again.

снова в баре пусто. пять минут до закрытия, и люди потихоньку рассасываются, расставаясь с деньгами и унося с собой чувство хоть какого-то присутствия. галлагер болезненно щурится, хватается за голову и, уходя в подсобку, в последний раз окидывает холодное и равнодушно-пустое место, что некогда было отдушиной, взглядом. криво усмехается. «она не придет, завязывай уже» — сам себе твердит устало. хрипло смеется. нечего ждать того, что уже никогда не случится. нечего надеяться на то, что попрал сам по своей же глупости. и все же, маленький осколок надежды теплится глубоко внутри, когда он, накинув кожанку, замирает у входных дверей с ключом в руках. может, все же не все еще потеряно? холодные пальцы ведут по металлу в заторможенной задумчивости, пока он не может решить, так ли готов уйти прямо сейчас. так ли стоил его собственный эгоизм того, во что это превращается сейчас? действительно ли он настолько не хотел видеть ее глаза, полные боли, когда шёл на эту глупость? пик абсурда изживает сам себя. он учит других не жалеть о содеянном и жить дальше, а сам застыл на том треклятом вечере и не способен сдвинуться с мёртвой точки. и откуда вообще столь сильная и столь жалкая привязанность? как побитая шавка, что жмется к ноге пнувшего ее человека. хотя, в этой ситуации, скорее, он попеременно сначала живодер, а потом та самая побитая собака, и сердечно раскаивается в каждом своем слове, действии, жесте. он не останавливается, когда старый друг кивает ему и пытается поговорить, не притормаживает, когда нос к носу встречается с коллегой, напрочь игнорирует сообщения начальства, когда едет домой мимо тех самых кварталов, где когда-то бывал каждое утро. время близится к заре, и ему бы в пору вернуться домой и отоспаться, забываясь, но он глушит двигатель у одного из подъездов однотипных домов, выходит и садится на лавочку, открывая бутылку какой-то паршивой водки с лаймовым ароматизатором. делает пару быстрых и коротких глотков. «так ты пиздецки похож или на сталкера, или на алкоголика. или на сталкера, у которого проблемы с алкоголем, я пока не определилась.» — высвечивается на экране лежащего рядом телефона, а после галлагер задирает голову, пытаясь высмотреть знакомое окно, но качает головой и отворачивается тут же, даже не зацепив взглядом знакомый силуэт. «сам притащился к моеиу дому и бухаешь под порогом и сам же не хочешь посмотреть мне в глаза?» он вновь бросает беглый взгляд на экран и, схватив телефон задубевшими пальцами, торопливо вбивает: «сейчас уеду». сообщение отмечается прочитанным сразу же, он выдерживает еще пару минут напряжённой тишины, лишенной даже естественного городского шума. или у него заложило уши? кажется, не заложило, потому что он отлично слышит, как в паре сантиметров от его головы пролетает плед и с глухим стуком падает на асфальт, а после поверх пледа приземляется уже пластиковый контейнер с чем-то, что в темноте разглядеть не выходит. что-то съедобное? зачем? что происходит? он поднимает пустой взгляд вверх и на знакомом до боли третьем этаже мелькает когда-то родная макушка. он тоскливо улыбается, когда вновь прикладывается к бутылке, но не пишет ничего. его телефон тоже молчит. эта напряжённая тишина сохраняется до тех пор, пока не отворяется подъездная дверь и из нее не выглядывает виновница его душевных терзаний. он широко ухмыляется и откидывается спиной на спинку лавочки, глядя с неопределенным вызовом точно в ее глаза. она равнодушно хмыкает и, подняв то, что бросила вниз, подходит к припаркованной в паре метров от лавочки машине, открывает ее и по-хозяйски валится на сиденье, укутывая не спрятанные одеждой колени пледом, открывает контейнер и молча с абсолютно постным выражением лица начинает есть, не сводя с галлагера глаз. — и что это за театр одного актера? — его голос охрип от долгого молчания, а пальцы все так же дико мерзнут, не позволяя разжать хватку на горлышке бутылки. — ты приперся и сидишь под моим подъездом непонятно с какой целью. я контролирую, чтобы ты не натворил глупостей у меня дома. — для этого обязательно давить на больную мозоль и вести себя так, будто нас все еще что-то связывает? — ну, ты же приехал сюда. тоже повел себя так, будто у тебя есть хоть одна объективная причина тут находиться, — очередной кусочек сыра исчезает из контейнера, а внутри, где-то под желудком, разливается не тепло от съеденной пищи, а