⋆.˚ самое ⋆˚☆˖° невинное и беззащитное ⋆｡° ✮˖ создание, мямля о том, как она меня ⋆ ✶⋆.° «люпит». ♡ ⋆✴︎˚｡       ⛧⋆★⭒˚✦⋆⛤⋆.˚✮⋆˙⊹ ࣪ ˖       Ханёль рассказывала мне, что другие дети и взрослые «извне» называют нас странными, «недалёкими» — и в ней с возрастом росло непонимание и стыд. мы стали проводить время вместе: бегали по саду друг за другом, искали жучков и красивые камушки, а осенью собирали букеты из опавших листьев. при виде моего Ханёль всегда восклицала: «класиво! так класиво, блатик бомкю!» — сердце таяло, а душа наполнялась сожалением. те злые умыслы, которые я имел ранее на свою милую сестрёнку, преследовали меня. мне казалось, грязный отпечаток видит даже Отец, не спускавший с меня глаз.       я продолжал исправно молиться, обивал лбом подножие алтаря, целовал иисуса, чтобы заслужить его милость. хотел, чтобы моя душа лишилась этой тяготы, этой несмываемой вины перед сестрой. мама неустанно твердила, что Отец — воплощение бога: его тело, разум и дух. Он всё видит и знает, поэтому за спасением я явился к Нему. Он, казалось, ждал именно этого.       в Его взгляде не было жалости или сострадания. Он с жадным вожделением слушал всё, в чём я решил исповедаться, пока рыдал у Него в ногах. я просил Его, обращаясь к богу, чтобы меня исцелили от этих терзающих чувств. каялся, говоря, что больше не желаю милой Ханёль зла, но Отец тогда лишь разочарованно вздохнул, качая головой.       «не ожидал от тебя, сын мой, такого пренебрежения к заповедям божьим. порочишь имя моё перед господом, а сам просишь прощения…»       я, захлёбываясь стыдом, рыдал так надрывно и сильно, что напитал весь подол Отцовской сутаны своими слезами. вжимал мокрое лицо в Его колени, скулил о прощении, просил сжалиться. мне было так невообразимо совестно — до боли — за своё легкомыслие. оказалось, божье сострадание, в отличие от любви, † † † необходимо заслужить. † † † я был так глуп и наивен.       тогда произошло что-то странное. что-то, что заставляло меня неприятно вздрагивать, как и Ханёль, при упоминании «игр» с Отцом. в памяти всё заволокло туманом: мне приказали прильнуть лбом к деревянному полу и молиться так громко и искренне, насколько я способен. и не поднимать головы, пока бог не дарует прощения. плача, я зачитывал пятидесятый псалом, моля очистить меня от греха, жалобно тянул сто двадцать девятый, уповая на милосердие господа. в это время вместо ответа свыше я слышал лишь прерывистое хриплое дыхание, активное поскрипывание ветхого стула и шуршание одежды. или в одежде †. но когда я перестал слышать и его, мне так и не было даровано прощение.       «мне очень жаль, сын мой, — говорил раздосадованно Отец, не меняясь в лице. Он беспричинно тёр руки о льняную салфетку и затем выбросил её. — чтобы получить прощение, нужно постараться чуть больше. обещай мне быть послушным и ответственным перед лицом господа. не пресекай ни его, ни моего устава. не оскверняй его безмерную любовь к тебе сомнениями и прегрешениями и воздай любовью в ответ, ещё большей и искренней. — Он наклонился и уже закончил заговорщическим шёпотом, будто поведал мне божье послание: — в отличие от нашей дорогой Ханёль, ты действительно на это способен».       я оказался в замешательстве. на перепутье между милой сестрёнкой и богом. не знал, как мне поступать, и продолжал мучиться из-за вспоротой вины. после исповеди она казалась мне куда страшнее и неисправимее, чем прежде. придерживаясь праведного пути, я натыкался на преграды в виде Ханёль, которая не признавала ни бога, ни семейных правил. ей куда интереснее было наблюдать за дворовыми детьми — она подглядывала за ними в щель забора, — носиться по саду с синим псом и мечтательно фантазировать о сладостях.       «хосю, когдя выластю, кусять много-много телтиков и канфеть. и молозенного, и песенья, а есе слядкого какава и…» ★‧₊˚       она говорила о будущем с нетерпением, хотела скорее вырасти и уехать в сказочное место, где текут шоколадные реки и стоят пряничные домики.       ⊹ ₊ ⟡ ⋆˙꒷꒦︶꒷꒦︶ ๋ ࣭ ⭑꒷꒦ ⋆˙⟡ ⋆.˚ ⛤⋆˙       и обещала забрать меня с собой, чтобы Отец и меня не обижал. тогда я ещё отрицал это…       предзнаменование случилось, когда Ханёль исполнилось пять лет. вместо празднования мы вдвоём играли в прятки. она всегда водила, перевоплощаясь в собаку-ищейку: ей нравилось, что я умел хорошо прятаться. куда лучше, чем лежачая мама, которая с недавних пор переселилась в комнату к «тётям» и «сёстрам». иногда я с трудом признавал в ней прежние черты и путал с какой-нибудь новой «родственницей».       голос Ханёль звонко обдавал худые стены. она считала вслух, грозно крадясь по опустелому дому: в это время все работали, а мы вновь пренебрегали уставом — отлынивали от труда, не занимались духовным, не обращались к богу.       просто развлекались, как непоседливые дети.       я залез под Отцовский стол, затесался между ножек стула и слился с тенью. сжавшись в самом дальнем углу, я скрывал даже дыхание, пока сестрёнка нападала на все очевидные для пряток места, выкрикивая: «ага, попався!» — а потом, нетерпеливо пыхтя, бежала искать дальше. пришлось прикрывать рот, чтобы не выдать себя смешками.       очередные послышавшиеся шаги были гораздо тяжелее и сдержаннее, чем у сестры. в проёме комнаты показался низ чёрной сутаны. ступни Отца замерли, а сам Он будто прислушался, различая где-то поблизости игривые вскрики Ханёль.       моя милая маленькая Ханёль…       она выскочила на Отца с тем же: «попався, блатик!» — и обледенела, когда поняла, что обозналась. всё, что я видел, — это часть проёма и две фигуры, стоящих вполоборота.       Отец присел на корточки перед затихшей Ханёль, и Его тон звучал хрипловато и властно: «ах ты, маленькая негодница, опять вздумала гневать бога? чем ты тут занята, пока твои братья и сёстры исправно трудятся?..»       она, надувшись, молчала, сминая подол юбки, и стойко не выдавала моей причастности. не дрожала при виде Отца, как я, но явно испытывала неприязнь. даже отступила на полшага, но ей не позволили скрыться.       «от тебя дурно пахнет. снова пренебрегаешь уставом?» — приглушённо отчитывал Отец, удерживая Ханёль на месте, и по звукам будто принюхивался.       