Часть 1
8 октября 2024 г., 15:49
— Эй, — Гвейн легонько тронул Дейрона за колено, до этого понаблюдав за ним, так сладко сопящим, не сразу решился потревожить. — Я пошел. А ты тут сиди.
Хотя будить племянника он откладывал не только из-за прелестного вида того или из сочувствия — потому что Дейрон был недавно с самолета. Гвейну требовалось некоторое время, чтобы собраться с силами, как бы он себя ни убеждал, что набрался их лет десять назад, наконец похоронив все ожидания и отпустив обиды.
— Почему с тобой нельзя? — сонно промурлыкал Дейрон, разлепляя глаза и хмурясь.
— Твой дед — человек специфичный, — начал Гвейн издалека. Там же решил и закончить. — Лучше я один. — Он хлопнул племянника по плечу, то ли подбадривая, то ли тормоша. Потому что было непонятно: он еще не проснулся или правда приуныл от такой новости. — Но если понадобится тяжелая артиллерия, я тебе свисну.
— Ладно, — ему мягко ответили, как всегда, покорно, когда дело касалось непринципиальных вещей, и одно из многочисленных беспокойств покинуло растревоженный разум.
Дейрон снова прикрыл глаза и припал щекой к креслу, а Гвейн вышел из машины. И двинулся через дорогу, а затем по тропинке на обширном придомовом пространстве, прямо к кирпичному ограждению. Высотой где-то с половины его роста, с просветами с деревянной решеткой. И в этом был весь он. Отто Хайтауэр крепкие стены возводил между собой и людьми, даже самыми близкими, но как будто бы наполовину, чтобы быть в курсе, чтобы контролировать. И чтобы никогда не быть обвиненным в безучастности, ведь это больно ударяло по его эго.
Правда, уже без надобности было оставаться в курсе — дача их стояла в богами забытой деревушке, с тремя улицами и двумя домами, на сегодняшний день пригодными для жизни. По детским воспоминаниям и членам семьи разыскать ее было непросто. А такому «отшельнику по обстоятельствам», удобным только ему, лишь за радость — оставаться ненайденным. Спасибо, что не в бункере закрылся.
Сколько аффирмаций ни читай — а сердце все равно кольнуло, едва он потянул за ручку литой калитки и ступил на дорожку из цветных камней, сбитых от времени и дождя, потому что ходили по ним не так много. С определенного времени.
Гвейн прошел дальше, между пышных малиновых кустов. Остальные кустарники, что росли в отдалении от дорожки, стояли заброшенными, и в глубине некогда богатого сада уныло шатались иссохшими ветками голые деревья. Мама очень любила малину, вдруг промелькнуло у Гвейна в голове. Оказывается, спустя время не так просто позабыть такие важные мелочи, даже когда забыт голос, даже когда лицо…
Гвейна внутренне перетряхнуло, когда осознал, что пятно, отмеченное боковым зрением, двинулось. Такого испуга он никак не предвидел, направляясь уверенным шагом через палисадник во двор. Но отца в доме он бы не застал, тот сидел в конце небольшой аллеи, высаженной параллельно забору. Прятался в тени навеса из виноградных лоз, примыкающего к старому сараю.
Там они с Алисент прятались друг от друга во время игры. И иногда — насколько он помнил, только иногда — от отца. Он скорее был ледяным айсбергом, чем беснующейся бурей, даже когда гневился, но от этого холода также требовалось укрытие. В углу темной и затхлой постройки всегда было спокойно.
С невозмутимым видом Гвейн чуть вернулся назад и свернул влево. И неосознанно задышал реже.
— Как день? — буднично спросил Гвейн, чтобы подчеркнуть, насколько не буднично было то, что происходило. Но не прибегая к язвительному тону, — не лучшее начало разговора все-таки.
— Полчаса назад был отличным.
Полчаса. Значит, отец находился снаружи, когда Гвейн припарковался на другой стороне дороги, у оврага, и все видел. Знал, что Гвейн сидел в машине столько времени и собирался с мыслями. И продолжал умиротворенно собирать малину. Как учтиво с его стороны, тут не прикопаешься.