тревожный липкий холод, полный страха и беспокойства. — законодательно не запрещено, так в чем вопрос? галлагер смотрит пустыми, ледяными глазами, улыбаясь так устало, что невольно становится жаль. внутри все сжимается на секунду, но это проходит так же быстро, как и появилось, не вызывая ничего, кроме чувства, что она однозначно что-то упускает из виду. а сообщать ей о том, что именно она упускает, никто почему-то не спешит. чувство неосведомленности оказывается еще неприятнее, чем тревога от его присутствия. хочется сбежать, но она не может. не скажет же, что ее нахождение тут — не более чем идиотское стечение обстоятельств, ведь она один черт поругалась с семьей и не могла больше находиться в одной с ними квартире? не скажет, что предпочтет его общество истерикам матери и холодному осуждению во взгляде отца? ей двадцать четыре, а она в своей жизни добилась примерно ничего, и драгоценная семья никогда не упустит возможности надавить на эту больную мозоль? не скажет, что мать, разочарованная в ней как в самостоятельной единице, пытается подложить ее под мужика втрое старше? конечно, не скажет. никогда не скажет, потому что знает, как среагирует галлагер. тоже взрослый мужик, но когда-то важный ей взрослый мужик. не чужой, а любимый и желанный. и еще лучше она знает, что сидит тут не только потому что нет выбора, но моментами зудящее чувство внутри подкидывает мысль, что лучше бы она сейчас лежала в одной постели со старым дедом, чем смотрела, как когда-то близкий ей человек молча бухает под ее подъездом с настолько несчастным видом, насколько это вообще можно вообразить. но нет, почему-то это не выглядит жалко или глупо — почему-то в этом видится странное доверие. они друг другу больше никто, но он позволяет ей видеть его таким. таким потерянным и отчаявшимся. и не давит этим, нет. не пишет, не привлекает ее внимание. просто сидит, как будто ее тут вовсе нет. возможно, ей даже становится жаль, что все так случилось. что она не захотела услышать его после — когда он наконец попытался объясниться с ней. что она не обращала внимание на то, насколько искренними были его извинения. но не настолько жаль, чтобы дать ему ещё один шанс, а сам он, кажется, этого шанса не ждет вовсе. только пустуми глазами сверлит густую темноту, медленно разбавляющуюся тусклым заревом. таким же тусклым, как и он сам. — как же херово ты выглядишь, — она холодно посмеивается и прикладывается виском к спинке сиденья, глядя на мужчину перед ней все теми же пронзительными глазами, а он так же, как она, к диалогу не рвется, только медленно переводит взгляд на нее, а после поднимается. сжимая в руках бутылку, подходит к машине с другой стороны, открывает дверь и садится на штурманское место, вытягивая ноги, открывает бардачок. в бардачке все так, как было во время их отношений. ее блески для губ и духи не тронуты, пачка салфеток не сдвинулась с места, резинка для волос все так же лежит поверх документов, пока вторая покоится на рычаге от коробки переключения передач. он ведёт себя так, будто ничего не поменялось, и только хватает маленькую бордовую коробчонку, которую тут же вкладывает в ее руки, когда она оборачивается и тоже садится не полубоком, а прямо, как и он сам. отворачивается и делает очередной медленный глоток. сколько бы он ни выпил, она знает: он отлично владеет собой. не в его правилах напиваться до беспамятства, как бы плохо ему ни было. и он, в отличие от многих других, знает свою норму гораздо лучше. к сожалению. потому что возможно, ей бы действительно хотелось, чтобы он сейчас напился и сам все рассказал. возможно, ей действительно хотелось, чтобы он потерял власть над собой и обнял ее прямо сейчас. возможно. возможно, ей бы хотелось снова поехать к нему, как раньше, и провести остаток ночи и утро за разговорами и уснуть к полудню. но он этого не сделает, а она слишком сомневается в себе. — помнишь, ты хотел объясниться? — наконец, глухой и поникший полушепот прорезает тишину. галлагер криво усмехается в ответ. — помню. а ты созрела услышать? — возможно, да. им в любом случае предстоит долгий диалог. галлагер пускается в рассказ с самого начала. как с ним связалась ее мать, как настаивала на разрыве отношений и денежной компенсации, ведь иначе она пойдёт в полицию. как он мягко отказывал женщине, стараясь не нагрубить, и объяснял ситуацию, слушая ее истерики по ту сторону экрана. как прозвучала