сестра воскликнула: «нет!» — и не соврала: она всегда пахла душисто-сладко и лишь иногда воском и благовониями. обычно когда сбегала ко мне в кладовую. но я не проводил параллели.             † †      †       † и очень зря. † †             ††       † †       «сейчас проверим, как ты соблюдаешь правила…» — зашептал Отец с вожделением, запуская руки под подол девичьей юбки.       Ханёль, как знала, крепко держала в своих крошечных кулачках то, что жадно пытались стянуть. но детские трусики заскрипели по швам от натяжения, пока она отчаянно отбивалась от всесильных лап.       «ацтань! ненавису! ненавису!» — хныкала сестрёнка, ударяя по запястьям, золотому кресту, пока Отец, как животное, обнюхивал её под юбкой, пыхтя и впиваясь носом в сокровенные места.       синячки на её ножках и ручках были вовсе не от баловства, как я думал. в тот момент маленькая трещина дала глубокий раскол: я обмер от увиденного, не найдя в себе силы шелохнуть и пальцем, не вдохнуть полноценно. я не мог поверить, что это происходило в действительности, не мог объяснить хищное поведение Отца и не сумел заступиться за измученную сестрёнку, которая сбежала в слезах. её хлопковые трусики присвоили, жадно прикладывали к лицу и вдыхали запах.       моё сознание стремительно гасло. я зажимал руками рот, жался под стол и молил господа оставить меня невидимым. хотя стоило ли? страх парализовал конечности; я хотел разрыдаться, но не мог себе позволить издать и звука. Отец, напевая под нос весёлый мотив, прошёл до набитого книгами шкафа. каждый шаг отдавался в мой позвоночник, каждое перемещение осыпало леденящими мурашками. слёзы скопились в уголках глаз, но я не смел даже моргать или сглатывать.       я замер, прислушиваясь. проходя мимо стола, Отец вдруг замер тоже. моё сердце болезненно ухало, пока взгляд лихорадочно впивался в подол сутаны, недвижимые ступни.       а потом я заметил широко распахнутый глаз.       половину лица.       край плотоядного оскала.       Отец склонился и заглянул под стол, будто знал, где я.       «ты видел что-нибудь, сын мой?» — проскрежетал Он сквозь стянутые в искусственной улыбке зубы.       я, трясясь от липкого ужаса, отрицательно помотал головой.       «правильно. послушание — путь к богу», — льстиво хвалил Он, покидая комнату.       последнее, что я увидел, — это как трусики сестры вкладывали за широкий пояс.       «…и будет всегда рядом. приглядывать за тобой, где бы ты ни был. как бог смотрит на нас с небес, так и он будет присматривать за тобой».       слова матери оказались пророческими.       я больше не мог спать: видел во снах то ли господа, то ли дьявола — перестал различать эти сущности. обрастал виной как плесневым грибком, не мог взглянуть сестре в глаза, губил себя, расчёсывал грудь до крови, в ужасе осознавая, что освящённый крест отторгал меня. отстранялся от Ханёль, потому что боялся: она поймет, какой её никчёмный брат падший и грязный.       страх душил в присутствии Отца, делал немым, придавливал голову к полу. но я оставался послушным, потому что не знал иного выхода. вновь стал посвящать всё время богослужению в храме: неустанно молился во спасение, вдыхал ладан, провожал восковые слёзы и лил свои в знак очищения от грехов, метастазами поразивших душу. но не мог излечиться.       сестра злилась от непонимания, почему я игнорирую её и не хочу больше играть. почему перестал пускать в кладовую, а разворачивал обратно в Отцовскую комнату. самому становилось тошно из-за собственной немощности. я нуждался в божьей милости — в той так называемой благодати, о которой рассказывал Отец. нуждался в душевном лекарстве, чтобы стереть из памяти треск детского белья, задранный подол юбки и животное вожделение. меня раздирало чувство стыда и покорства перед величием бога, который мог подарить мне спасение. винил себя в муках сестрёнки, винил в предательстве, слабости и непреодолимом ужасе перед тем, кто всё знал и ведал. мне было страшно ослушаться Отцовского слова, ставшего для меня библейской заповедью.       в то роковое субботнее утро мы вновь молились за общим столом, благом одаривали господа за хлеб, воду и пустой рис, за его покров и защиту. я с силой жмурился, стискивал у губ ладони и от всего сердца прославлял бога, надеясь, что меня обязательно услышат. и тогда… что-то изменится. обязательно.       но вместо облегчения и знака свыше я застал назревающее бедствие на противоположной стороне стола. Ханёль, слёзно бунтующая из-за скудного завтрака, подняла шум.       «не будю этот дуляцкий лис! надоело! не хосю!» — капризный вой сопровождался стуком маленьких кулачков о стол.       «тёти», «сёстры» и, кажется, даже «мама» пытались её приструнить, но та продолжала перебивать проповедь Отца, не желая слушаться. а когда её намеревались увести, она ухватилась за край скатерти — запустилась цепная реакция. наполненные тарелки с рисом, кружки, корзины с хлебом, ваза с сухоцветами, вилки и ложки — половина стола с лязганьем и грохотом обрушилась на пол.       то, с какой холодной яростью на неё обернулись все «близкие», кажущиеся безобидными несмотря на внешние странности, вынудило даже Ханёль пугливо притихнуть. впервые кто-то нарушил правила на всеобщее обозрение, но Отец не спешил обнажать гнев. напротив, Его глаза вспыхнули. не моргая, Он впился в виновницу прерванного ритуала, а затем медленно возник над ней, как топор палача, и вылепил из своего пластикового лица искривлённую горем гримасу.       «господь великодушен. если сердце и тело к нему раскрыто, то и он стремится воздать за праведность…»       все одобрительно заахали, сложили ладони к губам, внимая каждому слову провозглашённой мессии. Ханёль, моя маленькая испуганная сестрёнка, на чьё плечо легла давящая рука, дрожала и искала хоть в ком-то сочувствие и помощь. оно было лишь у меня. «мама» же восторженно заглядывала в рот говорящему, стискивая нагрудный крест.       «…но грешник не станет сам раскрываться богу: он упрям, строптив и спешит в объятия дьявола, но мы ведь можем помочь в таком случае?..»       из уст каждого донеслось это леденящее — «семейная исповедь».       Отец торжественно объявлял: «верно!.. по законам семьи тяжкие грехи нужно исповедовать в семейном кругу, в любви и благе ближнего. дабы бог снизошёл на зов раскаяния и одарил благодатью. но такое милосердие нужно заслужить искренностью и верою…»       Его лицо выражало глубокую скорбь, будто все земные страдания свалились на плечи. Он разочарованно вздохнул, вновь опуская взгляд на дрожащую сестрёнку.       «но вот вопрос… нуждается ли наша дорогая Ханёль в прощении господа? бомгю, сын мой, как ты считаешь?»       я ответил незамедлительно, желая облегчить судьбу сестры: «нуждается, Отец!»       но в действительности Он не спрашивал моего мнения — Он хотел, чтобы я вынес п̴р̢и̴г̡о҉в̷о̵р̷. † † † †       «а раз нуждается, значит, провинилась?»       Он вынуждал меня сказать это. ведь я был послушен, не смел перечить или юлить. меня взрастили на благоговении к жертвенности божьего сына. а он переносил страдания со смирением и любовью к тем, кто причинял боль. Отец часто цитировал первое послание петра, напоминая, что каждый обязан следовать по пути христа.             ††      †      ††      † †      †      † †            †            †       † п̡р̨и̷н̡и̶м̴а̶т̸ь̡ ̸н̸а̢к̢а̛з̸а̨н̶и̵е̢ за̢ ̷в̷о̸з̢м̵о̵ж̵н̵о҉с̨т҉ь̢ ̛в̷о̨з̛в̡ы̸с̷и̡т̷ь҉с̡я̷.̨ †             ††      †      ††       † †       † ††            † †      † † †       «провинилась… Отец. провинилась и должна покаяться», — лепетал я, стараясь не смотреть на хнычущую сестрёнку.       мне было так её жаль, так совестно перед ней, но я ничего не мог противопоставить богу и его законам. если ты грешен, необходимо исповедоваться, очистить душу, обменять искренность и откровенность на всепрощение. но я так и не понял, как его заслужить, но посчитал, что над сестрёнкой господь точно смилуется.       как же я ошибался…       глаза Отца лихорадочно заблестели, и, казалось, изменения видел только я. остальные, напротив, будто предвкушали то, что называлось семейной исповедью.       Отец передал Ханёль в руки «тёть» и «сестёр», с вожделением командуя: «вымыть её начисто».       тогда я задался вопросом зачем, если каждому в общине полагалось мыться и бриться. моя ожившая на миг «мама» на дрожащих ногах поднялась и попыталась примкнуть к тем, кто увёл дочь, но её подхватили на полпути, когда она оступилась.       со словами: «не перетруждайся: тебе нужно отдохнуть» — Отец помог ей добраться до комнаты. завтрак общими силами был продолжен. мне оставалось смотреть на пустое место, где сидела сестра, и надеяться, что всё обойдётся.       подготовку к семейной исповеди Отец возложил на меня. но в неё не входило ни протирание скамеек для прихожан, ни раскладка богослужебных книг у места покаяния, ни нагрев ароматических масел, ни сжигание благовоний. нет ничего, что напоминало бы традиционный обряд католицизма. мне казалось, мы придерживаемся этой конфессии. однако с годами я находил всё больше отличий, но боялся об этом зарекаться.       как и в тот момент.       помню, как резко повеяло холодной сыростью: за одной из дверей храма оказался крутой спуск в погреб. Отец с осязаемым нетерпением вёл меня вниз, желая, чтобы я узрел настоящее место исповедальни.       всё нутро сжалось в ледяной ком от увиденного. густой мрак, облепивший пространство, небольшие алые витражи у потолка — из-за них текстура стен напоминала распоротые внутренние органы. нечто, накинутое тканью, раскинуло руки и будто безмолвно поджидало меня. несколько колонн по периметру с готическими подсвечниками, похожими на пальцы дряхлой старухи; каменный пол, измазанный неизвестными мне жидкостями. лижущий кожу сквозняк и предчувствие чего-то необратимого. когда я обернулся на Отца, то уже догадывался, что Он плотоядно улыбался, прямо как тогда. выжидал моей реакции, высматривал во мне сомнения, провоцировал, но я остался беззвучен: от страха язык онемел, горло стянуло невидимой удавкой. и тогда понял кое-что: если бы решился спросить, ради чего существовало столь ужасающее место, со мной бы что-то произошло.       Отцу нравилось моё послушание. но если бы я стал строптивым, † это ҉п̶о̡н҉р̴а̸в̴и̷л҉о̷с̡ь̛ ҉б̵ы̵ ̶Ем҉у̵ ещё больше. † † † † † † †       Он сдавил моё плечо в притворно одобрительном жесте и велел привести место в порядок.       «наша дорогая Ханёль наконец покается, как ты и хотел», — утверждал Он, словно это я выдвинул вердикт. копался в моих незаживающих ранах, не отпущенной богом вине. пронизывал меня тончайшими иглами насквозь, пытаясь проникнуть в потаённые мысли. выискивал грех, который буду отмаливать следующим в этом месте.       но я смиренно склонял голову, припадая к Его ногам, лишь бы скрыть смуту и отторжение.       «благо тебе дарю, Отец, за возможность сестре искупить грехи и очиститься. благо дарю…» — шептал я, с трудом перебирая одеревенелой челюстью. обнимал Его ступни, как иисуса, и замер в покорности.       н̵а̨в̢с̷е҉г҉д̷а҉ ̴з҉а̡м̨е̛р̶. † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † †       собственными руками я тёр каменный пол, пытаясь избавиться от въевшихся разводов, передвигал стремянку от витража к витражу, протирал алые стёкла. их отблеск омывал мои руки кровью, как предзнаменование. я сглатывал наваждение и шёл дальше, разжигая ритуальные свечи. темнота пожирала любой источник света, не желая рассеяться. нечто, поджидающее меня в центре, пугало величиной и безмолвием. я, неистово дрожа, стянул ткань, явив мученический лик христа. деревянное ваяние, покрытое смоляным пóтом, с поражёнными гангреной отсыревающими ногами. мои колени, обратившиеся во влажные тряпки, подкосились. я припал к святой статуе, поднял болезненный взгляд к её древесным очам и сложил ладони в отчаянной молитве. просил о милосердии для сестры — за её капризное поведение и неверие. она ещё слишком юна, чтобы ступать по пути страдания. даже если это путь божьего сына.       тогда, в свои десять лет, я не сходил с него ни на шаг.       Отец, уже облачённый в алую рясу, ждал меня в ризнице. я был вымотан, взлохмачен и запуган, думал, что мой вид тоже подвергнется божьему суду. но тогда Отец был больше озабочен не мною, смиренным и покорным, а моей милой маленькой Ханёль, перешедшей черту. в Его одухотворённом состоянии отражалось столько нетерпения, что я замялся у входа и не смел подавать голоса. но этого не потребовалось.       «беги домой. скажи всем, что всё готово», — скомандовал Он, зная, что я не ослушаюсь. что поспешу в общий дом и приведу приговор в действие.       