Могли все письма ложью быть?

Наполеон Бонапарт не терпел прикосновений к своему лицу и коже. Но сам жутчайше любил касаться. О, Александр знал об этом не понаслышке. Тонкие крепкие пальцы касаться любили, касаться жаждали, касались везде и всюду, оставляя пламеющие следы на теле, что сохранит их жар навсегда. Следы Наполеоновской любви. Любовь его, эта любовь не была подобна той, о которой грезили великие поэты-романтики, которую восхвалял Пушкин и лелеял в сонетах своих непревзойденный Шекспир, наполеонова любовь была иной. Она была обжигающа, горда, своенравна. Она хотела обладать, владеть, подчинять, забирая тебя всего до последней капли и без малейшего остатка, высасывала силы, пока не сжигала наконец в прах, через который властитель мира лишь переступал и продолжал свой путь. Но было ли всё так и для Александра? Ярко-красные розы у перинной постели и галстук из французского шелка, обрамляющий царственную шею, пахнущий ароматом Корсики, касания-касания-касания - губами, руками, оболочками и душами, пылающими изнутри. Эти две волшебные души - одна, холодна как лёд, но очаровывает мягкой в нежности своей улыбкой, другая - сжигает всё на пути своём пламенем войны и ни дождь, ни град ей не помеха. Наполеон был поистине олицетворённым главой своей армии. Грозный, крепкий, горячий. Этот человек мог воспылать от малейшей искры, хоть и научился с опытом эти порывы сдерживать. Он привык влиять, убивать, менять, забирать. Но что же, если каждый из этих глаголов в корне противоречил Александру? Александр был мил, снисходителен и добр на первый взгляд, в душе же - лишь на веки затихшая вьюга. Шторм давно растаял, а корабль, несчастный, именуемый царским сердцем, замерзает в льдом покрытой зимней гавани. И вот уже утих ветер, и лишь пара снежинок иногда проносится мимо мачты и позолоченного капитанского мостика, в остальном же - это лишь бесконечная белая пелена, морозная вечность, что простирается на мили вокруг. Если бы кто-то возжелал ощутить прикосновением или хотя взглянуть на сердце Александра, он бы погрузился в эту мерзлоту, которая довела бы его до полной, беспощадной в безгранности своей, опустошённости. Этой горечи от его холода не выдержала и жена. Отношения их оставались такими же холодными и блеклыми, как бескрайняя ледяная пустыня в душе царя. Но с Бонапартом всё было иначе. Он был до той степени горяч, что, кажется, даже ледяная душенька царя русского не смогла не ощутить, не смогла частью своей не оттаять к этому великолепному темпераментному сердцу. И позволить себя коснуться императорским ладоням тоже дал. Сам же Наполеон от прикосновения к своим рукам Александра из раза в раз вздрагивал, пылая обжигающим румянцем. Ведь самой чувствительной точкой его тела, безусловно, являлись руки. Ладонь Наполеона была меньше Александровой, небольшая, шершавая - знала много оружия и принесла много горя, смешанного с солдатской кровью. Тот своими руками гордился. Поэтому часто подтрунивал царя по поводу его всегда идеально чистых, ничем не запачканных белых перчаток, потому что этими руками Александр никогда и никого не убивал. Однако это правдой было потому, что царь был убежден, что суть политики, которую они оба вели по-своему, не в том, чтобы покрасоваться перед людьми физической властью и силой, а в том, чтобы уметь пожертвовать одной фигурой во время боя, когда итогом станет победа в войне. В случае Александра этой фигурой оказалось достоинство. Столь ли это большая жертва, когда тебя всего-навсего касаются обжигающе горячие уста, в то время как твоя страна спит спокойно? И всё же, несмотря на пылающее огнём разрушительным сердце, Наполеон умел быть до одури нежен. Когда касался губ своими в нелепом поцелуе за углом "Господи, нас же любой может увидеть здесь.." - "а я хочу вас поцеловать, всё равно". Наполеон в такие моменты выглядел до того уязвимо, в своём неумеренном желании нежных касаний, что царь диву давался: тот ли это человек, что час назад строгим, почти кровожадным тоном заставлял перед собой трепетать опытных генералов? Об этом думал периодами Александр, но знал ли он, как сам выглядел со стороны, когда дело касалось его "врага"? Напряжённо выглядывая в толпе солдат и свиты невысокую крепкую фигуру, понимал ли, как губы, чуть дрогнув, расплываются моментально в улыбке? Конечно понимал. Ведь, в отличае от императора французов, чьи жестокие речи были искренни, желание касаться - ярким и внезапным, порывы - вырывающимися из горящего разрушительным пламенем сердца, для Александра всё это был лишь очередной спектакль. А милая улыбка - одно из тех многих движений, которые дают его внешности и манерам весьма успешно играть на его стороне и помогают заключать выгодные союзы и решать политические вопросы до того, как они станут неразрешимой проблемой. Однако разве всё правда так просто и в этот раз? Разве не вызывал властитель французского света в душе Александра и иные, более яркие, более глубокие чувства? Разве трескалась гордость его лишь под касаниями чужими, а не в объятьях собственных мыслей изнывала медленной мукой, ведь он, царь всероссийский, Александр 1, кажется, возжелал мужчину? Правда ли он отвечал на возлюбленные наполеоновские письма только по причине желания угодить французскому императору, который хотел получать эти записки с нежностью, упакованной в конверт из тончайшей чешской бумаги или делал это потому, что сам желал их посылать? Сам желал чувствовать призрачные касания листков, на которых сгорало в разрушительном пламени столько горечи и страсти, что русский царь не мог не любоваться резкими завитками пылкого почерка, которым были вычерчены буквы с заключённой в них горящей, нескончаемой нежностью. Смог ли Александр уловить тот момент, когда перестал эти письма сжигать после прочтения, вместо этого преданно собирая листки в шуфлядку стола рабочего кабинета, с ключом от которой он никогда не расставался, когда начал ждать каждый новый конверт с отупляющим придыханием, а получив, прятаться в покоях, закрывая шторы и двери, зажигая свечу, лишь бы никто не заметил, не увидел, не узнал. Он как вор, крадущий мимолетом ту щепетельную нежность, которой никогда и ни к кому не ощущал сам и которой оттого никак не мог надышаться. Когда же всё стало именно так?