В доме из слоновой кости пусто

Я живу в башне из слоновой кости. Это место затеряно на картах, его не найти ни в одном путеводителе. Здесь белая мгла, застывшая погода, комфортный для цветения сезон. Кремовые стены бесконечно заворачиваются ввысь. Этажи множатся в зависимости от того, что мне необходимо. Их невозможно обойти полностью. Дом статный, ослепительный и кажется хрупким — как отражение, приветливо улыбающееся мне из зеркала. Я заплетаю волосы и облачаюсь в жемчуг. Пташки с серебристым оперением порхают под сводами. Они принесли мне в подарок ленту, сотканную из облаков. Аккорд завершает симфонию. Все переливается звоном, когда я спускаюсь вниз по винтовой лестнице. Палисадник заволакивает пух. Хаотично разбрелись и замерли косматые деревья, что растят для меня хрустальные фрукты. По ракушкам в источнике журчит вода. Вдоль тропинок позвякивают ароматные ландыши. Вокруг всегда шумно. Звери ластятся под руки, просятся поиграть и урчат, пока я расчесываю их густые бумажные шкуры. На столах мастерской — сугробы палитр и кистей. Тысячи полотен я покрываю оттенками самого яркого из цветов. Шампань, сахарная пудра, мел, яичная скорлупа, морская пена. Я заключаю их в тонкие рамы и развешиваю в галерее. Передохнув на подушке из лебединых перьев, повторяю снова. Безмятежно — сутки напролет. Но происходит кое-что необычное. В мой белоснежный чертог жалует черный гость. Он крошечный и ушастый, решительно прыгает к роднику, чтобы напиться. Я замечаю кролика из окна и спешу познакомиться. Но он пугливый — мгновенно тает в дымчатой траве. Его следует приручить. Теплица сама возводится за углом спальни. Я сыплю кварцевый песок в горшочек и сажаю семечко в углубление. Время — подконтрольный мираж, и после полива сразу всходит росток. Он пробивается пучком из рассеченных листьев, и зреет плод: морковка из чистейшего стекла. Она поможет мне сделать его своим другом. С угощением я располагаюсь во дворе. Вообще-то, в еде и сновидениях нет нужды, даже если ожидание займет вечность. С каждым днем расстояние сокращается. Я уже могу разглядеть блестящую угольную шерстку, бархат лапок и глаза — глянцевые бусины. Это самое милое создание, что я когда-либо встречал. Немеют мышцы, конечности прокалывает иглами. Я не двигаюсь — он совсем близко. Кнопочный нос принюхивается к стеклянной моркови. Уши обиженно поджимаются. Она несъедобна для настоящего кролика. Очевидно. Но я так хочу дружить. Ринувшись вперед, хватаю маленькое, горячее тельце. Слух режет болезненный писк. Секунду спустя хрустит прокушенная ладонь, я втягиваю холодный воздух сквозь зубы. Кролику удается вырваться. Из раны вытекает молоко, я складываю кулак, смешивая его с карамелью, оставшейся под ногтями. Досадно. Или все было не так? Три правды, одна ложь. Угадай, где я соврал. Я живу во дворце из слоновой кости. Его построили родители, специально для меня. Мой дом — из плюша, разноцветных линий фломастеров и пластмассовых граней кубиков. Причудливые животные летают над колыбелью. Порывы ветра играют с занавеской, по мохнатому полу скачут солнечные пятнышки. До светлячков, резвящихся на потолке, не дотянуться. Мама тихо напевает о сокровище и наряжает меня в носочки с рюшами. На папиной шее я плыву сквозь умиление и одобрительный смех. Вечером у меня появляется новая игрушка — глицериновый шар со снегом. Блестки кружатся и застилают лесную избу, невысокую изгородь и печную трубу, торчащую из соломенной крыши. В квадратных окошках разливается тепло очага. Я мечтаю завернуться в пышные меха на кресле-качалке и погреться у камина. Узнать бы, чем там пахнет. Может, душистыми опилками, или скошенным сеном, или тыквенным пирогом. Но мешает преграда из прозрачного купола. Как проверить, является ли вещь настоящей или только притворяется? Ее нужно разбить. Я сталкиваю шар с края стола. Полусфера жалобно всхлипывает. В избушке мигом гаснет свет. Она оказывается пуста — никакого волшебного места, что я себе воображал. Это ранит гораздо сильнее, чем осколки, окропленные алым. Я реву навзрыд. Паникуют горничные, подбирают меня под мышки и торопятся залечивать: промывать, бинтовать, затенять недоразумение. Верещит нянька — она в два счета потеряла работу. Она не понимает, что расстроило меня на самом деле. Ох, да ладно. В это никто не поверит. Я живу в особняке из слоновой кости. В родовом поместье из фарфора, древесины экзотических пород, парчовых штор и ковров с высоким ворсом. В этом огромном пространстве постоянно что-то ломается. Я просто удостоверяюсь, что здесь нет ничего настоящего. Экономка не сознается, что сунула в передник пару серебряных ложек, прежде чем подать обед. Именитый повар замаскировал трюфелем склизких червей. Швея не сознается, что завысила цену материалов на пиджак. Костюм, пошитый по моим меркам, впивается в горло и душит. Прачка не сознается о запонках, без вести пропавших после стирки. Они, впрочем, были старые. Отец не сознается, что его благосклонность напрямую зависит от количества таблеток, забавных, как мармеладные драже. Или что задерживается на работе вовсе не из-за кипы документов. Мать не сознается, что сует два пальца в рот ради стройной фигуры. Или что родила сына, чтобы приковать мужа, которому давно на нее плевать. Так что, самая удачная декорация, созданная родителями — Хван Хенджин собственной персоной. Это я. Поклонился бы, да вот не кланяюсь даже ради того, чтобы завязать шнурки. Есть те, кому за это платят. Они обучают играть в теннис, чистят бассейн для кроля и брасса, разминают конечности в спа. Мне по душе футбол, от хлорки отслаивается кожа, а от запаха эфирного масла — мутит. Они же выстригают неестественно-зеленый газон. Они переставляют мебель без ведома. Они обесцвечивают волосы и спиливают сухие ногти. Они измеряют рост и процентные соотношения в организме. Они решают, как я буду выглядеть и вести себя на светских мероприятиях и выгулах. Они отесывают углы индивидуальности. Это уныло. И совершенно необходимо для поддержания бутафорского порядка. Какой бы изящной ни была статуэтка, внутри она полая. Мой язык перешит дрессированными словами. Моя улыбка не стоит ни гроша. Я громко смеюсь, чтобы все сымитировали веселье. Плачу напоказ, чтобы заполучить такое же поддельное сочувствие. Таю от прописанных в сценарии признаний, когда меня вжимают в постель. Объятия, поцелуи — все приходится покупать, потому что из честных эмоций я заслуживаю лишь раздражение. Всех выводят капризы, требования и испорченные вещи. Но мне нужны эти безымянные фигурки, непрерывно вихрящиеся вокруг. Мне нужна иллюзия, где я — принц, а не карикатура в угоду фамилии. Люди ведь должны делать то и это. Как в книжках и кино. Как вне диорамы. Поделитесь, упакуйте, перевяжите ленточкой и подарите мне весь мир. Мне нужно чувствовать. Без разницы, что. Кишащий обманом воздух лишает права выбора. Но искусство принадлежит мне безраздельно. Забившись в мастерскую, я развращаю невинность чистоты. Преподавателя это доводило до бешенства. Он учил академически-четкому и правдивому, не соответствующему этому дому. Теперь я пишу то, что вижу, и оно — уродливо. Оно притворяется, наслаивается ржавчиной и ползет по холсту вековой нестираемой плесенью. Разочарованные родители пытались запретить. Но это способ выживания, а не прихоть. С тех пор моя обитель заперта, как и иная неприглядность гонится с глаз долой. Хотел бы я нарисовать дверь с табличкой «выход», толкнуть и сбежать. Но вытащи пародию на человека из теплицы — она погибнет. Нет иммунитета. Я в городе — оплачиваю уже оплаченный плащ, когда мастера, чинившего все вышедшее из строя, настигает инсульт. На следующий день ему на замену присылают сына. И происходит кое-что необычное. Первое правило, вдолбленное в персонал: не имеет значения, что творится у вас в семьях. Убиты ли вы горем или с ума сходите от волнения — вы обязаны улыбаться. Но он нарушает его. Он устанавливает в прихожей зеркало и не реагирует на мой промелькнувший силуэт. Сочтя это нелепой ошибкой, я создаю условия для ее исправления. Меня представляют официально. Вот, говорят, самый ценный экспонат, тебе положено ползать на коленях и издыхать от обожания. Он кивает, и это потрясающе невежливо. Чанбин отвечает за появление и функционирование вещей. Поэтому они ломаются чаще. Падают антикварные часы в гостиной. Пока он разбирает треснувший циферблат, я вьюсь за спиной. — Ты загораживаешь свет. — это наконец адресуется лично мне. Я всем загораживаю свет, но «ты» приводит в неистовый восторг. В Чанбине есть то, что руки чешутся спрятать в клетке и чесать за ушком. Оно лишнее здесь. Оно маленькое, несуразное и до скрежета зубов миленькое. Неказистая садовая лошадь прекращает плескаться в фонтане. Чанбин возится у фундамента, а я пью горький лимонад и вещаю о высоком. Об эпохе Возрождения, законах перспективы и философских категориях. Моя свобода — это готовность отправиться на свои похороны в любое время дня и ночи. — Бред какой-то. — отмахивается Чанбин, — Подменяешь понятия. В яблочко, свобода — это бред. А я для красоты ляпнул. Несколько суток подряд он выравнивает покосившийся забор и обновляет краску. Начинает еще до того, как я, потревоженный звонком тренера, продираю веки. Разной степени лохматости, Чанбин смуглеет под солнцепеком, но не отлынивает. В перерывах я то и дело мечусь