оглушительная новость «у нее уже есть супруг, которого нашли для нее мы, а ты, неотесанный колхозный чурбан, ей не партия». и после — ее избегание, попытки прятать глаза, встречи, что были все реже. он не маленький, все понял, тем более она ведь девчонка совсем, сильно моложе него самого, ей наверняка будет все тяжелее сделать этот шаг, а если он будет наседать, то будет крайним мудаком. не то чтобы он не ведет себя как мудак сейчас, сидя с ней в одной машине и не замечая, как она оказывается в его объятиях под мурчащий, рокочущий голос. не то чтобы он не вел себя как мудак, когда на ее глазах целовал другую, чтобы она быстрее к нему остыла, сменив любовь на ненависть. было ли ему больно и мерзко от себя? о, пожалуй, порядочно. но ему не двенадцать, чтобы петь деферамбы, преследовать и стоять на коленях, умоляя о прощении. он предложил диалог единожды, получил отказ и смирился с идеей, что похерил все сам, но сейчас, вновь перебирая ее локоны, слыша запах вишнёвых духов и закуривая очередную сигарету, выходило не чувствовать себя так паршиво. рассказ шел сам собой, честно, открыто, естественно и просто. ему эта правда мало чего стоила, он не чувствовал, что должен солгать или выгородить себя. казалось, ниже ему просто некуда упасть в ее глазах. а она смотрела пустым взглядом на окна собственной квартиры, видя, как в светящемся окне то и дело мелькает худощавая фигура женщины, чуть не испоганившей ей всю жизнь. как эта фигура замирает у окна, заметив машину, заметив ее в этой машине, а после срывается с места. она уже разочарованно вздыхает, но не сдвигается ни на сантиметр, зная, что это не имеет никакого смысла. как и их встреча сейчас. как и эти объятия, как запах алкоголя и табака, как-то, насколько отчаянно она бессознательно жмется ближе, пока по стеклу ее двери стучит узкая ухоженная ладонь, а крик доносится будто сквозь толщу воды. — подожди секунду, — галлагер устало улыбается, отстраняет девушку от себя и, отомкнув свою дверь, молча выходит наружу из машины, чтобы, подойдя к неистовавшей женщине, мягко схватить ее за руку, мешая дальше тарабанить и истошно вопить. а дальше все подобно замедленной съемке. то, как галлагер спокойно улыбается, равнодушным и пронизывающим взглядом сверля женщину. то, как она заносит ладонь и отвешивает звонкую пощечину, затем ещё одну, еще. а галлагер просто молча наблюдает и слегка улыбается, пока его щеки неумолимо алеют и тотчас же распухают. «действительно думаете, что это остановит меня от желания быть с ней? или думаете, что, побив меня, внушите ей желание быть со стариком? а если я все же подниму руку в ответ? здесь достаточно камер, чтобы это сошло за самооборону,» — его голос настолько холодный и спокойный, что ее мать, глядя снизу вверх полными ужаса глазами, поджимает губы и резко отступает назад, когда галлагер делает шаг за ней. а у сидящей в машине лишь хохот нервный рвется. она заливается смехом, наблюдая за этой до боли идиотской картиной, и чувствует, как в груди тоскливо сжимается сердце. она пыталась доказать ему и себе, что больше не любит. заявляла об этом, когда он пытался поговорить, не выдержав гнета собственной лжи, и смотрела, как вечерами он останавливался у ее двора и, не выходя, просто сидел около получаса неподвижно, смотря не в сторону дома, а в пустоту. она знала наверняка: он не следил за ней. никогда не стал бы. он просто по привычке ехал знакомым маршрутом, а потом не мог понять, зачем здесь оказался. это было видно по его растерянности. он просто сходил с ума в одиночестве, не проживая, а существуя каждый свой день, пока она, лелея в груди ненависть к нему за предательство, отрывалась на полную катушку, периодически попадая к нему в бар с партнерами на один раз. просто чтобы позлить. она видела, с какой болью он смотрел на нее, и упивалась этим, свято уверенная, что поступает однозначно верно. но сейчас он терпел истерику ее матери, отвечая ей настолько сдержанно и уважительно, насколько мог в этой ситуации, и бросал косые взгляды на нее, сидящую в машине и уплетающую сыр за обе щеки. и улыбался, понимая, насколько же сильно он привязался. настолько, что попрал свои моральные принципы. настолько, что возвращался вновь и вновь т не мог отпустить это три проклятых месяца. но сейчас она сидит там. она улыбается ему. и он готов стерпеть что угодно, если эти ее холодные глаза будут смотреть на него вечно.