я заставлял свой голос прорезаться, но выходило сдавленно и тихо. но даже мой шёпот имел страшную силу. все мои некогда «близкие» обернулись «чужими». вывели нагую, бьющуюся в агонии сестрёнку. она рыдала и рвала связки, пока звала маму, звала меня на помощь, брыкаясь в кандалах-руках. с её маленьких ножек стекала вода, а глаза, по-щенячьи округлые, заплыли из-за нескончаемых слёз. но она продолжала бороться, кричать на каждого, кто отнял свободу, рвалась прочь. рвалась ко мне.† † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † †       но я неподвижно стоял и ничего не предпринимал. склонил голову, когда её пронесли мимо меня, не пошевелил ни пальцем. я продолжал молиться за скорейшее очищение души Ханёль и стягивал нагрудный крест, терпя неустанный зуд. исцеление приходит с исповедью — об этом я читал в книгах, этому учила меня мама, просящая всегда быть честным в совершении всякого греха.       бог не подарил мне прощение. но может, моей сестре?..       вот только… в том месте, где стоял ̡т̶в̡о̢й̴ ̷ выточенный из дерева сын,̛ ̴т̸е̴б̢я̸,̵ ̢г̨о̶с̢п̷о̡д̨ь̢,̴ ̢н̛е̡ ̵б̶ы̴л̢о̶.̡ ̴ † † † † † † † † † † † † † † †       до твоих ушей не доходил рёв моей милой Ханёль, отчаянно пытающейся отбиться от чужих рук. ты вряд ли даже слышал воодушевлённые неизвестные молитвы «близких», не видел обращённые к тебе обезумевшие, влюблённые взгляды. два десятка тел затаились в погребе, растворяясь в кромешной тьме, — только пугающе-алый отблеск витражей выдавал их присутствие. две старшие «сестры» держали бьющуюся от страха Ханёль, которая зябла от сырости и холодного камня под стопами. её принуждали к смирению, говорили, что скоро она станет свидетельницей чуда, сможет соприкоснуться с богом. что ей будет даровано благословение и телесная любовь, но не через вино и хлеб, а семя.       я, придерживаясь остальных, стоял в отдалении, сложив руки к губам. но не знал текста, что изрекали чужие рты, поэтому боялся поднять взгляд на деревянного иисуса, боялся показаться невежественным. но надеялся, что это испытание для сестры совсем скоро закончится. придёт Отец, примет её исповедь и подарит прощение. я был так наивен…       тихое эхо шагов. неспешных, крадущихся. алая сутана, расшитая золотыми узорами, крупное распятие на груди, смешанное с кровавыми бликами витражей. ими же сияли наполненные жадностью глаза. линия рта шла кривой и вот-вот норовила растянуться в плотоядной улыбке. но Отец на виду у общины держал лицо. все стихли, бездыханно ожидая Его изречений как новых библейских чудес. и Он вышел в центр, затмил божьего сына, возвысился над обнажённой Ханёль, скованной в ловушке из «сестринских» рук. не моргая, впивался в неё, вынуждая стыдливо сжаться и смолкнуть. она продолжала глотать слёзы и всхлипывать, прося у родного папы прощения.       но пред ней стоял сам бог, кормящийся грехом.       «покайся своему господу, смиренная дочь Ханёль, дабы одарил я тебя благодатью небесной и милосердием своим за искренность и покорность…» — тянул Он подобно проповеди, назидательно оглядывая каждого.       все в один голос подхватили: «покайся!»       «чтобы исцелиться от пагубных страстей, в любви ближних прими господа и возвысься», — продолжал Отец, скатываясь лезвием-взглядом по ослабшей дочери, которая повисла в руках «сестёр». Он словно ждал этого, дёргая уголком губ.       общинный хор проревел: «прими господа!» — но Ханёль могла лишь слезливо хныкать, жаловаться, как замёрзла и что ей страшно. она бесконечно извинялась, но вряд ли понимала за что. пыталась обернуться, найти меня взглядом, но я, боясь, что согрешу, прятался в толпе.       с̶о̨г̵р̸е̴ш̶у̢, выдерну её из рук «сестёр» и встану против Отца, бога и деревянного иисуса. но был слишком послушен, чтобы решиться… слишком испуган. † † †       но когда наши глаза встретились, я пожалел, что не успел ничего предпринять. я жалею до сих пор… каждый день… к̵а̵ж̨д̡ы҉й̶ ̨б̷о̴ж̨и̵й̛ ̴д̢е̵н̛ь̵…̢ † † † † † †       «сёстры» отвернули Ханёль от христа, от Отца, читающего: «да воздам я исповедующемуся прощение, пока звучит раскаяние и наполняется любовью чрево. аминь!»       я зажмурился от жгучего стыда перед наготой сестрёнки, как один из «дядей» больно дёрнул меня за руку, словно пресёк грех. на меня зло шикнули: «нельзя смыкать глаз пред свершением господьей милости! не гневай его!»       и я не смел ослушаться: кривил лицо, но смотрел — до болезненного покалывания, до сухости.       под громогласное «аминь!» алая ряса упала на пол. я проводил её взглядом и замер в непонимании.       в десять лет я стал свидетелем того, чему не мог даже найти объяснения.       молитвы «ближних» наполнялись страстью и безумием. кто-то падал на колени пред святой наготой, кто-то подползал, чтобы стать богоугодным. тоже быть удостоенным великой любви. «сёстры» вдавили Ханёль грудью в каменный пол — она хрипло закричала от обжигающего холода, от боли в руках, скрученных до хруста. как раненый зверь билась в истерике, окропляя пол слезами, пока Отец оседал позади, готовясь. строгая, одухотворённая маска осыпалась: ноздри раздувались от нетерпения, глаза лихорадочно блестели, плотоядная улыбка отдавала кровавым. «сёстры» лепетали молитвы, прильнули к полу, чтобы не мешать совершению божественного правосудия; остальные выли и бились в судорогах, предвкушая благодать. лишь я оставался немым, на мгновение позабыв все молитвенные псалмы. лики святых, библейские писания, католические догматы, которых мы, казалось, придерживались.       но в учении Отца было слишком много † б̵о̇ж́ьͯе̷й̈ ̴ †̨ ̷л̴юб̶ви.†       Я НИКОГДА НЕ ЗАБУ͘ДУ К̓РИК СВОЕЙ МАЛЕНЬКОЙ МИЛОЙ ХАНЁЛЬ͡. НА͜ДРЫВ͞НЫЙ,͌ ИСТОШНЫЙ И ПРОН̔ЗИТЕ̣ЛЬНЫЙ. В͡ ПЯТ̛Ь ЛЕТ ОН͝А ИЗДАВА͝ЛА З̑ВУКИ УМИРАЮЩЕГО ЖИВОΙТНОГ̫О, В͘ ЧЬИ͡Х ГН͜ОЙНЫХ РА̀НАХ КОПА̏ЛИСЬ̕ ПАЛКОЙ. ЕЁ МЯГКИЕ Н̉ОГТИ̮ ВПИЛИСЬ̐ В КАМЕНͩНЫЙ ПОЛ С ТАКОЙ СИЛОЙ, Ч͞ТО ВͭЫВЕРНУЛИ̞СЬ О҉БРАТ͞НО.       «БОЛЬНО! —ͯ ПРО͞РЫВАЛСЯ НЕИС́ТОВЫ͝Й ВОЙ С КАЖДЫМ ТОЛЧКОМ. — ПАПА, МНЕ БОЛЬНО!»       НО ПАПЫ НЕ БЫЛО.       Т͊ОЛЬКО БОГ, ДАРУЮ͠ЩИЙ СВОЮ ТЕЛЕСНУ͝Ю ЛЮБОВЬ.       К̿РЕПК̧ИЕ Ш́ЛЕПК̀И, ЖАДНО̅Е ХРИПЛО͔Е ПЫ̎ХТЕНИЕ, ЗВЕР̖ИНЫЙ ОСКАЛ. РУКИ̔, ОБХВАТЫВАЮЩИЕ ДЕТС͘КУЮ ПОЯС͠НИЦУ͝, КАЗАЛИ́СЬ Ч̘УДОВ̎ИЩНО͢ ОГРОМНЫМИ. К СЕСТРЀ ПО-͞ЗМЕИ̘НОМУ̰ СПОЛЗЛИСЬ «̿БЛИЗКИЕ», ЛИΙШЬ Б́Ы КОͧСНУТ̽ЬСЯ СВЯТОГО ПРОЯВЛЕНИЯ. ГЛАДͮИЛИ НАСӤЛЬНО ВЫГНУТУ͞Ю СП͞ИНУ,͜ УБИ͜РАЛИ̃ С М̔ОКРО͐ГО ЛИЦА РАСТРЁПАННЫЕ ВОЛОСЫ.