у окна. Внезапной вспышкой озаряется чудо. Экономка подносит графин с лимонадом, и он ей улыбается. В полупрофиль, мимолетно, но я замечаю и бегу в мастерскую — срочно зарисовать. Ямочка на щеке, клубника со сливками, что-то тихое… Что-то… Ничегошеньки, блять, не выходит. Момент слишком краткий, тускло отпечатался в памяти. Шквал злости пинает табурет. Я направляюсь на наблюдательный пост, но попадаюсь в поле зрения матери. Она убеждается, что статуэтку не стыдно показать, и укоряет за изъяны: корни волос потемнели, ногти сгрызаны в мясо. Подготовка к приему меня не волнует, но занимает верхнюю строчку в расписании. Залетный воробей пристраивается на банку. Чанбин отлучается, чтобы принести птице печенье с кухни. Иногда я сажусь на раскладном стуле рядом и плету кружево из плюсов и минусов своего существования. Не могу заткнуться. Беседы с прислугой не контролируются, и вседозволенность раскрепощает. Междометия в качестве ответов — почти хлебные крошки. Завершив работу, он выпрямляется, но смотрит не на оградку, а на клумбы по ту сторону. Любоваться легко, когда тебе все равно, в каком состоянии их высаживал садовник. Мне это недоступно. У Чанбина проколоты уши — я пробую презентовать сережки подороже. Ремень посимпатичнее. Гарнитуру пофирменнее. Смартфон поновее. Все возвращается обратно. Даже чертовы отвертки — использует доставшиеся по наследству. Выяснив, что лечение его папы уже оплачено, Чанбин не обрадовался и возомнил себя должником. Но я не пытался задеть его гордость. Суть в другом. Искренность, которую он носит в себе, не замарало сосредоточие лжи. И я мучительно хочу ее часть. Замолкает музыкальная шкатулка. Под лампой Чанбин сосредоточенно перебирает детали заводного механизма. Последний надежный метод — предложить взамен себя. Подкравшись, стелюсь по его плечам — идеально-крепким и широким — и отлавливаю в глазах испуг. В комнате осязаемо тяжелеет воздух. Кажется, за долю секунды в Чанбине ломается что-то принципиальное. Неизвестно, что — в моем обществе такие слова серьезно не произносят. По итогу, даже деньги его не прельщают. Прискорбно. Но до него ведь не доходит с первого раза. Это щедрое одолжение, а не просьба. — Оставь меня в покое. — звучит жалобно, и я прилагаю усилия для того, чтобы он забыл, что такое покой. Я знаю, кому и во сколько устроить сцену, чтобы ему добавилось обязанностей. Было бы здорово, если бы он не покидал меня совсем. Выполняя десятикратно больше полезных и бесполезных заданий, Чанбин выматывается, еле переставляет ноги, но упорно продолжает игнорировать. Он отталкивает, зажмуривается и трет переносицу. Пренебрежение раздражает до истерики. — Ты же можешь, блять, починить все, что угодно! Так почини меня! — В тебе нечего чинить. Ты пустышка. — он выдыхает облачком ледяного пара. Я хочу вырвать его сердце и скормить собакам. Потому что правда в моей семье находится под запретом. Хван Хенджин — самая бестолковая вещь в особняке из слоновой кости. Она не справляется с единственным назначением. Вчера отца продвинули по службе. Почестям уделили эфирное время на федеральном канале. После празднования с якобы коллегами он опять принес ревность. От крика пострадал кофейный сервиз, дизайнерский ореховый комод и чья-то душевная организация. Чья-то, у кого она не в руинах. В любом случае, Чанбин мне нужен позарез. Мне бы свеситься с шеи, закинуть ноги, собрать в кулаке кудри, укусить за мочку уха, обглодать недосягаемые губы. Мне интересно, как напрягутся мышцы, когда он нависнет сверху и оближет меня полным желания взглядом. Пара часов с приглашенным парнем, похожим внешне, не приносит удовлетворения. Уткнувшись в подушку, распоряжаюсь быть ласковее, но этого мало. Я видел, Чанбин относится к неживому гораздо, гораздо нежнее. Лежа в одиночестве, я изучаю вычурную лепнину на потолке. На полотнах размазана истина вперемешку со мной — внутри и не должно ни капли оставаться. Раз там пусто, почему ноет? Вытянув пятерню, изучаю пальцы. Между узловато-кривоватыми суставами маячит мысль, что я не понимаю, чем являюсь. Ясно одно: лучше быть ничем, чем уподобиться родителям. Моральное истощение — омерзительная штука. Но отступать некуда, мост уже облетел золой. На зубной щетке розовая пена. В честь авитаминоза меня напичкают фолиевой кислотой. Я зачесываю хвост. Утром я бестелесный шахматный ферзь, а к сумеркам — добьюсь своего. С петель слетает дверца гардероба в спальне. Отсюда будет сложнее сбежать. Я загнал его в угол. Если по вине Чанбина с головы хозяйского чада упадет хотя бы волосок — его позолоченные руки отрубят по локоть. Он ничего не сможет сделать. Лопатки напарываются на шелковые обои. Схваченный за воротник и прибитый к стене, я абсолютно счастлив. Отлично, что Чанбин взбешен. Отлично, что он чувствует ко мне что-то новое. Я кладу ладонь на его грудь — и там бьется сердце. Я ощущаю это и завидую всепоглощающей скорбью, той, что давно остановила мое собственное. Боже. Я хочу вырвать его и съесть сам. — Забери меня отсюда. Отрешенное молчание снова отказывает. С грохотом расколотого хрусталя я валюсь на пол. Очертания в поле зрения ядовито извиваются. — Я уничтожу твою жизнь, если ты сейчас уйдешь. Чанбин дорожит тем, что имеет за границами особняка — иначе бы не терпел меня. Корпус немедленно разворачивается. Когда впервые за девятнадцать лет я получаю затрещину, что-то щелкает. От стенок черепушки отскакивает короткий тонкий звон. — Приди в себя, полудурок. Не я сделал тебя таким. Дверь захлопывается. Обхватив горячую щеку, я захлебываюсь смехом. Больно — так по-настоящему. Наверное, самое настоящее из всего, что я испытывал. Отныне я не пророню ни единой слезинки. Вообще-то, нельзя, чтобы с позолоченными руками приключилась беда. Так что инцидент я приурочил к очередному отъезду матери в лечебницу. Никого не удивляет моя припадочная потребность изолироваться. По легенде, жуткий стресс. В мастерской резкий спирт и обезглавленные гипсовые бюсты. Перед мольбертом я восседаю, как сгорбленный стервятник. Физическая боль — нестандартный цвет в моей палитре. Ободок интенсивно-синий, как шелк стен, с желтыми нитями, как звук в голове. Я грызу заусеницу и размышляю над центральным фрагментом. Моя агрессия — объемный, грандиозный термоядерный взрыв. У Чанбина — искусственный, спровоцированный гнев, что угас, не успев обжечь. И это все еще его прикосновение. Поэтому сердцевина прорастает влюбленностью. Отец часто говорит, что незаменимых людей не бывает. Однажды наивность имела неосторожность спросить: — А я? — Ты — исключение. Я так хотел, чтобы он не делал паузу перед ответом. Но он задумался ровно настолько, чтобы я прорыдал остаток дня. По-моему, это была последняя честная грусть. По-моему, незаменимые люди существуют. Не я, но Чанбин — однозначно из таких. Сырая затхлость винного погреба дезориентирует. Всех фамильных бриллиантов не хватит, чтобы купить его улыбку. Вот бы его руки обняли за талию и переломали насквозь гнилые кости. Вот бы его пальцы сдавили гортань и изгнали фальшь подчистую. Вот бы Чанбин сделал еще больнее. Вот бы выскреб со дна нутра хоть частичку света. У него, конечно, не выйдет. Светлое во мне появится, только если наглотаюсь белил. Я убираю холст и грунтую следующий. Отпечаток с лица сошел, но мне незачем выходить. На какой-то день безмолвие тревожит стук. Чанбин — чуть ли не в сюртуке официанта, и я выше, но даже не могу смотреть свысока. Личинки мух в тарелке с ризотто останутся нетронутыми. Я пообедал шоколадными пирожными. Чанбин не покидает мою обитель сиюминутно и вновь нарушает заповедь. Рассматривая реальность в рамах из лакированного кедра, он отзывается: «страшно». И это тоже запрещено произносить вслух. Я беспокойно жую губы. — Ты и раньше знал. — О том, что и ты знаешь — нет. Почему не показывал? Моей персоне привычны или восхищение, или отвращение. Что в его глазницах — трудно распознать. — Если ты хочешь, чтобы тебя любили, для начала научись уважать себя. Шея на землистой мокрой плахе, у палача — мое лицо. Гильотина режет воздух, удара я не слышу. Или все было иначе? Три правды как-то затянулись, это все — одна большая ложь. Я живу в убежище из слоновой кости. За щитом из кристаллов, в острых наростах из кальция и соли. Они ограждают от бесчеловечности, неизменно бушующей по ту сторону. За окнами ковыляют звероподобные монстры, сваренные из листов чугуна и шурупов. Они оглушительно шумные. При близком контакте барабанным перепонкам — конец. Решаясь на исследования, я отламывал шипы, чтобы применять, как метательное оружие. Но тщетно: металлический панцирь не удалось пронзить. В непроглядном тумане не нашлось ни намека на цивилизацию. В вылазку накануне меня почти разрубило пополам. Страх — алебастр, пересыщенный грязными разводами — запачкал альбом. Но я израсходовал последний обломок и не знаю, вырастут ли еще. От враждебно мигающих в темноте лампочек организм цепенеет. Часы бессонницы — перманентный механический лязг. Он достигает пика вместе со скрежетом в замочной скважине. И я не помню, запер ли дверь. Забившись под стол, упираюсь лбом в колени и зажимаю уши. Звук проникает даже в вакуум моего ужаса. Подступает риск потери сознания. Что-то задевает локоть, я концентрируюсь на готовности ударить. Но монолитное спокойствие парализует. Угольный кролик разбудил тишину. — Ты