Спустя долгое время непривычно было видеть не столько самого отца, сколько его именно такого. Окруженного мисками с ягодой и с рядом бубнящим радиоприемником, сидящего на табурете за рассохшимся столом, который в саду был оставлен доживать свой век давно и нарочно. Когда как привычный его образ сопровождался заваленным книгами и тетрадями дорогим лакированным столом, оформленным богатой фурнитурой костюмом и строгим взгляд из-под узких очков.
Хотя сопровождающие его теперь атрибуты опытного огородника не умаляли строгости взгляда и выражения, пышущего презрением ко всем, кто хоть чуть менее компетентнее его в чем угодно. И Гвейн всегда был плох в чем угодно для него. Как студент, как сын, как мужчина.
И умудрялся же как-то оценивать, будучи за тысячи километров от него, пока он рос, учился, матерел.
— Помешал? Я старался, — вяло ухмыльнулся Гвейн.
Старик продолжал молчать, сосредоточенно перебирая ягоду, периодически щурясь. Гвейн, конечно, приглашения не ждал, да и садиться было некуда. Он остался у другой стороны стола, касаясь пальцами столешницы, словно бы придерживался, чтобы не упасть (или не убежать). Слабый ветерок заколыхал его свободно сидящую рубашку.
И словно бы этот несуществующий звук привлек внимание отца: он поднял голову, окинул взглядом открытую гвейнову грудь, на которой блестело несколько подвесок, и с тем же нарочитым безразличием снова принялся за малину.
— Чего приехал? — удивительно, но отец собрался с мыслями быстрее него.
— Проверить. Живой ли.
— Ты меня с кем-то перепутал, я не при смерти.
Значит, он прекрасно был осведомлен обо всем, что происходило. Надежды на то, что в глуши не ловила связь и их сообщения не доходили, уродливо разбились о ту самую цветную каменную дорожку. Как и вера в наличие у отца хотя бы зачатка такого абстрактно-философского органа как сердце.
Ну я и дурак же он. Радиоприемник тут ловил прекрасно, Гвейн только сейчас понял, что слушал все это время его мерное бурчание. Естественно, отец видел их сообщения, наверное, даже проверил голосовую почту. И отреагировал ровно никак.
— Хороший урожай?
— Не жалуюсь.
— Остальное-то подзапустил, — он и не из мести даже решил упрекнуть отца в неидеальности, а так, чтобы разговор довести до нужной темы, а не прикончить беседу прямо сейчас и не уйти с позором в машину, потому что старик был и остался непробиваемым. Или правым во всем, как он сам это называл.
— Сад запустить — не жизнь. — И вроде как его голос тоже звучал без злобы, но это потому что Гвейн привык к этому, слышать одну лишь критику. Странным был бы как раз ласковый тон или сглаживающий его собственную поддевку ответ.
— Но сад ты почему-то не бросил.
— А вас с Алисент спасать уже поздно.
Когда тебя всерьез сравнивают с садом и не в плюс тебе, это вызывает какую-то истерично-смешливую эмоцию, опять-таки из привычки к подобному. Но хуже прочего было прочувствовать, с каким пренебрежением он произнес имя сестры. Его любимицы. Которая делала в жизни ровно то, что он ей советовал — точнее будет сказать, приказывал — и оказалась там, где была, из-за него. А Отто Хайтауэр все равно остался недовольным. Что уж говорить про Гвейна, которого вообще забросили, и он был волен делать в принципе что угодно. Тут угодить и шанса не было.
— Ты бы хоть попытался, — сдержанно ответил Гвейн. — Или трубку взял для начала.
— Чтобы что? Слушать ваши причитания? Ее исповедь?
— Нет, просто выслушать. Утешить и поддержать. Что-то вроде того, что родители делают. Слыхал?
— Поддержка вам моя не поможет. Не моральная точно.
— А, так ты боялся, что мы денег попросим? У Алисент их достаточно, чтобы обеспечить Эйгону палату в лучшей клинике и импортные лекарства.
О, конечно, он отдавал себе отчёт, что это звучало как очередная попытка доказать отцу, что и без его тотального вмешательства в ее жизнь, сестра смогла многого достичь. Что ее самостоятельное решение после смерти мужа вложить сбережения в тур-бизнес действительно принесло результаты.