ͤ       МОЯ МАЛЕНЬКАЯͣ МИЛ̕АЯ Х͚АНЁЛͫЬ НЁ̲ ПЛАКАЛАͭ — СЛЁЗЫ͇ НЕ ТЕКЛИ, А СЛО͝ВНО ВЫДА̺ВЛИВͦАЛИС̍Ь ИЗ̩ РАСПАХНУТЫХ ГЛАЗ, К͟АК И ХРИПЛЫЀ ВСКРИКИ ИЗ ЛЁГКИХ. ЛИШЬ НЕМ͞ОЙ ЛЕПЕТ ЧИТ̨АЛСЯ С Е͑Ё ГУБ: «БЛА-͗ТИК… ПОМО-ГИ… БОЛЬ-НО».       В ОТЛИЧИЕ ОТ ТЕБЯ,́ ГОСПОДЬ, Я СЛЫШ̀У ЕЁͮ МОЛЬБЫ КАЖДЫЙ ДЕНЬ…͑ КАЖ́ДЫЙ ЧЁРТОВ БОЖИЙ̀ ДЕНЬ…       НͪАПРЯЖЁНН̽ОЕ ОТ БОЛИ Т͢ЕЛО СЕСТ̕РЫ М͢ЕДЛЕ̏ННО ПРЕВ̫РАЩАЛОСЬͤ В М͐ЯСНО̿Й МЕ̓ШОК. ОТЧЁТЛЙ̹ВО ПОМНЮ͜, КАК ЧЛ͠ЕН ОТЦА МОКР͌О ХЛЮПАЛ В К̥РОВА̃ВОЙ УТРОБЕ, КАК ЧТО-ТО ГУСТО СТЕКАЛО̃ ПО РАЗЪЕЗЖАЮЩИМ̇СЯ Н͟ОЖКАМ, КͩАПАЛ̎О НА ПОЛ. ОТ НЕВЫНОС̖ИМЫХ̌ МУК̒ СОЗНАНИ̞Е ХАНЁЛЬ͟ ПОСТЕПЕ̕ННО МЕРКЛО. МОЁ — ТО̛ЖЕ, ХОТЯ͖ Я Ӥ̅ НЕ ЧУВС̕ТВОВ͢АЛ НИЧЕГО. В̹НУТР͗И ОБ̑РАЗО̤ВАЛАͣСЬ ЗВЕНЯЩАЯ ПУСТͦОТА.̦ У МЕНЯ БУДТО ВЫРВАЛИ СЕ́РДЦЕ, УМ͞ЕРТВ͠ИЛИ ЕГО.̮ ХОТ̒ЕЛОСЬ РА͡ЗРАЗИТЬС̀Я СТРАШНЫМ КРИКОМ, НО Я ЛИШӤͫЛСЯ ПРАВ͘А ГОВОРИ͞ТЬ. ХОТЕ̿ЛОСЬ РАЗ͠РЫДАТЬСЯ И МОЛИТЬ У СЕСТРЫ П͢РОЩЕ̉НИЕ ЗА БЕССИЛИЕ,͌ БЕЗРОПОТНОЕ ПОДЧИНЕ͘НИЕ, ГНУСНЫЕ̮ МЫС҉ЛИ И ОПР͢ОМЕТ͢ЧИВЫЕ РЕ̊ШЕНИЯ, Н̕О Я НЕ УСПЕЛ И Э͟ТОГО. КО͜ЛЕНЍ ЗАТ͝РЯСЛͯИСЬ — Я РУХН̎УЛ Н͘А ПОЛ, СТИСКИВАЯ̕ КРЕ̫СТ.       ГЛАЗА͜ — ДВЕ ШОКОЛАДНЫЕ КО̅НФЕТЫ — ЗАПЛЫЛИ ЗА ВЕКИ. ВОС̪ПАЛЁННЫЕ͑ СКЛЕРЫ ПОКР͡ЫЛИСЬ ЛО͢ПНУВ̬ШИМИ̟ ОТ ДАВЛЕНИЯ͟ СОСͭУДАМИ, Н͞А КА͡МЕННОМ ПОЛУ РАСТЕКЛАСЬ ЛУЖИЦ͜А СЛ̕ЮНЫ.͍ ТАМ ЖЕ ОСТАЛИСЬ͌ КРУ̑ПНЫЕ ОБЛОМКИ НОГ͡ТЕЙ. И ТЕЛО СЕСТРЫ — ОБМ̄ЯКШЕ̱Е, СОДРО͟ГАЮЩ̱ЕЕСЯ͙ ОТ ТОЛЧКОВ. ОТЕ͒Ц НЕ͢ ОСТ͝АНАВ̊ЛИВАЛСЯ, ДАЖ͡Е КО̐ГДА ОНА СОВС͢ЕМ С̐ТИХЛ͜А. ОН ГО͖РЯЧО̜ ДЫШАЛ, РЫЧА̿ В ПОТОЛ̀ОК ОТ УД̻ОВОЛ͒ЬСТВИЯ.       ЕГО ЛͣОБОК̓ БЫЛ͟ ИЗМͦАЗАН͞ В КͫРОВИͣ. В НЕЙ ЖЕ — ПОЛ ПОД̏ БЕӞ̓ДЫХА̑ННОЙ͘ СЕС̯ТРОЙ.       И МОИ РУКИ. ОНИ ДО С̮ИХ П͜ОР Вͥ НЕЙͯ.       З͑АПАХ ЖЕЛ͡ЕЗА,̉ СЫРОСТИ̣, ГН͜ИЮЩЕГО ДЕРЕВА. АЛЫЕ СИЛУ̮ЭТЫ,̕ СЛЍВАЮЩ͞ИЕСЯ̶ ВОЕДИНО͜, ВОСПЕВАЛИ БОГА. ИЗБРАННОГО̒, ЗЕМНОГ͝О, И͠ЗЛИВАЮЩЕГОСЯͭ СЕМ͞ЕНЕМ В СОБСТ̴ВЕНН͈УЮ ДОЧЬ.̥ ЛИЦА «БЛИЗК͠ИХ» И ОТ͞ЦА ЗАСТЫ̅ЛИ В͠ БЛАЖЕНС͢ТВЕ — В НАИВЫСШЕ̇М, СВЯТОМ ПРОЯВЛЕНИИ БЛАГОДА̒ТИ.       ЛИЦͧО СЕСТРЫ ЗАС͘ТЫЛО̰ ПОСМЕРТ̉НО.       Э͞Т͠ОΙ̻ МОЯ͟ В͝И͡НА͠ Э́Т͠Ӧ МО͠Я̀ ВИ̌Н̕А ӬТ͞О͘ М͝ОЯ͠Ι В̀И͡НА͜Ι Э́ΙТΙО М̎ОЯ̕ ВИ̿Н͢ΙА ЭТ͝О̎ МОЯ В̹ЍНАͭΙ ЭТ͡О МО͓Я̕ ВИН̱А Э̅Т͝Ι̤О̎ МО̎ЯΙ В̂ИΙН͐А Э͡ТО МОЯ͜ ВИ̕Ι̰Н͌А͝ ЭТО͑ МОЯ В͠И͡ΙНА ӬТͮО̀ М͢ОЯ͡ В͚И͒НΙ͕А̽ Э͢ТОΙ М͝ОЯ ВИ͡НАΙ͚ Э͞ТО МО̩Я͌ ВИͩН͞А̀ ЭТО МОЯ̕Ι̠ В͌ИНАΙΙ ЭТ̕ΙО͝ М͠О͡Я ВͩИ͞НА́ Э̣ТΙ̪О͘ МО̀Я̿Ι̠ ВИНА Э̽Т͓ΙО МО̮Я̰ В͡ИНА Э͢Т͠ОΙ МО͠ЯͦΙ̻ ВИ͠НӒ̔ ЭТ̕ΙО М͐О̓Я ВΙ̖И͟НА ЭΙ̙ТО М̀ОЯΙ ВИН͞А̓ Э͝Т̿Ӧ МО̪Я В͂И͞НА ЭͩΙ̝ТͫӦ М̺О͡Яͬ ВИН͡А̋ Э͕Т͞О͢ МОЯ̀ В͡И̮НΙА ЭТО М͞О͠Я͟ В͟ӢНА ЭТ͠ОΙ МОЯ В̀ИНА ЭͮТ͘О М̕Ӧ͞Я ВИ͞НΙА ЭТО М͝О͞Я ВИНА ЭТ͡Ӧ͞ М͗О̣Я͟ ВИН҉Ӓ̩ Э͡Т͜О М͠ОЯ͡ В͗ИͦНА̦ Э̉ТОͩ М͝О͝Я̧ ВИНΙ͔А ЭТ͋О МӦ͌Я ВИ́Н͢А̐ Э͌ТО МͩОЯ В͟ЍΙНА̘ Э̸Т̕О͝ МΙО͒Я́ В̤И͘Н͞АМОЯ В͝Ι͞ИН͠А͠ Э͝Ι͠ТӦ МО͡Я͞Ι͞ ВИН͡А Э͠Т͞Ӧ М͠ОЯ͞ ВЍНА ЭΙТО М͡ОЯ В͡И͝Н͡А͞ ЭТ͝О͠ М͡ОЯ͠ ВИ͞НἸ͞А Э͞ТО М͠О͝Я В͞И͠Н͞А ЭТ͡ОἸ МОЯ ВЍ͠Н͡А͝ Э͝ТО М͡О͝Я͞ В͞И͝НῚӒ ЭТО͡ М͝О͝Я͠ ВИ͝Н͠А Э͡Т͠О М͠О͡Я ВИН͝А͞ ЭТ͝О М͠О͞Я͠† † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † †       расколотый рассудок померк и утянул меня в трясины бессознательного. я даже не помню, когда оно прояснилось. прояснилось ли вообще? помню лишь отрывки, вспышки воспоминаний, чужие голоса за стенкой кладовой. маму, захлёбывающуюся в слезах, равнодушного Отца. попытки всё выяснить, её отчаяние, переходящее в допытывающийся крик. слабый, но требовательный.       «бог забрал её в своё царство. возрадуйся», — холодно разжёвывали ей писанную истину.       «кто её забрал?! Ч̶х̶э̶к̶с̶у̶, кто?! — билась мать, сбивчиво дыша и мечась по комнате. — где моя дочь?!»       её пронзительный рёв вытянул меня из помутнения, но я не хотел возвращаться в реальность. заткнул уши подушкой, затем — всё лицо. с силой, с ненавистью к себе. но вздрогнул, когда услышал звон керамической вазы, глухой удар о пол. оглушающую тишину.       никто не подорвался, чтобы выяснить происходящее. никто не встрял в громкую ссору, которая разом смолкла. не противился богу. меня с «близкими» объединяла покорность.       что-то тяжело волочили по полу от комнаты Отца к саду. дальше пришлось до болезненного писка вслушиваться в замершую тишину. тихие скрипы старого дома, мерный шелест ветра, гуляющего по крыше… и яростно вонзающаяся в почву лопата.       я, покрываясь ледяным потом, хотел, чтобы её лезвие воткнулось в моё горло. отчаянно сдавливал его, впивался ногтями, пытался разразиться криком — рот распахивался беззвучно. от рук исходил фантомный запах железа, грудь вспыхнула зудом, пред глазами стояли кровавые образы. алые витражи, одеяния, тела. гниющий иисус.       и я, обрёкший сестрёнку на мучительную казнь.       я не смог бы очиститься от этого. моё место в аду.       бог забрал у меня сестру, маму — всё, чем я дорожил.       «возрадуйся, сын мой, теперь они в небесном царстве, подле господа, — сказал Отец и ободряюще растёр моё плечо, словно свершилось чудо. а затем у самого уха тихо заскрежетал: — разве †ы̛ ̴н̡е̸ э̸†о҉го х̶о̡†е̨л̢?»       я хотел только отправиться следом. хотел, чтобы ангелы унесли меня ввысь, где я смогу упасть в ноги сестрёнки и, рыдая, попросить прощения. но бог не откроет для меня райские врата — не для такого отступника, возжелавшего зла самому близкому человеку. я не достоин прощения, не достоин произносить своим гадким ртом мольбы о божьей милости.       с первой семейной исповеди мои дни смешались в пресную кашу. я приходил в сад, где в одиночестве собирал опавшие листья и ветви в сухие букеты. клал их у двух еле заметных насыпей рыхлой земли — маленькой и большой. окроплял слезами, которые не могли ничего изменить. горло сдавливало, хотя я не произносил ни слова. и шёл в храм, зная, что бог бдит и видит пролёгшие трещины сомнения.       я исправно отмаливал их, соскребал воск с алтаря, менял масла в лампадке, вдумчиво рассматривал витражи. прочёл все доступные книги в ризнице, выучил псалмы, оставался праведным и послушным. но продолжал приходить в сад и молча скорбел у поросших травой насыпей. приютил сестринского синего пса в кладовой, отыскал мамин дневник. в нём хранились осколки позабытого прошлого: маленькие самолётики, рецепты выпечки, нарисованные сердца. а следом шли проповеди, общинный устав, небольшие заметки.       одну из них я посмел прочесть: «знаю, вы с ним не ладили, но Ч̶х̶э̶к̶с̶у̶ сказал, что может помочь нам. ты ведь всегда хотел дочь, дорогой. что думаешь насчёт имени Ханёль?»       