убил их? — я выползаю из укрытия. — Кого? — Чанбин растерянно почесывает щеку. Ну я и сморозил. Он же травоядный. Снаружи все изменилось. Вид огорошивает соломой крыши, кирпичом трубы и свежевыкрашенной изгородью. Забытая хижина из глицеринового шара. Чанбин смог перешагнуть порог, потому что у него есть ключ. Это его дом. И ничего моего здесь нет. Разбитую игрушку ведь выбросили. Собирая хворост в пучок, я шатаюсь по узким лесным тропам. Непонимание назойливо преследует по пятам. Он не опасен, так почему попрятались чудовища? Споткнувшись о торчащую корягу, я плашмя равняюсь с землей. Что он видел вместо них? Хлопковый ворот мокнет от пота. Рукоять топора стирает ладони. Искалечив столько вещей, я не могу совладать с поленьями. В корзину попадают отравленные грибы — не смыслю ни в них, ни в ягодах. Челка лезет в глаза, патлы раздражающе цепляются за ветви. Я сворачиваю хвост и пилю его раскладной бритвой, сидя у так и не разожженного кострища. Отложив мешок с овощами, Чанбин невесть откуда приносит ножницы. Ему все приходится за мной исправлять. Осторожные щелчки лезвий состригают небрежность. А после я молча ухожу. Аккуратность, с которой он прикасается к волосам — невыносима. Лучше бы ударил. Чанбин копается в проигрывателе для пластинок. Сгорбившись над столом, я жадно штрихую карандашные наброски. Есть лишь полутона графита, но нужно отобразить измененное окружение, пока оно не исчезло. Полированная сталь обуха. Высеченные снопы искр. Мелодично вращающийся виниловый диск. Подтеки воска на полках. Чанбин дарит комплимент тому, что получается. А получается — мне. Я до нитки выжат на бумагу. Обычная же нить, титаническим трудом пролезшая в игольное ушко, то выскальзывает, то рвется. Мучения с корявой строчкой на носке длятся битый час. Основательно обколов пальцы, я закрепляю шов. Судьба не благоволит: узелок на конце развязывается, и кропотливая работа насмарку. Я хочу повеситься. Подходящая перекладина даже в наличии — Чанбин часто на ней подтягивается. Но здравый смысл подсказывает, что я и с веревочным узлом напортачу. Мое имя громогласно разносится по двору. С угрюмой физиономией волочу себя на оклик. — Гляди, больше не придется сидеть на бревне! Чанбин отшлифовал доски и соорудил миниатюрную скамейку со спинкой. Для двоих. Он вообще понимает, что делает? Закидывая в сумку дикие груши, я карабкаюсь по дереву. О хрусте, не предвещающем мягкой посадки, спохватываюсь поздно. Ступня неуклюже промахивается, руки конвульсивно обдирают кору. Язык обреченно выругивается. Непродолжительный полет добивает меня хлесткими ветками. Грохнувшись, внемлю воображаемым овациям. Браво! На бис надо щегольнуть сотрясением. — У-у… — протягивает Чанбин, пристав к царапинам на предплечьях, — Ну дела. — Что? — я сыплю в таз контуженные фрукты. — Гангрена. Срочно ампутируем. — усмехнувшись, он выуживает антисептик и вату. Вечером меня просят поддержать костер. Я пристально слежу и, когда у огня слабеет мотивация, подкладываю лучину. Видимо, изрядно плотным слоем. Подопечный мигом затухает. Ковыряя палкой золу, я перевожу понурый взгляд на вернувшегося Чанбина: — Я поддерживал. Танцевал, говорил, что он самый лучший и красивый, и что ни один костер до него не горел так ярко. Ему было недостаточно. Чанбина это не расстраивает, потому что у нас в кои-то веки равный счет. Он не поймал никого съедобного. Вместе с пылью тряпка смахивает керамическую вазочку. На недомытые половицы опрокидывается ведро с мыльной жижей. Осточертевшие овощи мстят — с луковой шелухой срезается часть пальца. Я роняю нож в безобразную лужу. Стремление принести хоть капельку пользы выливается в метод проб и поголовных ошибок, ошибок, ошибок. Даже закашлявшись, я пью воду, и давлюсь еще и жидкостью. На рисунке — хандра и никчемный балласт. Чанбин ведь сам еле справляется с хозяйством. Он приноровился и многое умеет, но вынужден растрачивать все силы. Его место — где-нибудь среди перин и полов с подогревом, в неусыпной заботе и изобилии вкусной еды. Не здесь, в дремучей глуши с нахлебником. Я занял его жилище, заселился без спроса. А он — милосердный дурак, и не может выгнать. Внезапно в комнату просачивается аромат карамели. Голод закручивает желудок в тугую спираль. Чанбин возвращается, более растрепанный, чем обычно. Льняная ткань липнет к его пояснице багровым пятном. О нет. Там располосовано. Кто-то попытался его украсть. Я судорожно сглатываю слюну, наполнившую рот. Должен помочь перебинтовать, но нельзя. Если сладкое окажется под носом — я не выдержу и откушу. Мы видим этот мир по-разному. Тот, кто является для него хищником — моя дичь. Не задавая вопросов, я прошмыгиваю наружу. Тонкий карамельный след манит в глубь чащи. Под непроницаемым пологом ночи я с каждым шагом все меньше. Нюх обостряется. В сахар вторгается прелая почва, замшелость и тягучая древесная смола. Я рыщу в косах кустарников и паутине корней. Запах цели усиливается. Слившись с местностью, обращаюсь в слух. Далекое совиное эхо. Монотонный гул сверчков. Перешептывания листьев. В шелохнувшихся стеблях мелькает контрастный белоснежный мех. Мой — бурый, успешно замаскирован мраком. Гибкое тело передвигается легкими скачками, а под когтями — остатки карамели. Вот оно. Вот что навредило кролику. Я разорву его на микроскопические ошметки. Вспорю брюхо и развешу кишки на хвое, как рождественское украшение. Я заставлю его пожалеть. Оно выслеживает мелких грызунов в зарослях. Бесшумной поступью миную трескучие ветви. Отвлекшись на песчанку, оно теряет бдительность. Это шанс. Адреналиновый жар напружинивает мускулы, и я бросаюсь сзади, вонзая клыки в хребет. Под жесткой шерстью сокращаются мышцы. Оно вскидывается, тут же отшвыривая меня в сторону. Пропахав траву, я нападаю вновь: в два стремительных прыжка вгрызаюсь в глотку. Лопаются кровеносные сосуды. Оскаленная морда воет проклятия и порывается вывернуться, терзая мои лапы когтями. Мы перекатываемся в остервенелом колесе. У этого отсутствует сердцебиение, а мое — ритмично колотится. Значит, я сильнее. Пригвоздив его к посыревшей земле, стискиваю челюсти на артериях. Железно — до финального бесформенного хрипа. По подбородку стекает его способность двигаться. Саранча распевает реквием. Я поднимаю обмякшего противника за длинный хвост. Закругленные уши, остекленелые зрачки и вытянутая тушка, побагровевшая в отместку. Воинственный азарт постепенно сходит на нет. И все отчетливее смущает одна деталь. Разве я на днях… …не обкорнал этот хвост? Распахнув дверь, глухо вваливаюсь в хижину. Чанбин зажигает свечи в блюдцах. На стене за ним медленно покачиваются тусклые тени. — Покажи. — Не надо. Он ничего не перевязывал, потому что там не рана, а шрам. — Это был я. Я причинил тебе боль. — Не преувеличивай. Это было давно, и не так уж обидно. Сколько раз требуется сказать «прости», чтобы простить самого себя? — Все люди совершают ошибки. Ты ее осознал. Все хорошо. Черты его лица едва оконтурены в слабом свете. И Чанбин вдруг улыбается. Мне. Клочки воздуха застревают в горле. Суровый поток времени сбавляет ход. Наконец я вижу то особенное, что он таил. Самый правильный человек на планете улыбается неправильно. Уголки губ повернуты вниз. Ямочка на щеке, клубника со сливками и очень странное, эфемерное чувство безопасности. Никогда бы не подумал, что его можно заключить в губы. По телу расползаются мурашки. Я одет, но мои нервы обнажены до предела. Что-то инфернально непоправимое произойдет сейчас. Секунда тонет в объятиях, которые я не заслужил. Я цепляюсь за рубашку на его спине, мой костный каркас разрушается. Ссыпается к ногам осколками, я — просто кусок мяса, что он продолжает крепко держать. Утешение бережно поглаживает плечи. Оболочка легких расправляется, наполняясь теплым запахом его кожи. Молчаливое умиротворение исцеляет то, что от меня осталось. Одежда в рваных прорехах — на выброс. Чанбин кипятит воду и смывает запекшуюся грязь. Кажется, без него я не выживу. — Так живи со мной. — он не раздумывает. Я хочу спать у него под сердцем. Я хочу укрыться там, внутри него. Боже, я хочу в нем раствориться. Вроде бы, я умер, иначе не объяснить сон длиной в восемнадцать часов. Толком не очнувшись, уничтожаю картошку печеной тарелки. В углу Чанбин обложился корешками книг. Проанализировав ночные впечатления, он предлагает: — Из меня никудышный охотник, но ты мог бы попробовать. Хочешь? Я впадаю в настолько нездоровый восторг, что забываю удивиться тому, что он тоже ест мясо. Интуиция сигналит, что это мое призвание — за вычетом живописи. Чанбин вручает пособие по изготовлению ловушек. Стол загромождается прутьями, веревками, проволоками и лесками. Пыхтя над узлами и прищемляя пальцы, я усердно довожу прототипы до совершенства. Окрестности делятся на сектора. Ветер посвистывает в серповидных крыльях, парящих над кронами. Я выжидаю, затаившись под ширмой орешника. Позарившись на приманку, сокол пикирует. Крючкообразный клюв тянется к мыши и задевает петлю. На соседствующих сучьях закреплен силок — конструкция моментально захлопывается. Три куропатки уже отдали души за ячменные зерна, но хищный трофей — на уровень выше. С истошным визгом я врываюсь домой. — Посмотри, какой толстый попался! Воодушевленно потряхивая будущим ужином, я прыгаю возле пододеяльника. Из него распутывается