Я знаю толк в историях

В столице после войны был вечный праздник. С моего возвращения прошло много времени, но я всё ещё не могу привыкнуть. Дома меня уже давно некому было ждать. Обо мне сейчас не забывали разве что холёные политики, зовущие меня на празднества, где рассуждают о бойне, которой не видели. После третьего подобного сборища стало тошно настолько, что я перестал отвечать на приглашения. Я нашел успокоение в прогулках по трущобам до поздней ночи. Здесь всем глубоко наплевать на моё существование, а одна старая карга даже настойкой бесплатно угощает, если выпроваживаю из её бара нежеланных гостей. Последние недели мой взгляд раз в два-три дня цепляется за странную компанию. Оборванцы, настоящие дети трущоб, человек пятнадцать, сидят на полу или крышах заброшенных домов вокруг подростка, и слушают его, как заворожённые. Я видел его лишь со спины, но заметил неестественно вытянутые руки и длинные, до пояса, тонкие волосы. Про себя я называл его Питером Пеном, собравшим своих потерянных мальчишек. Каждый раз он приковывал мой взгляд на несколько часов, и я оказывался неспособным сдвинуться с места, чтобы подойти и услышать его речь, или уйти, а потому лишь наблюдал, как он повествует очередную историю, ведя руками. В эти часы я чувствовал невероятное умиротворение, и полный этого чувства даже возвращался домой раньше полуночи. Спустя пару недель после первой встречи я стал видеть их каждый день. Даже мистер Блиш, мой психотерапевт, заметил положительную динамику моего состояния. Я не стал рассказывать ему о происходящем, мне показалось, что стоит сказать хоть слово – и я никогда больше не увижу даже спину своего Питера Пена. Сегодня уже поздней ночью я шёл домой, и меня окутывали отчаяние и страх: за целый день я так и не видел Его. Но эти чувства мгновенно покинули моё сердца, когда, почти у дома, я наконец встретил их. Правда, сегодня отличалось не только временем нашей встречи. В этот раз мой Питер Пен стоял ко мне боком, на расстоянии лишь двух шагов. Я рассмотрел его потрепанную временем рубаху с длинными полами, слишком чистые для трущоб руки и чарующие фиолетовые глаза. Он начинал свой рассказ: — Это история о герое с нелёгкой судьбой. Его ещё совсем мальчишкой отправили на войну, разлучив с младшей сестрой, оставив бедную девочку в приёмной семье, а та была им как кость в горле…, - бархатный и глубокий голос захватывал мой разум всё больше и больше… - На войне нет места состраданию. И воину, прошедшему столько битв, это известно лучше, чем кому-либо другому, но зачищая деревню за деревней, он лишь сожалел о тех, кого убивает и кого теряет в бою, совершая ошибку за ошибкой, даруя жертвам спасение… Он не мог этого знать. Ни о самосуде над приёмными родителями сестры, ни о спасённых моим отрядом детях другой стороны, ни об убитых нами безумцах, желавших лишь крови, ни о идиотах-командующих, чьи приказы мы не раз нарушали. Любой из фактов, что тот упоминает, мог отправить меня, и не только меня, на плаху, но страх или злость так и не зародились во мне. Я лишь заворожённо слушал пересказ своей жизни его устами. Под самый конец он повернулся и взглянул прямо в мои глаза. — Герою нет места в собственной истории. Но я знаю в этом толк. Взгляни, Герберт, - он кивнул в сторону уже уснувших, прижавшихся друг к другу детей. - Их историям нужен герой, в них для тебя есть место. А для твоей я могу создать вечное спокойствие. Я судорожно кивнул, не отрывая глаз от него. На его лице расползлась лисья улыбка.