я уронил голову в разворот и, стиснув зубы, расплакался. после всего меня продолжала колоть эта низменная ревность. и следом напитывала горечь вины и стыда. эти эмоции воспринимались враждебными и чуждыми. я запретил себе что-либо испытывать, смотреть на эти расползающиеся внутри трещины. я обращался к ликам святых, распятию, текстам библейских писаний. верил, что, если следовать праведному пути, страдания приведут меня к исцелению.       но они вели к пологим насыпям в саду…       я не ведал, что семейные исповеди проводились регулярно — где-то раз в месяц. не замечал, как старшие «близкие» следуют в храм по зову бога, когда выберут провинившегося. или он явится сам. в стаде послушных овец тяжело найти прячущегося волка, поэтому Отец стал гораздо сдержаннее. Его лицо больше не расползалось в животной гримасе, никто больше… не умирал.       напротив, каждый участвующий достигал наивысшего наслаждения, получая в дар божью благодать. искуплял грехи, даже незначительные: неспокойные сны, лень к труду. господь был всемилостивым и прощал всех и каждого, кого касался, в ком оставлял семя. я наблюдал издалека, исправно молился и не смел отрывать взгляда. мне говорили, что свершалось чудо — божья щедрость, великая любовь. слушал воспевающие Отца стоны, полные удовольствия, и смотрел на бурые пятна, которые мне так и не удалось отмыть. и нескончаемо плакал из-за одолевающих алых образов.       кто-то из старших «сестёр» тихо отчитывал меня за слёзы, и я стал врать, что они от счастья свершения великого. мне говорили, подбадривая: «однажды бог одарит и тебя своей любовью».       я, подавляя накатывающую тошноту, благодарно улыбался: «скорее бы».       меня пожирала вина за то, что боюсь понести наказание. за то, что не могу перестать трястись. за †о, ч†о ос†аюсь незасл͞уженно ж͘ивым. за то, что продолжаю копить прегрешения — куда страшнее, чем рассыпанные зёрна риса или оговорки при молитве. испытывал вину за то, что мог на мгновение забыться, вспомнить игры с сестрой, поцелуи матери — что-то беззаботное, позволяющее мне печально улыбнуться.       хотелось стереть всё, что принесло бы мне даже мимолётное облегчение. я нуждался в наказании. нуждался в божьей любви.       когда я в отчаянии пришёл к Отцу за покаянием, казалось, Он снова ждал этого. знал, что я сам склоню голову, упаду в ноги и слёзно попрошу милости. попрошу пред ликом деревянного христа одарить меня благодатью. Он гладил меня по волосам, пока я справлялся с рыданиями, но эти прикосновения не были похожи на утешение. Его ладонь неприятно стягивала пряди на затылке, ощущалась тяжестью, но я не сопротивлялся.       принимал боль как должное.       «вымойся как следует. выбрейся. у тебя уже начали расти лобковые волосы?»       я отрицательно мотнул головой, боясь признаться, что ничего не слышал о лобковых волосах.       мне только исполнилось двенадцать.       «славно», — неестественно ласково улыбнулся Отец, отправляя меня в общий дом.       помню, когда вышел из санузла, «близкие» уже создали живой коридор. из-за жадно впившихся взглядов я стыдливо прикрылся полотенцем, но на меня шикнули: «запомни! открытость и искренность! не гневай бога!»       я послушался. сухо сглатывая, полностью обнажённым шёл в храм, слыша позади множественную поступь. так звучали мои грехи, следующие по пятам, дышащие в спину, напоминающие о себе. я смел думать о побеге на пути к исцелению, вновь напитывая мою разрастающуюся вину.       алый тоже стал с ней ассоциироваться.       сырость, древесные разлагающиеся ступни, дрожь пламени на коже. нестираемый, просачивающийся холод, что скручивал внутренности. несмолкаемые молитвы позади, взывающие к богу.       «покайся своему господу, смиренный сын бомгю, дабы одарил я тебя благодатью небесной и милосердием своим за искренность и открытость…» — прогремело эхо.       раздались приближающиеся шаги. кровавая ряса явилась в проходе — бог подкрадывался ко мне, как к жертвенному агнцу.       я, стягивая в руках крест, лепетал: «каюсь… к-каюсь».       «чтобы исцелиться от пагубных страстей, в любви ближних прими господа и возвысься».       «п-принимаю…» — повиновался я и, подняв взгляд на Отца, увидел в нём животный голод. вожделение. жажду насытиться моей покорностью.       Он отвернул меня от христа и, продолжая давить на плечо, читал: «да воздам я исповедующемуся прощением, пока звучит раскаяние и наполняется любовью чрево. аминь!»       я отбил колени о каменный пол, безропотно опёрся на локти, сложил ладони в молитве. вздрогнул, когда за спиной скинули рясу и завывания «близких» усилились. все предвкушали духовное пиршество, воспевая божью щедрость, льнули.       моё тело задеревенело, подобно выскобленному из бревна иисусу, губы нехотя шевелились, перебирая слова псалма о глубоком покаянии. но зубы стучали громче, чем зов о прощении; любое прикосновение оставляло ожог как от раскалённой кочерги. близкое — крайне близкое — присутствие нагого Отца сорвало с хребта кожу, обнажило позвонки. неизвестность перекрыла горло, когда мои ягодицы сдавили в пальцах и в них упёрлись чем-то горячим и твёрдым.       я шептал мольбы о прощении и сострадании, но их никто не слышал. а затем меня пронзила такая боль, что я позабыл все священные тексты, восхваляющие бога псалмы. уголки рта надорвались от натяжения и истошного крика, но я не смел разделять сложенных ладоней, забывать о муках сестрёнки. с каждым разрывающим толчком я принимал то, что заслужил, и позволял страданиям вонзаться, напитывать меня. избыток вытекал с распахнутого рта, из несмыкающихся глаз, выступил холодом на теле. льнущие руки стирали его, но не несли облегчения. я становился липким, грязным и изношенным, как и иисус за спиной со смолой вместо пота. весь низ онемел от грубых шлепков и тисков Отцовских рук. Он хрипло пыхтел, как дикий зверь, и нещадно вонзал в меня пальцы — казалось, кожа вот-вот лопнет. вместо этого не выдержал мочевой пузырь — подо мной разлилась дурнопахнущая лужа. запястья, стёртые в кровь о текстуру камня, защипало — я взвыл, стискивая зубы до скрипа. моей милой сестрёнке было в разы больнее. и даже если бы я пережил семейную исповедь, не приблизился бы к ней. даже мёртвым — не смог бы. мне не было места в райском саду, подле бога, который так и не даровал мне прощения. щедро наполненный его семенем, я не испытал ни блаженства, ни благодати.       «ты не желаешь быть прощённым» — так сказал мне Отец позже. я оттирал запах мочи от пола, капли крови, чего-то белёсого, чем истекал сам, пока пытался отмыться. все «близкие» разочарованно и осуждающе смотрели на меня, словно я воспользовался божьей милостью и ничего не дал в ответ.       «что же мне делать, Отец? что же…» — давился я слезами из-за мучительной вины, тянущей живот боли, скручивающих спазмов. истерзанные до крови внутренности пульсировали; ноги не слушались — тряслись и подкашивались. я тёр до изнеможения пол, восседал у стоп гниющего христа и чувствовал, что сам медленно разлагаюсь.       «продолжать верить и исповедоваться, сын мой», — подытожил Отец, оставляя меня в погребе с отпечатком своей кривой улыбки. но я продолжал расчёсывать грудь, ходить к насыпям, спать с синим псом. флуоресцентные звёзды с годами потускнели и осыпались, как и моё так и не начавшееся детство.       бессонные ночи истощали меня навязчивыми мыслями, болезненными воспоминаниями и мышечными судорогами. я хотел сделать себе ещё хуже — выцарапать в подсознании слова искупления, чтобы не забыть о совершённых грехах ни на секунду. выскреб на красной обложке новое предназначение, вырвал страницы с прошлым, скомкал и выбросил, лишив себя самого ценного. я не заслужил помнить хорошее, даже если это крупицы.       пробовал расписывать настоящее, но чувствовал вину за то, что не мог передать на бумагу всю тяжесть своих преступлений. рвал страницы, жалкие попытки ублажить бога в обмен на исцеление. но не решался произнести истину, даже в мыслях.       с годами ничего не менялось. я жил с распираемым чувством вины, с растущим грехом лжи пред ликом деревянного иисуса, ведь каждую семейную исповедь просил прощения — раз за разом, не за то, за что следовало бы. не был способен покаяться, выдавить из себя и слова перед заросшими травой насыпями, не мог написать ни строчки, чувствуя, будто Отец бдит со спины, ведает, что я пытаюсь обнажить растущее сомнение.       но Он ничего не предпринимал. наставлял меня, сопровождал в храме, проповедовал, позволял помолиться в ризнице и брать Его книги — как и прежде. не прикасался и пальцем, пока я в бессилии не приползал сам, слёзно моля облегчить свою участь. потушить адское пламя в душе — разгорающееся и необъятное. помочь достучаться до бога.       к четырнадцати я по зову шёл молиться в Отцовскую комнату, как когда-то ходила мать. начисто мылся, брился, сотворял крестное знамение перед дверью и каждый раз надеялся покинуть их преисполненным. одухотворённым и блаженным, как мои «близкие». я искуплял грехи в кровати, из которой с жалобами сбегала моя сестрёнка. чувствовал громоздкий крест Отца на позвонках, закусывал свой, чтобы приглушить болезненные стоны. показаться открытым и принимающим. но каждый раз Отец с разочарованием говорил, что бог непреклонен. при виде пятен на груди, которые невыносимо зудели и прогрессировали, качал головой и сетовал, что я сам отторгаю божью любовь. винил, что не испытываю влечения. не принимаю благодати.       тогда почему при материнских поцелуях я так отчётливо её ощущал, купаясь в любви господа?       я смог найти себя в учёбе. исправно учился не только богословию и пастырскому делу, но и естественным наукам. некоторые «тёти» и «сёстры» в прошлых жизнях — до прихода в общину — преподавали в школах и колледжах, им и поручалось воспитание детей и подростков. но помимо домашнего обучения, я просил Отца принести больше книг из места, где Он работал «извне». философия, психология и медицина рассказали, что, кроме духовного, внутри нас есть целый живой механизм. что болезни лечатся не только горькими отварами из трав, но и медикаментами. что кровотечение можно остановить, а вспоротые раны — зашить… мне казалось, что я вновь открыл для себя вероисповедание, но во что-то более материальное.       я захотел стать тем, кто действительно сможет исцелять.       редко кому из общины удавалось выходить во внешний мир, да и мало кто стремился. я же своей покорностью и приближением к Отцу заслужил право поступить в медицинский колледж при университете, где Он преподавал.       «доступ к рецептурным препаратам был бы поле-езен…» — загадочно протянул Отец перед одобрением. кажется, Он дал разрешение, потому что увидел и для себя некие плюсы. с меня взяли обещание: никто «извне» не должен даже догадываться про нашу родственную связь. что исповедую я традиционный католицизм и не знаю, кто такой П̶а̶к̶ ̶Ч̶х̶э̶к̶с̶у̶. моим опекуном стала одна из «тётей» по документам, что сделал «дядя». у многих из прошлых жизней остались связи для «нужд храма и веры», как объяснял Отец. для внешнего мира наши нити были разорваны, но я всегда и повсюду чувствовал Его взгляд, ощущал спиной незримое присутствие, будто каждое моё слово подвергалось критике. поэтому я старался не говорить ни с кем, кроме Отца и бога. пытался быть незаметнее, чтобы не привлекать внимания, искал укромные места. «извне» пугало меня: ровесники казались мне чужестранцами в вычурно-яркой одежде и с невыносимой экспрессией. каменные высотки и трассы дорог — холодными и обездушенными. демоническая клоака — всё как и предупреждал Отец, но я клялся, что заинтересован только в учёбе. а если помыслю о чём-то греховном, упаду в ноги и буду молить об исповеди.       я знал, что Ему придётся по душе такой компромисс.       два года колледжа, подготовка к поступлению в университет и уже первый курс — всё пролетело незаметно, потерялось в круговороте рутины. утро начиналось с мольбы, постного завтрака, шествия в храм всей общиной. далее я ехал на учёбу, Отец — на работу. мы делали вид, что случайные попутчики. я жадно напитывался знаниями, но чем больше узнавал, тем больше разрастались трещины, раскалывающие моё сознание. всё стало понятно и о «божьем» семени, и о зудящем «отторжении», и о противоестественности того, что Отец с нами сотворил. о том, что волосы, странные реакции тела и липкость на лобке, — это не проявление греха, а половое созревание. но всё это делало меня куда более несчастным и замкнутым.       