Чанбин. — Зажарим его цели… «Ком» перекатывается на кончик носа, оказавшийся напротив быстрее, чем я успеваю сообразить. Второстепенной важности добыча стукается об пол. Чанбин проводит невесомую линию вдоль подбородка и накрывает ладонью мой затылок. Во влажном блеске темных глаз застывает вежливый вопрос. Боже. Он просит разрешения. Пунцовая вспышка умиления затуманивает разум и веру в происходящее. Я хватаюсь за его пояс, будто уклоняясь от падения. И правда чревато — бездна под ногами разверзлась от неожиданности. Дотронуться бы до щек, но у меня все руки в мертвых птицах. — За что? Почему? — Ты нашел занятие по душе. Хочу поздравить. Чанбин отмечает коротким поцелуем мою нижнюю губу. Боже. Он не достает. Последняя клетка мозга, держащаяся на плаву в наводнении из нежных чувств, решает уточнить: — Ты не из жалости меня приютил? Заразительность смеха покоряет, вероятно, даже дохлого сокола. Вот бы слышать его чаще. — Конечно, нет. Ты же не уличный щенок. А я не дурак жить с тем, кто мне не нравится. Губы Чанбина — повязанный на лицо шершавый розовый бантик. Обветрились. Я прикрываю веки и наклоняюсь, чтобы разобраться с их очарованием. На моих ощущаются как то, что необходимо целовать до конца дней. Возьму на заметку. Я тащу индеек, рябчиков, глухарей и перепелов, расхищаю гнезда и успокаиваюсь, только когда Чанбин советует остановиться. Ощипанный пух набивается в подушки. В подвале складируются ящики провизии на месяц вперед. Бесновато колышутся языки пламени, похрустывая сухим хворостом. Обваленная в травах птичья туша напитывается дымком. В движущемся желтом освещении мы с Чанбином сидим бок о бок на скамейке. Я уплетаю мясистую ножку. Они всегда были такими вкусными? Освободившееся время Чанбин уделяет музыке: сдувает пыль с калимбы и исписывает бумагу нотами. Разномастное звучание сопровождает шорох моего карандаша по вечерам. Чисто перезваниваются колокольчики. Размашисто ускоряясь, надвигается гроза. Пророкотав, она должна осесть сентиментальной росой, но мелодия внезапно замолкает. Отшатнувшись от кресла, Чанбин настойчиво меня постукивает. Проблема оказывается мохнатой и восьмилапой. Поразительно. Все же, я не могу представить, как он видит этот мир. Огретое свернутым листом насекомое вытряхивается за порог. Жаль, что паук был таким мелким. Я бы хотел спасти Чанбина от чего-то значительнее. Но увы, то, что больше него по размерам, его не пугает. Я сажусь за стол, к ненастью, на котором прервался, и беру карандаш. — Что бы ты без меня делал. Набиваю себе цену, потому что ответ очевиден: жил бы припеваючи. Но у Чанбина иной. — Свихнулся бы от одиночества и серости будней. Здорово, что ты есть. Неожиданную благодарность подчеркивает поцелуй, оставленный на моей макушке. Чанбин меняет калимбу на книгу и устраивается на постели. А я каменею, разучившись рисовать. Это упрочняет мысль, что любая маломальская угроза ему теперь будет радикально обезврежена. Всеми возможными способами: бессовестными, жестокими, запрещенными законом — мне без разницы. Охватившая храбрость сподвигает обернуться. — Можно к тебе? Подвинувшись к стене, Чанбин не возражает. Я пристраиваюсь у него на груди, внутреннее погибая от радости. Обняв, прижимаюсь поближе и закрываю глаза. Его прямолинейность влияет неадекватно: размазывает меня до бессуставной лужи. Чанбин читает вслух, но мой интеллект фильтрует текст до обволакивающего тембра его голоса. Патрулируя угодья, я обнаруживаю нечто нетипичное. Ловушка упокоила туловище с коричневым пушком. Воровато озираясь, засовываю его в сумку. На пне у крыльца Чанбин что-то стругает перочинным ножом. — В теории, если я прикончу зайца, ты как отреагируешь? Он вздрагивает, хотя я не подкрадывался. — А как должен? Ну, приготовим рагу. Шкурку можно выделать, зимой пригодится. Я выдыхаю с облегчением. Диковато, но он, все-таки, не полностью кролик. Моральные дилеммы вмиг улетучиваются. Внимание переключается на то, что мастерит Чанбин. Он обрабатывает древко с зазубринами. Это гарпун! Популяция речной рыбы обречена. Северный подлесок грациозно огибает русло ручья. Лениво бегущая вода перекликается с щебетом певчих пташек. Прохладные волны щекочут икры, я спускаюсь по каменистому дну. В разбавленной голубоватой акварели снуют стайки проворных хвостов. Замерев, я нацеливаюсь на чешуйки покрупнее. Ловкий бросок с тихим всплеском протыкает два карася за раз. Удачный старт заряжает энтузиазмом, рукава засучиваются. На половине ведра меня отвлекает Чанбин, появившийся на берегу с доской для стирки. Я окунаюсь напоследок и гребу к нему, чтобы похвастаться уловом. Амбициозно наобещав бесподобных блюд, которых я не придумал, направляюсь в дом. Пока рецепт представляется как рыба, приправленная молитвой нас не отравить. Однако, за преградой из тополя ноги предательски тормозят. Я разрешаю себе полюбоваться на Чанбина. Чуть-чуть. Солнечные лучи пляшут в его волосах, от влаги завившихся еще сильнее. Ткань обтягивает рельефные контуры спины. Сплошь литая мышечная масса. У меня неплохое телосложение, скорее поджарое и долговязое. Но в сравнении с ним проигрывает. И тут случается ужасное. Чанбин снимает майку и полощет ее тоже. Он неоднократно очищал меня от грязи, репейников, колючек и прочего мусора, что я подбирал на охоте. Он менял одежду и укладывал в кровать, пока я, выбившись из сил, в полубессознательном состоянии болтался туда-сюда. Но когда переодевается Чанбин — я вынимаю глазные яблоки и убираю их на полку. И это — причина. Я взрослый, не озабоченный и не девственник. Но я также тупорылое животное, ведомое инстинктами. Падкое на медовый тон кожи, мускулистые плечи, обточенную линию талии, круглые ягодицы, и, что самое худшее, — сладкое в его венах. Чанбин — комбинация моих слабостей. Душу бы сбагрил за разок как следует его облапать. Сперва я предполагал, что он вылепляет из себя античную скульптуру, чтобы, например, таскать по три вязанки дров, а не две, но нет. Чанбин руководствуется здоровьем и эстетикой. В этом богом забытом месте соблазняются разве что комары. И я. Уши возгораются. Наверное, всему виной запоздалое обострение. Сезонное или клиническое — без понятия. Съехав по коре, я стыдливо съеживаюсь. Однажды похоть сыграла со мной злую шутку. Заставила расплатиться кризисом личности. Не хочу, чтобы Чанбин решил, что я ни о чем другом не думаю. Я думаю. Но не сейчас. — Подглядываешь? Возмущенно мотаю головой, ведь уже прекратил. Чанбин по-прежнему голый по пояс, поэтому я отрицаю его подвернутые штанины. — Тогда пойдем. Чую в интонации иронию. Ну разумеется, если встану, всей вселенной станет ясно, что я подглядывал. — Иди, я догоню. — хмуро цежу, не очень вдохновленный загнанным положением. — Могу помочь. Оповещает, будто речь о бытовой проблеме. Давай, сердобольная мать Тереза, со стояком ты мне еще не помогал. Он присаживается на корточки, и я, блять, в панике. В миллиметре от психоза. Мне претит позиция жертвы. Это противоестественно. Чанбин опирается на колено и приподнимает меня за подбородок. О нет. — Ты стесняешься или боишься? — Тебя что ли?! — фактически, оба варианта верны, а я вот-вот умру. Фантазии слишком долго мариновались, и теперь банку страшно открывать. Возводя развратные воздушные замки, ты рассчитываешь, что они такими и останутся, а не обрушатся прямиком на темечко. Чанбин втискивается позади, облокачиваясь об ствол дерева. Меня обнимают бицепсы, трицепсы, хуицепсы — не разучивал наименований, но тесно. Прямо как в мечтах и в собственной шкуре. Оттянув воротник, Чанбин прикладывается губами к шее и растекается по плечам поцелуями. От его нежности мгновенно сползает кожа. Мое бесхребетное тело бесславно сдается. Руки пробираются под одежду — когда он согрел их — непонятно, но понятна участь всех обедов на вертелах. Под подушечками пальцев подрагивает живот. Пустота внутри переливается малиновым. Подобного раньше не приключалось. Да потому что Чанбин — единственный, кого я без сомнений пущу за спину, даже если он перед этим помашет ножом. Он им подрежет какие-нибудь торчащие нитки. И все. Слой ткани, разделяющий нас, надоедливо лишний. Задрав рубашку, я лихорадочно выпутываюсь и прислоняюсь вплотную. Запустив пятерню в его пушистые волосы, стараюсь расслабиться. Перевозбуждение считает, что мне это не нужно. Чанбин поддевает белье — бедра нетерпеливо подбрасывает навстречу. От сомкнутого кулака на члене позвонки вминаются в его грудь. Подставляясь и изнывая, я утыкаюсь носом в завитки кудрей на висках. Вдыхаю глубже. Свободной рукой он придерживает меня поперек торса. Я перемещаю ее за запястье выше. Мое безумное сердце трепыхается в ладони Чанбина. — Ты виноват в том, что оно воскресло. Оно принадлежит тебе. — на большее, чем шепот, я физически не способен. — Ого. Не знал, что ты романтик. Приятно. Приятно — то, что у меня в трусах происходит. Но да, я неизлечимый романтик. — Раз так, заберешь мое взамен? Не стоило этого говорить. Заберу. Быстро спрячу за пазухой, свернусь калачиком и никому никогда не дам посмотреть. Уложив затылок на плечо Чанбина, я сосредотачиваюсь на глазах. А в них — бездонный омут того, что я только в кино видел, что ливень для засухи и ответы для загадок. Хочу смеяться, или плакать, но могу лишь постанывать от плавных движений его пальцев. Пекло топит низкий матовый голос. От него расщепляется самообладание. Ласковые слова поддержки такие дурацкие, меня действительно сводит с ума эта сопливая муть. Особенно, когда ее урчат. Особенно, когда сексуальный мужчина. Особенно, когда надежный, обаятельный, чуткий… Когда он Чанбин. Мой золотой билет. Колени непроизвольно разъезжаются куда-то далеко. Переизбыток доверия обтирает скулой его щеку. Дерганный стон оскудевает на выдохе. Чанбин даже темп не успевает нарастить. Оргазм прошибает до костей и рассеивается блаженной эйфорией. Как человек я заканчиваюсь, перевоплотившись в отменно выжатую тряпку, не желающую слезать. Развернувшись, хватаю лицо Чанбина и заклевываю его поцелуями. Густые ресницы, кнопочку носа, подрумяненную мягкость щек, губы, что меня извели. Он хохочет, как придурок, и я — точно такой же. После мне жалко стирать одежду. Монохромным образам недостает цвета, поэтому он одалживается у природы. На расстеленном полотенце у крыльца сушатся разносортные травы. Чанбин диктовал: фиолетовый — стебли бузины, голубой и желтый — бутоны васильков и лютиков, красный — гроздья смородины. Конспектируя, я спросил: — У тебя есть любимый цветок? — Ага. Шипастый и своенравный, без перчаток не дотронешься. Нуждается в тщательном уходе. В хороших условиях он расцветает хрупкими лепестками, такими прекрасными, что сразу влюбляют в себя. Названия он не сказал, но я и так догадался. Благодаря записям и иллюстрациям я разбираюсь в растениях лучше. Я вывариваю скорлупки орехов и корешки, измельчаю гербарий в пигменты. Вымешанные с медом, они наконец превращаются в краски. Передача всего, что значит улыбка Чанбина, занимает несколько суток. Я добиваюсь максимальной достоверности. Скоро проясняется, что перевернутая — лишь одна из его арсенала. Когда Чанбин рад, то улыбается широко, во все зубы, и иногда морщит переносицу. Когда смущен — линия становится тоньше. Когда доволен — поджимает губы и запрокидывает подбородок. Выдав что-то глупое даже для меня — хитро усмехается. Я поочередно копирую в альбом каждую. В общем, внимательность не подводит, если дело касается предмета моего обожания. Луговые ромашки собираются в букет, а роскошная спина загорает на покрывале. Это для меня. Усевшись сверху, я с упоением кромсаю ее, как плюшевую игрушку. Под массажем я, конечно, завуалировал возможность ее облапать, но, судя по признательным звукам, Чанбин за. Немудрено. Он с утра корячился на грядках с капустой, которую я не буду есть, а он будет с руганью пихать насильно. Намяв вдоволь, я вспахиваю кучерявое поле его волос и сажаю туда соцветия. Украшенный ромашками Чанбин пропускает травинки сквозь пальцы. Я подлезаю под локоть, размещая ногу на его боку. На горизонте растушеван рубиновый солнечный диск. Облака вычерчены самой тонкой кисточкой из набора. Рыжеватые блики зарева отражаются в его зрачках, полностью слившихся с радужкой. Не могу долго в них вглядываться — кажется, что потеряю связь с реальностью. Масляный небосвод шелушится и облетает песчинками. Что стряслось с небом? Да ничего. С древними фресками такое бывает. Я живу в коттедже из слоновой кости. В двухэтажном доме из балок, блоков известняка и серого кирпича. Планировка грубоватая, зато кровати сдвинуты в общую. Наше жилье, наряду с десятком аналогичных, расположено на территории короля. Чанбин работает в замке — ремонтирует сломанное, как и всегда. А я протираю прилавок и раскладываю добычу на продажу. К вечеру палатка опустеет, а кошелек распухнет. Пернатые у местных нарасхват, что очень кстати: я не втюхиваю товар, как суконщик, и не верещу на всю площадь, как торговец специями. Рассчитать сдачу без ошибок — уже достижение. С другими ремесленниками и купцами я лажу, они даже балуют скидками. Это благословление и проклятие. Фарфоровые чайные пары, ажурные салфетки, ароматические свечи и палочки, расписные кашпо, вязаные коврики… так и манят. Декорирование распространилось уже и на комнату Чанбина. Он должен был остановить зло, но похвалил, подлив топлива в мое слабоволие. Поддержал рабовладельческий гнет прелестных вещей. С соседями мне повезло. По левому борту — добряк-пекарь, что угощает рогаликами с джемом. Я помог с дизайном вывески однажды, но он взялся кормить на регулярной основе. По правому — мясник, обучивший премудростям жарки стейков. Для его домашней кошки я рисовал портрет, и скоро узнал, что лясы коллега точит так же охотно, как тесаки. Доносит до моего сведения все новости. Но на уговоры начать забастовку он не ведется — лишен мятежного духа. А я надеюсь на мясную солидарность. Из обитателей я не переношу только паршивого фокусника. Неделю назад паразит облапошил меня трюком с шариком и наперстками. Уверенный в своем глазомере, я на азарте растранжирил всю выручку. По обездоленному пути домой смекнул, что он жульничал. Казалось бы, исчерпывающий опыт. Но потом приключение повторилось с игральными картами. В общем, зарекся я себе доверять. Из людского потока приплывают блондинистые локоны. Меня радушно приветствует кошачье лицо. С Франческой сперва сдружился Чанбин — пока чинил ее ткацкий станок. Я о совете познакомиться успешно забыл. Напомнили продырявленные до неприличия штаны. В итоге, в ателье я провел несколько часов, восхищаясь изумительными материалами и кроем. А вместо заплаток неожиданно получил новенькие брюки. Великодушие Франческа пояснила любовью к искусству. По той же причине мой гардероб теперь набит битком. Она годится мне в бабушки, но вежливые обращения отставила и часто нас выручает. Для подруги я берегу куропаток пожирнее. Из минусов профессии выявлено немного. Ранние подъемы я стабильно просыпаю, что периодически предотвращает Чанбин. А от дотошных покупателей никто не застрахован. Усатый господин допрашивает меня с пристрастием. В каком часу был пойман тетерев, что он до этого ел, гуманно ли был захвачен, чем я его мыл. Я отбиваю выпады, как убойный теннисный мяч. Перетрогав каждую тушку, он уходит без покупок. В плохо сдерживаемых страданиях плюхаюсь на стул. Грустные брови из посудной лавки напротив мне сочувствуют. Слухи о том, что королевской чете требуется реставратор, остаются без внимания. Мне не нравится замок — там все ненастоящее. Лес за фортовыми стенами зарезервирован под мои охотничьи угодья. Царские ловчие тоже промышляют рейдами, но реже. Я вызубрил злачные уголки вдоль и поперек: брожу по опушкам, как по супермаркету. Обеспеченные горожане иногда заказывают себе питомцев. Сегодня таковым станет енот: в яму уже угодил неосмотрительный. Он кочует в клетку из проволоки, затем — прямиком в руки хозяев. Озолотившись, я продолжаю. Фазаны пропускают ловушки в зарослях тростника. Дикие гуси застревают в веревочных петлях. Голуби путаются в мелком плетении сетей. Угольный кролик скачет к… Стоп. Я выныриваю из укромной гущи кустов. Через месяц, в день осеннего равноденствия, развернется масштабный праздник. Это важное событие для Чанбина: он примет участие в музыкальном конкурсе. Добровольцам предоставят шанс проявить себя и попасть в придворную труппу. Его свободные часы отводятся репетициям. Чанбин распугивает мне всю живность, но это лучше, чем опять терпеть жалобы соседей. Собрав урожай, я сворачиваю силки. Здешние аристократы привыкли к арфам, лютням и скрипкам, потому их идиллию взбодрит бой барабана. Чанбин сам выточил цилиндрический корпус из куска ясеня и натянул мембрану из буйволовой кожи. Укрывшись в сенях деревьев, он разгоняет ритм. Бедра заняты, так что в качестве подушки я использую его голени. От резкого вступления вспархивают птицы в радиусе километра. Я гордо щурюсь и, возможно, оглохну. Ярмарочную рутину встряхивает появление ювелира. Первичное столпотворение редеет — на разведку выдвигаюсь я. Среди банальных блестяшек примечательно кое-что особенное. Полупрозрачный кусочек луны. Не классический перламутровый, а пепельный. Увы, на вопрос о цене озвучивается неподъемная сумма. Мне не нравится замок, но там щедро платят. Так что я вновь ошиваюсь в ненастоящем. Противно визжат помпезные бальные и церемониальные залы, величественные гостиные и будуары. Обслуживающий персонал прозябает в тени. Гулкий топот ботинок отмечает мои перемещения. Система внутренних потайных коридоров позволяет ни с кем не пересекаться. Я заучиваю закоулки наизусть. Король коллекционирует безвкусную чушь. Дюрер кувыркнулся бы в гробу от этих гравюр. Брейгель в этих пейзажах наплакал бы озеро. А вот Босх бы обрадовался: у него чем хуже, тем сюрреалистичнее. Впрочем, мне все равно на их качество. Чтобы подарить Чанбину лунный камень, нужно освежить около двадцати штук. Обветшалые холсты, облезший с грунта пигмент, выцветшие линии. Я ограничен в каждом штрихе и не вмешиваюсь в идею автора. В часовне я реставрирую что-то среднее между пресвятым апостолом и вандализмом. Раздается металлический скрип петель. Молодой лакей начинает бесить меня своим присутствием. Постояв над душой, высокопарно выдает, что я красивее иконы. Она — топорная кособокая реплика, а я — в маске на пол-лица. Франческа сшила, для защиты легких от частиц асбестовых плит. Комплимент мало того, что сомнительный, так уже проштампованный Чанбином. Но тот был в точку — он разбирается, с чем можно сравнивать. После моих-то докладов о портретистах. Силясь не закатывать глаза до мозга, я бряцаю «спасибо» и предупреждаю: — Вы еще мою