неведение давало мне мнимую надежду на исцеление. и я насильно стягивал расползающиеся трещины, придерживаясь учения Отца. исправно ходил на персональные молитвы, терпел боль, наполняясь семенем вместо прощения, терпел прикосновения «близких» на семейных исповедях. терпел и верил, что однажды бог услышит мои мольбы.       но потом я встретил… Демона. и он будто видел меня насквозь, видел всё, что меня терзает, понимал без слов. показал, что среди греха может жить добро, рушил то, о чём проповедовал Отец. стал мне ближе, чем бог, и роднее, чем все мои «близкие». но даже ему…       я н е м о г у р а с с к а з а † ь.       тяжесть моих грехов неизмерима. моя глубокая проросшая вина — равнозначное наказание. пора признать, что я не заслуживаю прощения, сколько бы ночей ни проводил в комнате Отца, сколько бы ни отворачивался от деревянного христа, сколько бы ни принимал в себя семени. я не могу ничего исправить. но и продолжать так жить… тоже.       если бы я был рождён девочкой, папа, мой настоящий папа, не уехал бы в многолетнюю командировку. может, мама была бы счастливее. как и Ханёль — жизнерадостной, беззаботной и… живой.       если бы меня только не было…»

༺♱༻

ygum:

мне нужна помощь

      soob.in.cares:       Это я и так, конечно, знаю. 😅 Что-то случилось? Я как раз собираюсь в университет, перенёс пересдачу на единственный выходной. 😵‍💫 Можем встретиться до или после?

ygum:

я не уверен… давай после, как закончишь. я буду у себя. напиши

      В голове — анархия мыслей. Внутри — сквозящая, колючая пустота. Человек в шатре, мирно спящий в полной безопасности, на протяжении многих лет жил в насилии. Ёнджун, стискивая в руках дневник, просидел ещё час, пытаясь осмыслить прочитанное. Не получалось. Он не был готов к тому, что узнает.       Гематомы на теле Бомгю, замкнутость, отчуждённость, религиозная фанатичность — всё это было лишь хриплым фасадом, внутри которого выживал искалеченный ребёнок. Причастность Пак Чхэксу шокировала, но звучала ужасающе правдиво: вожделение и похоть — грани одного и того же. Ёнджун чувствовал в нём это звериное проявление, неприлично ползущий взгляд на своём теле. Неужели этот чёрствый неприступный преподаватель был способен на растление, убийство собственной дочери и организацию сексуального рабства из послушников храма?       Выползая из своего внутреннего мира — чана, полного самобичевания, воскресений и жирных блесков для губ, — Ёнджун поражался наличию безумцев в реальности. Пока он гладил рубашку для желанного суицида, Бомгю приходилось ложиться под названного отца. Пока он, трусливый сопляк, боясь возмездия и презрения, бежал из семьи, Бомгю стал свидетелем убийства.       Но… В этот раз Ёнджун не намеревался сбегать. Не убирал дневник на прежнее место, не возвращался в шатёр, не делал вид, что не знал страшного откровения. Даже если бы лаборант захотел этого, не вышло бы. В изучении Бомгю он лишь робко и невесомо коснулся поверхности, пустив кольца волн. Глубоко на дне — в трясине, скрытой мраком, — хранилась уродливая истина. Неудивительно, что Бомгю не мог рассказать. Ёнджун даже наедине с собой лишился дара речи.       В его стиснутых руках — улика преступления. В шатре — живой свидетель. И где-то там, на окраине столицы, насыпи с… захоронением. Там, где лежит подношение из… клубничных леденцов. Субин поможет разобраться — осталось лишь самому прийти в чувства и дождаться, когда проснётся Ягнёнок.       Попытаться ему объяснить.       Ёнджун понимал риски. Понимал, что Бомгю из дневника и Бомгю из реальности были противоположны друг другу: второй не посмел бы воспроизвести в жизнь то, о чём пишет первый. Дневник на то и дневник, что содержимое скрыто от посторонних. Личное, неозвученное. Но это вышло за рамки саморефлексии, не помогло Бомгю прожить травму и отличить собственное «я».       Он лишь понял, что хочет умереть.       Ёнджун чувствовал ответственность, совестливо перебирая в голове всё, чему подверг невинного Ягнёнка. Какие слова говорил, в какие места водил и что делал с ним — всё это грузом вины легло на плечи. Но, в отличие от Бомгю, он хотел бороться с ней. Рискнуть, предпринять что-то, спасти. Не только из-за банальных слов на букву «Л» и не из-за собственных амбиций, но и из-за сострадания и жалости. Впервые он разглядел в себе нечто человеческое.       И чувствовал, что может что-то изменить.       В шатре послышалась возня, шелест хлопка, перелив гирлянды и тихий неуверенный зов:       — Хён?       Ёнджун был готов расплакаться, как только зазвучал его тёплый голос. Не как персонажа душераздирающей истории, а живого и дышащего. Прошедшего через весь кромешный ад наяву. Мальчик, потерявший сестрёнку и маму, отыскал внутри шатра одежду и принялся медленно одеваться. Наверняка гадал и волновался, куда исчез ручной демон, почему не откликался на зов. Ёнджун тоже на время потерял голос, не мог вытолкнуть простодушное: «Я здесь, снаружи», и лишь выжидал, когда его уличат в нарушении обещания.       Вихры Бомгю показались над шатром, потом — весь он, заспанный и миловидный. С лёгким румянцем на переносице, растрёпанным волосами. Ёнджун молча окинул его взглядом, боясь расчувствоваться.       На секунду лицо Ягнёнка поменялось, стало умиротворённым и счастливым — оставалось запомнить его таким, отложить в память как прощальную открытку.       — Ох, Ёнджун-хён, ты уже встал? — невинно проблеял он, не зная, куда деть робкий взгляд.       Бомгю перебирал рукава горчичной водолазки, покусывал губы и казался невыносимо смущённым и трогательным. Как тот, кому не хотелось причинять боль.       Но Ёнджун давал понять, что алый дневник не просто так стал его заложником. Не просто так он хранил гробовое молчание, не в силах удержать визуальный контакт.       И Бомгю всё понял. Перестал теребить рукава, поменялся в лице, сфокусировался на акценте. Смешал все эмоции в одну — от досады до злости — и надрывно изрёк, стискивая кулаки:       — Ты же… обещал! Обещал! — Глаза, которые мгновением раньше были улыбчивыми и ясными, заплыли слезами. — П-прочёл? Ты всё прочёл, да?       Ёнджун, не смея поднять головы, кивнул:       — Прочёл… — Подавляя вину за содеянное, за чужую надломленность в голосе и разрушенную надежду, он уже твёрже изрёк, глубоко веря, что поступил правильно: — И теперь знаю всё, чтобы тебе помочь.