невесту не видели. Она лучше девушки с жемчужной сережкой. Дон Жуана это не смущает. Как и подробное объяснение, почему меня не искушают интрижки. Этическая часть его не охлаждает — я перехожу на личности. Откровенно говоря, до моего идеального типа он высоковат. Опираться неудобно. Если бы меня привлекали тупоголовые навязчивые тощие задницы без чувства юмора — я бы заглянул в зеркало. А я не нарцисс. Сообщить ли, что невеста шире него в четыре раза и в дуэли в трубочку его свернет — словесной, само собой, но если я очень-очень попрошу… Размышления прерываются лапой, покусившейся на прическу. Отпрянув, я прикидываю силу удара, чтобы пробить кисточкой сонную артерию, но не испачкать художеств. Он и не пикнет. Спрячу труп в лабиринтах стен и быстро зачищу мрамор — возни меньше, чем с барсуком. Крысам будет пир. Лакея спасает зов из недр коридора. Конечно, столь тяжкий грех я бы не совершил. Не рисковать же заработком. Когда дверь открывается во второй раз, я намереваюсь указать конкретнее, куда ему идти. Свирепый взгляд, метнувшийся в сторону, врезается в самые важные глаза, и мигом оттаивает. — Перерыв? Я висну на шее Чанбина, потому что ненавижу всех, кроме него. Вслух не выскажу — навлечет порцию нравоучений. Он не жалует обобщений даже в свою пользу. Замок гигантский, мы почти не сталкиваемся. Но благодаря подобным мимолетным встречам пребывание здесь становится сносным. Часовня сразу приобретает сакрально-готический облик. И я замечаю крестовую арку на потолке, пластику фигур, архитектурную отделку и кованые ячейки в окнах. Пол устлан призрачными лепестками света. Зарисую позже. Чанбин несет меня к широкому подоконнику. Устроив обоих, он развязывает платок с виноградом и ломтем козьего сыра. Повариха презентовала гостинец за оживление котелков. Я перекусываю и делюсь своим опытом посещения кухни. Операция по краже ванильного суфле с треском провалилась. Корыстный умысел рассекретили, меня чуть не пришибли метлой. Чанбин недоумевает. — Джинни, есть такая опция — просто попросить. Ты часто ею пренебрегаешь. — Я хотел ворованное. Пока Чанбин ищет смысл там, где его нет, я наслаждаюсь безмятежным моментом на его плече. — Попробуем приготовить дома? Дома от нас с криками сбегают сливки. Отскребая гарь с подкопченной кастрюли, Чанбин обещает достать десерт законно. Затем я демонстрирую ему наброски за неделю. Текстильные навесы, глиняные кувшины и горшочки, торопливых прохожих, барельеф с львиной пастью. Отсортировывается стопка достойных, следом на стол водружается блокнот. Мы с Франческой планируем сценический костюм, и на оценку предлагаются три эскиза жилетки. Чанбин без раздумий тыкает на дизайн с кучей карманов. Это и мой фаворит. Но если он решил, что в случае проигрыша будет таскать в них инструменты — я за себя не ручаюсь. — Ты из практических соображений выбрал? — Из эстетических тоже, не переживай. Пока я путаюсь, надо ли сердиться, он теребит мой болтающийся рукав. — Зачем тебе одежда такого размера? Ты в ней тонешь. Нюансы фасона по полкам разложила бы Франческа, а у меня идея коварнее. — Для ловли кроликов. — Чего? Собрав свитер складками, я набрасываю его на макушку Чанбина. Он пролезает в просторный ворот и не может увернуться от поцелуя. — Кролик пойман. Чанбин не сопротивляется, ведь нет охотника хитроумнее меня. Усмешка его губ на вкус как клубника со сливками и бесценный трофей. Я соскучился, и не отпущу долгожданную награду до утра. Чанбин умещается на ладони. Я могу одним разом поцеловать его целиком. На период реставрационных работ торговля сокращается до выходных. Количество дичи удваивается, сплетни упаковывают компактнее, и мне проще экономить на безделушках. В остальном все по-старому. Пекарь, не изменяя своей мании на дары, преподносит букет булочек. Мясник на сетования о замке поддакивает, что там нет порядочных людей. Слухи информируют, что овощная лавка обогатилась сортом заграничных томатов. Необыкновенно сочных. Чуть ли не лечебные свойства им приписывают, включая улучшение настроения и просветление. Но Франческа отчего-то запретила раскошелиться. Добычу скупают в основном местные, но наведываются и заезжие странники. Витая в облаках, я до последнего не обращаю внимания на мужчину, изучающего не товар, а меня в упор. — Хенджин? Крючковатый нос незнакомца чрезвычайно схож с соколиным клювом. Прежде, чем я успеваю что-то предложить, меня хлещет пыльной плетью. — Видел бы твой отец, чем ты занимаешься. Ерунда. Не было никаких родителей, я же соврал. Это невозможно. Я роюсь на чердаке истории, вспоминая, как действовать в бутафорских ситуациях. Ах да. Изображаю удивление. Изображаю неловкость. Изображаю доброжелательность. — Вы обознались. Мы просто похожи. В надежде, что птиц все-таки заберут, я прихорашиваю им перья. — Младший Хван, кстати, года два как умер. Вы не слышали? Чудовищная поножовщина, врагу не пожелаешь. Как думаете, его отец нашел замену пропавшей статуэтке? Он часто говорил, что… Эта нелепая встреча не задерживается в уме. Там поселилось кое-что похуже. Инцидент с лакеем оставил липкий след. Если с флиртом пристали ко мне, то, получается, и к Чанбину могли? Он носится по покоям весь день, выполняя запросы королевских петухов и куриц, и выделяется на их территории. Достаточно пообщаться полминуты, чтобы пасть жертвой его обаяния, тактичности и остроумия. Это не учитывая внешних данных. Весьма вероятно, что кто-то дерзнет растопырить хвост. Чанбин верен принципам, и не обольстится. Но наверняка… какая-нибудь гипнотическая кобра… Здесь серпентарий спусковых крючков. Я не делился с Чанбином тревогой, перманентно дремлющей на подкорке. Пугает не его реакция, а то, что проблема может стать осязаемой. Она как инфекция: только и ждет послабления, чтобы растерзать организм. Когда меня погружает в белый шум, обороняться нечем. Ноготь расковыривает деревянную стойку. Я хочу обнять все его существо, полностью обернуть и спрятать от всех. Потому что мне он нужен сильнее. Без его громкого голоса я не сориентируюсь, куда двигаться, и зачем. Все станет пресным и тоскливым без его странной очаровательной улыбки и исцеляющего «все хорошо». Я не представляю дома, если в нем не будет Чанбина. Без него для меня нет безопасности. Без него на месте младшего Хвана был бы я. В шатре прорицательница раскуривает благовония. Таро просвещают, что над моей личной жизнью нависло пятно. Она настаивает на повторном визите для снятия порчи, но отчаяние уже осело грузом. Пресмыкающиеся шипят с листа до тех пор, пока Чанбин не разворачивает стул вместе со мной. — Это что за складочки? — он проводит большим пальцем между моих бровей, — Ты где их взял? Мрачный сувенир от безысходности. Чанбин делает вид, что смахивает и сдувает их. Скосив глаза, я деликатно интересуюсь, не вились ли возле него змеи. — Да, одна. Прирученная. Вечерами обвивается так, что хожу с ней туда-сюда, как с рюкзаком. А когда она печально съеживается за столом, я волнуюсь. Кто же ее обидел? Я сгребаю отвагу, решимость и волю в робкую охапку. Массивная цепочка выводов, перевешанная на шею Чанбина, выглядит хлипкой. — Джинни, подкатили к тебе, а ты приревновал меня? Панически ненавижу это слово. От него веет бытовой химией и ссорами. Зажмурившись, отгоняю чужое наваждение. — Ты не давал повода усомниться. Я доверяю тебе больше, чем себе. Эта дрянь все равно преследует. Я эгоист. Внезапный поцелуй в лоб сбивает с толку. — Неправда. Нормально бояться потерять то, чем дорожишь. Но излишне беспокоиться не стоит. Если ты не уверен в себе, то моей уверенности хватит на двоих. Мы прошли так далеко вместе, я могу судить. Ты вырос, Джинни, и отлично справляешься. Я счастлив с тобой — был, есть, и буду. Он ерошит волосы, а согревает до пяток. Чудеса. — Я знаю, что ты любишь меня чересчур. Ты всегда во всем чересчур. И я люблю это в тебе. Люблю каждую грань твоего удивительного характера и все то, что ты считаешь недостатками — люблю вдвойне. Даже ревность. Но не позволяй ей себя расстраивать. Что-то катастрофически неотвратимое произойдет сейчас. — Никто не заменит тебя. Для меня — никто. Руки дам на отсечение. Как проверить, является ли вещь настоящей или только притворяется? Он, кажется, случайно разбивает меня. Вдребезги. Но в горсти акриловых обломков нет вязкой белоснежной пустоты. Кошмар, третирующий всю сознательную жизнь, вмиг оказывается беспочвенным. Сердце Чанбина заполнило меня настоящим. Мечтать об этом я не осмеливался. Складно излагать эмоции — не мой талант. Поэтому я решаю его съесть. Поцелуй окутывает трепетом до кончиков пальцев. Поперек обеих кроватей приминаются простыни. Чанбин может починить что угодно, и мой анатомический механизм знаком ему предельно хорошо. Он запросто восстанавливает его в полутьме и на ощупь. Губы наводят порядок на горле, гладко прилаживают ключицы, разравнивают ряды ребер и запирают малиновые отблески внутри — на совесть. В позолоченных руках я чувствую себя цельнее, чем был до, и вообще когда-либо. Подскочив, сталкиваюсь с его ладонью, и тут же валюсь обратно. — Не-а, лежи. Мокрое нетерпение выкручивает сухожилия. Чанбин ответственный, невыносимо внимательный, и это раздразнивает до дрожи. Прядки щекотно проезжаются по тазовой кости. Обзор заплывает цветастыми пятнами. Наверное, теми, что мне нагадали. Чанбин сыпет порох мурашек на оголенные участки. По траектории горячего языка воспламеняются все внутренние органы. Жар мчится по фитилям-венам, испепеляя выдержку. Чанбин знает, что собрал взрывное устройство в герметичной комнате без кислорода. Он делает это со мной постоянно. Рассудок застилает голодная пелена. Я обхватываю ногами крепкую талию. Хочу глубже сразу. Опасаясь навредить, он наскоро обругивает меня за несдержанность, но уступает. Поясница плавно прогибается. Прильнув в объятия, Чанбин выдыхает с убийственной хрипотцой. Правильный звук. Разводя его на повтор, я рывком прокатываюсь бедрами. Ногти протаранивают спину. По стенкам легких стекает пьянящий запах. Я судорожно слизываю карамель с пальцев, измазывая сахаром рот. Ближе. Мне нужно слиться. Чтобы мои внутренности превратились в фарш. — Быстрее, Бинни, прошу тебя. Я зажимаю зубами кожу на плече и отмечаюсь красным. Хочу испещрить каждый сантиметр, чтобы рдел, как сказочный цветок. — Давай. Я не против. В глазах Чанбина пестрят фрактальные узоры. Я — заостренные углы, а он мягкий и упругий, под скинутым мехом гора мышц, и я перенапрягу их все. Удовольствие сладкое — заветная карамель, и соленое — с меня капает, как обычно, градом. Асинхронные мысли карабкаются друг на друга. Перемешиваются в кашу. Распадаются на буквы. Л — ласковый поцелуй. Ю — ювелирная точность касаний. Б — блять, еще раз… Снова поцелуй, снова прикосновение. Учащенный пульс впечатывается в пальцы. Я прокусываю и заглаживаю безграничное принятие. Его низкий стон процарапывает голову, струится вниз по позвоночнику и расходится по нервам. Густой морок укутывает голосом Чанбина — я растворяюсь в нем бездумно. Бантик проскальзывает по виску, и вечность замирает. Губы Чанбина у меня под веком — я помню, почему. Его сердце колошматит как бешеное, но поцелуй — трогательно-нежный и спокойный. На меня, вывернутого костями наизнанку, он глядит из-под прикрытых ресниц с теплом. И улыбается. Кто кого съел? Моя больная одержимость сломала клыки о его заботу. Из чего она, из титана? И тогда становится понятно. Единственная добыча здесь — я. Мои запястья в коконе из сетей, мою шею опутала удушающая леска, под моими ступнями осыпалась безвылазная яма, и мою грудину проткнул гарпун. Его чувства — безупречный капкан. Он замкнулся тихо, без боли и смысла бежать. — Ты умеешь охотиться. Так и знал. — изнуренно промямлив, я падаю и сплетаюсь с Чанбином намертво. Суммарный вес сегодняшних открытий колет в носу. Для него в новинку одно — моя проклюнувшаяся способность рыдать. Чанбин и слезы сцеловывает, но они не прекращают течь. От чего-то, распирающего грудную клетку и кружащего спальню. От непривычной легкости там, где всегда было тяжело. Я плачу, потому что он — такой крошечный и милый, а отдал мне невероятно огромное, неоценимо важное чувство. Он — весь мой мир. — А ты — мой. И я ему верю. Наутро выясняется, что от Чанбина не осталось живого места. Корочки запекшейся карамели — на спине, животе, бедрах, боках, плечах — везде. Он просто целиком — засахаренная фиалка. — Ты еще в зеркало не смотрел. — спросонья хрипит Чанбин. Догадываюсь, что там. У него размалеван подбородок, а у меня пол-лица стянуло. Ужасно. — Я неадекватный? — спрашиваю у черточек вдоль его лопаток, прикладывая смоченное полотенце. Ответ нагляден и красноречив. — Только сейчас понял? Ну, безумие — часть гениальности. Ты рисовал изо всех сил. — рассмеявшись, Чанбин добавляет, — Напоминаю, что люблю твое чересчур. Ужасно прекрасно это выглядит, на самом деле. Я сыто облизываюсь. За завтраком Чанбин бодро жует утешительный омлет с ветчиной, а я не могу сидеть, но радостно. Установив лестницу на подпорки, взбираюсь к фреске под сводами. Редкий экземпляр, что пришелся мне по душе. Правя трещины на небе, представляю, как мы с Чанбином лежим на лугу. В гармонии свежих запахов, порхающих мотыльков и высокой — беру кисть с ворсом пожестче — шелестящей травы. Сложив ладони лодочкой на его щеках, я трусь носом о его нос и растапливаюсь в объятиях. Под бордовым куполом — ни единой звездочки. Они все скопились в зрачках Чанбина и сияют там круглосуточно. Защитная эмульсия уже нанесена, а грезы покидать не хочется. Разве что для воплощения их в явь. Пока подсыхает масляное солнце, реальное за окном постепенно клонится к закату. Месяц пролетает в мгновение ока. Я слоняюсь у дальней стены переполненного народом зала. Смесь знати с горожанами гремуче-абсурдная: и тем, и другим некомфортно. Мне, повидавшему обе стороны баррикад, до лампочки их неловкость. У сцены торжественно возвышаются статуи рыцарей. Сбоку, на инкрустированном троне — судья конкурса. Выступающие готовятся в соседнем помещении. Туда нельзя гостям, но тайком можно. Чанбин так переживает, что отказался от предложенных закусок. Я подбодрил, но толком обнять его мне не дали и выставили вон. Соперники Чанбину в подметки не годятся. Слушаю вполуха: кого-то хвалят, кого-то освистывают. Я грызу мандариновые дольки в стекле и думаю, что пробовал карамель повкуснее. Без маски меня не опознают. Винной бурдой угощают кавалеры, что раньше брезговали моргать рядом. М-да, но алкоголь присваиваю. Композиция хромает, так что я рассматриваю детали. Застежки и пуговицы камзолов, фактуру тканей, драпировки платьев. Знамена, расшитые гербами. Подвесные медные лампады. Охровую краску на резьбе колонн. Дома дожидаются своего часа пастельные мелки. На третьем кубке подходит очередь Чанбина. Отодвинув загораживающего собеседника, я впиваюсь взглядом в помост. Франческа раскроила для жилета черную телячью кожу. Фигуру облегает, как влитой. В выправленной осанке — ни следа волнения. Сказать, что Чанбин ослепительно хорош — ничего не сказать. У меня вот-вот порвутся щеки от гордости. Рифленый голос сходу разрезает пространство на куски. Слитный гул десятков людей — тишина в сравнении с ним. Он громче грозовых раскатов и рева ракет, он — стихийная сила и стойкость. От мощности захватывает дух. В переизбытке эмоций я трясу какого-то бедолагу, попавшегося под руку. — Это мой! Когда Чанбин поет так, он даже мне кажется большим. Но лишь в этом случае. С ударами по барабану исполнение обрамляется ритмом. Сокрушительный поток энергии накрывает лавиной. Искусно отчеканенная лирика — в тысячу раз дороже, чем все здешнее убранство. Вибрация звука заряжает атмосферу, приглашая двигаться в такт. Он — настоящее чудо. Однако что-то идет не по плану. Чанбин вдруг осекается. Я не сразу замечаю вознесенную ладонь в перстнях. Королю не понравилось. Он глумится, что песня подошла бы для врат преисподней. Он обижает его. После всего, что Чанбин для них сделал. Парень, что только что приплясывал возле меня, согласно подвывает. Подхалимством заражаются окружающие, и мне на миг мерещится смех неживых. Чанбин выдержит это. Он закаленнее, чем сталь на кольчуге охраны. Он благороднее урожденных аристократов. Он не злой, умеет контролировать себя и с достоинством принимает любое мнение. В отличие от меня. На середине речи, призванной потешить самолюбие, нежели указать на ошибки, которых, впрочем, не было, в напыщенную королевскую рожу врезается яблоко. Звонко хрустнув, оно разламывается пополам. А ведь это вполне мог быть нож. Для того, чтобы устроить хаос в курятнике, достаточно цапнуть одну птицу. Кулаком с размаху получает тот, кто близко стоит и первым переобулся. Прежде, чем он очухается, я запрыгиваю на скатерть и несусь, пиная в напомаженные физиономии салаты, бифштексы, паштеты и пудинги. На финише, заручившись инерцией, сбиваю амбициозного ловца. Примитивный гобелен, сорванный со стены, осложняет погоню. Он даже как ковер отвратителен. Факел подпаливает аляповатые шторы. Дребезжат бутылочные и оконные стекла. Я разворочу тут все. Суматоха по традиции разрастается в массовую пьяную драку. В светских беседах преимущество было у знати, но расстановка сил диаметрально меняется. В старом добром мордобое лидируют горожане. Судя по самоотверженности, претензии накопились у многих. Кто-то опрокидывает дубовые столы. Ура выжженной пустыне декаданса. Не сбавляя скорости, я разрушаю все целое и на ходу уворачиваюсь от локтей и ботинок. Как в замедленной съемке. Им за мной не угнаться! С помоста со свистом слетает наивный идиот, попытавшийся напасть на Чанбина. Тот растерянно извиняется вслед. Вдохнув взбаламученной пыли, я рявкаю ему о запасном варианте. — К десяти салют обещали, мы успеем? — утром я с воском и гребешком суетился вокруг кудряшек. — Конечно. — Чанбин покорно терпел манипуляции с укладкой, — Джинни, я в курсе, что ты не хочешь, но надо обговорить запасной… — Ты победишь. — я непреклонно чмокнул его в ухо, для того под губами и маячащее. — Если нет, встречаемся в вестибюле. — упрямо пробубнил Чанбин. — И топаем к Франческе отмечать победу. Она запечет индейку размером с тебя! Петляя из стороны в сторону, точь-в-точь в танце с бездарными партнерами, я прошмыгиваю сквозь побоище. Миновав арку, исчезаю в потайном коридоре. Чанбин должен убедиться, что я послушался, иначе он не уйдет, и продолжит подвергать риску себя. Но дело еще не закончено. Меня ведь все равно уволят. Из-за вооруженной стражи напрямую в царскую ложу не попасть. Я беру курс на второй этаж, в каморку для технического персонала. Обойдя рычаги и канаты неизвестного назначения, выхожу на балкон. Отсюда наблюдаются жалкие потуги короля утихомирить мракобесие. Четверо охранников при нем, остальные разнимают дерущихся. Прикинув расстояние — нехилое такое, — я отвязываю от перекладины средний занавес. Он станет транспортом. Вцепившись в бархат, взбираюсь на перила. Колебаться нет времени — я отталкиваюсь, сигая вниз. Ткань моментально натягивается. В воздухе вычерчивается дуга. Охрана взбудоражена. Взметнувшиеся вверх копья — шампуры, жаждущие насадить филе. Но сегодня вегетарианская диета. На подлете пальцы разжимаются. Сгруппировавшись, я прокатываюсь по полу кубарем, сшибая незащищенные колени. Страйк. Несмотря на вывих, возможно заработанный в процессе, адреналин услужливо подкидывает на ноги. С ошалевшим монархом трагедии не случится. Он всего-то лишается головного убора. А мог бы головы. Осведомился бы, какая именно музыка играет в аду. — Мудак! — я лаконичен, но воспитательную оплеуху отстегиваю. Пока кегли с зубочистками не выстроились, ретируюсь прочь — в направлении выхода для артистов. Подгоняемый увесистым сокровищем в руке, я резво пересекаю сцену. Кровь в ушах трезвонит набатом. Цель стремительно приближается. Но штурм двери награждает лишь искрами, посыпавшимися из глаз. Я отшатываюсь, морщась от боли, пронзившей плечо. Заперто. — Куда спешишь? — гогочет один из стражников. — На свидание опаздываю. — я отвечаю с похоронной интонацией. И совершенно обоснованно. Чанбин меня убьет, если я тут умру. Попятившись, взвешиваю в уме перспективу на побег. Лезть на четверых без оружия — вряд ли увенчается успехом. Можно отобрать копье у самого слабого, но они надвигаются гурьбой. Кинуться к арке за троном — маловероятно. Перемахнуть с помоста в толпу — травмоопасно, но лучше, чем гарантированно превратиться в решето. Сойдет. В неразберихе проще затеряться. Пора сваливать с этой убогой вечеринки. Ринувшись к краю сцены, я и метра не успеваю преодолеть, как позади раздается шум. Странный трухлявый скрежет и крик квартета в унисон. Оглянувшись, я резко торможу, сомневаясь в увиденном. От врагов след простыл. В центре площадки распахнулась квадратная дыра и проглотила их. А потом с небес гаркает самый важный голос. — Джинни! Дверь! На себя! Задрав голову, озадаченно щурюсь: на балконе, покинутом минут пять назад, объявился Чанбин. Он машет вниз, на травмировавшую меня деревяшку. И я наконец осознаю. Ой. Развернувшись обратно, я дергаю ручку по инструкции. Саркастично проскрипев, дверь поддается. Иногда я действительно не понимаю, как дожил до своих лет. Чанбин спускается в репетиционную. Выразительно изогнутая бровь недовольна моим поведением. — Ты когда уже перестанешь?! — Вот прямо сейчас, если ты еще громче заорешь. Орет он, разумеется, гораздо громче. Но шепотом огрызается накативший стыд. Чанбин вообще не ходил в вестибюль. Он бегал за мной. Мы крадемся по скрытым закоулкам, и его осудительное бухтение никакого эффекта не производит. План не провалился, потому что я не планировал. Я ориентировался на обстоятельства. Они вынудили солгать ради блага Чанбина. Если понадобится, я и дальше буду так делать: его безопасность превыше моей. К тому же, с шероховатостями и ссадинами, но желаемое я заполучил. — Откуда ты знаешь про дырку в полу? — Люк? Так он для шоу. До моего вмешательства заклинивал. Ну, мы проверили, теперь как по маслу. Из прачечной, по ожиданиям, необитаемой, доносится цоканье каблуков. Корона молниеносно прячется в свитер — еще одно применение его широте, помимо ловли кроликов. Выпрямившись, я расставляю руки и заслоняю Чанбина собой. Путь преграждает женщина в фартуке, на первый взгляд безобидная, но у меня в замке нет друзей. Она может поднять панику и выдать нас. — О, Виктория, здравствуйте! — лучший друг для всех выныривает из-за плеча. Подозрительное лицо мадам озаряется добродушием, уязвляя меня. Она любезно провожает нас до черного хода. В честь дня осеннего равноденствия улицы нарядились в ленты, гирлянды и венки из кленовых листьев. Я шагаю по теням, пляшущим от фонарей, держа Чанбина под локоть. Ворчание иссякло довольно быстро, и он смиренно заключает: — Зря ты устроил скандал. Не все обязаны любить мою музыку. Не прониклись эти — найдется кто-нибудь еще. Я бы мог назвать десяток причин, почему не зря, но останавливаюсь на фундаментальной. — Ненавижу людей, у которых нет вкуса. У нас немного времени, прежде чем начнут прочесывать окрестности, но дело нужно завершить. Празднично преображенные торговые ряды, уже ставшие родными, встречают в последний раз. Мясник с пекарем ликуют хором, сразу признав в Чанбине героя моих рассказов. Они отвлекают его болтовней, а я ненадолго отлучаюсь. Корона перебрасывается через прилавок на колени ювелира. — Если у тебя есть мозг, ты спрячешь эту штуку. Ее с лихвой хватает для оплаты. Лунный камень переселяется в нагрудный карман. Вручать его в таком виде пока рановато, и я оставляю Чанбина в неведении. Прощание с коллегами омывает меня слезами, стискивает объятиями, всучивает ножницы для разделки дичи и корзину кексов. Я держусь молодцом — предвижу, что позже в три ручья размажусь из-за расставания с Франческой. Фейерверками мы любуемся из окна ее коттеджа. Наш, скорее всего, уже обыскивают, и портят красоту, что я старательно создавал. Жалею, что не разложил мышеловок в ящиках, но это мелочи. Я сижу на постели, тесно обвив Чанбина со спины и сцепив ноги на его поясе. Ночное небо за стеклом приглушенно взрывается сполохами света. Фонтаны текут по покрову огненным дождем, объятым дымом. Они дробятся на мириады мерцающих звезд — и все в совокупности не сравнятся с теми, что Чанбин носит под веками. Завтра нас здесь не будет. Но до тех пор — я зарываюсь носом в разлохмаченные кудри и обнимаю покрепче. Его пальцы впутываются в мои. Запрокинув голову, Чанбин подставляет довольную растянутую улыбку. Я целую аккуратную ямочку. На сосуде моей умеренности неисправные прорехи, и оттуда высыпается целый ворох сумбурных поцелуев. Сморщив переносицу, Чанбин посмеивается. Мое безопасное место не унывает. Значит, все хорошо. Ну так где я соврал? Ложь затаилась в самом начале. Правды не три — ее нет и не было. Я живу в высотке из слоновой кости. В оштукатуренных побелкой стенах, увешанных рисунками и нотными гаммами. Наша квартира — уютное гнездо, обустроенное совместными усилиями. Чанбин дарит внутренний комфорт — я отражаю его вовне. Привычка поощряется. Я иллюстратор. Я посетил тысячи миров и могу сотворить еще больше. Не за бесплатно, конечно: семейный бюджет сам себя не пополнит. А, да! Хрусталики луны поблескивают на кольце. Том самом, что подкашивает колени, вводит в помешательство и напрочь выбивает дух. Это произошло со мной, хоть я и паковал его в коробочку. Чанбин же сначала уточнил, уверен ли я, а потом гордо распушился и сказал «да». Вечно ему надо дважды повторять. Он по-прежнему может починить даже безнадежно сломанное. Чанбин — спасительный маяк во тьме для тех, кто слышит его музыку. В новом агентстве неограненный талант оценили по достоинству. Он счастлив в творчестве, и счастлив со мной. Ревности, лающей на коротком поводке, не удается переспорить. Распрыскав парфюм в спальне, я укладываюсь боком на кровати, кокетливо обнажив бедро в надежде, что Чанбин обомлеет, как викторианский мужчина от вида женской лодыжки, и накинется на меня, позабыв обо всем. К сожалению, этот дикарский вариант поведения — скорее мой. Воспитанный муж с порога чует неладное. — Джинни, что-то сгорело? Попытка отвлечь терпит крах. Я не успел как следует проветрить кухню. Мастер-класс по соблазнению закругляется в махровый рулет из халата и одеяла, оправдывающегося моим голосом. Мясо было идеальным до того, как морковь стала камнем преткновения. Она опять все испортила. — Давай тогда закажем. Я заинтересованно высовываю нос и получаю по нему поцелуем. Он такой молодец. Еще одно поражение перед духовкой окончательно разгромило бы меня как личность. — Ты ведь уже закончил. Хватит драматизировать. Ни в коем случае. Лучше преувеличить, чем дать посредственности шанс. Нарисованные миры — лишь декорации моей истории. Может, она была бы скучной без лжи. А может, нет. И это еще не конец. Я живу в клетке из слоновой кости. Мои ребра — бледно-желтая решетка, постоянно обернутая теплыми руками Чанбина. В бескрайнем бумажном пространстве нет ничего, кроме нас. А ничего больше и не нужно. Потому что, сидя напротив, я знаю, что он поймет все, включая молчание. Он искренне обрадуется достижениям, простит ошибки и прямо укажет на оплошности, что я не углядел сам. Я часто блуждаю по воздушным тропам, позабыв о реальности, но он всегда держит меня за руку. И не имеет значения, куда приведет дорога, ведь я иду рядом с ним. Сердце Чанбина я храню так же бережно, как он — мое. Есть такое чувство, что я нужен, вне зависимости от настроения, внешнего вида и отношения к себе. Даже склеенная из осколков вещь может стать незаменимой. Кто-то назовет стыки и царапины любимым узором. Кто-то сочтет улыбку особенной. Это чувство — настоящее, и разбить его невозможно. Оно придает сил, которые я без остатка трачу на то, чтобы защитить кролика от любых угроз по пути. — О, курьер! Мой дом — из слоновой кости. Я умею рисовать. Бинни — единственное честное, что есть в моей истории. Так что, если хотите знать, как все было на самом деле… …просто спросите у него.