Грустная правда состояла в том, в первую очередь доказывать это надо было ей самой. А отцу все увещевания давно были безразличны.
— И что, интересно, она рассчитывает услышать? Какая она хорошая мать и что не виновата в том, что ее сыновья сели пьяными за руль и разбились? Так, что один теперь при смерти. — Пока Гвейн сдерживался изо всех сил, чтобы не гаркнуть на него, Отто поспешил забить гвоздь в крышку своего гроба небрежно вполголоса кинув: — Твоя сестра никогда не умела справляться.
— Да потому что ей нужна была поддержка, а не только указания! — В этот раз тон выдал Гвейна с потрохами. Отец коротко взглянул на него, обозначая недовольство. Но Гвейну было плевать. Он давно уже не восьмилетний мальчишка, которого отчитывают за чрезмерную эмоциональность, — и это в период, когда он переживал смерть самой дорогой ему женщины. — Ты себе растил послушную игрушку, а когда она научилась пререкаться, решил выбросить? Да даже если она тебе повиновалась, ты оставлял ее одну. Ей требовалась хоть какая-то помощь во время беременности. И после. С Эйгоном, с Хелейной, с Эйм…
По его заинтересованному, намешанному с брезгливостью взгляду за забор, Гвейн понял, что Дейрон вышел из машины. Вот так коротко изучив его издалека, Отто лишь хмыкнул и вернулся к своему занятию. Гвейн повернулся тоже, чтобы точно убедиться, что это сейчас родной дед так посмотрел на своего внука. На его чудесного племянника. Да, Дейрон стоял у машины, облокотившись одной рукой о крышу и опустив глаза в пол.
— Смотрю, ты себе тоже вырастил собачку, — то ли и правда в голосе отца прежде никогда не слышалось такой неприкрытой желчи, то ли все, что касалось Дейрона, Гвейн умножал на десять, но внутри все вскипело от этой фразы.
— Ты меня с тобой сравниваешь?
С тем собой, который ошибся. И который глубине в душе знал это. Потому что в ином случае со своей грандиозной личностью отец бы его даже рядом не посадил за обеденным столом.
— Нет, не подумал бы даже. Просто повторяю, что твоя сестра — неумелая мать.
— Как ты — отец.
— Отцам необязательно быть идеальными. Матерям — да. И Алери прекрасно справлялась. А Алисент сдала своего ребенка тебе на воспитание и не одумалась спустя столько лет.
Его почти прикончило упоминание матери, его идеальной матери, которая отдала бы всю себя им с Алисент и сделала бы их самыми счастливыми детьми, если бы только осталась жива. Которая всегда вставала стеной между ним и жестокими словами отца. Это упоминание от человека, который и пальцем не пошевелил, чтоб хотя бы в первые месяцы после ее смерти не дать им забыть тепло ее объятий и ласковых слов. Человека, который требовал, почти ничего не вкладывая.
Гвейн выдохнул неслышно, продолжительно, отпуская эмоции. В конце концов, он готовился, он знал, что так будет, он привык к таким выпадам отца. Это вся его жизнь. Так к чему эмоции, которые расценят только как слабость? Если даже его рубашка, судя по взгляду, приравнивала Гвейна для отца ко второму сорту.
— Она не справлялась без твоей помощи, без присутствия рядом родителя. И без поддержки мудня, под которого ты ее подложил.
— Я никого не подкладывал…
— Утешай себя! — Отец никак не среагировал на его повышенный тон, и Гвейн, понаблюдав с мгновение за этой невозмутимостью, едва сдержался, чтобы не закатить глаза. Эту привычку он оставил в пубертате. — Пока твой дружок носился со своей дочерью от первого брака, Алисент делала все возможное для детей. И когда уже стала взрослой женщиной, решила, что Дейрону в Олдтауне будет лучше. Там другие возможности, другой уровень образования. И как ты вообще можешь обвинять ее, когда меня вырастили Ормунд и Хоберт?
Отец многозначительно качнул головой, словно уворачиваясь от мухи, словно у Гвейна сейчас не вырвалось то, что он давно оставил в прошлом — эту боль маленького мальчика, покинутого одновременно и матерью, и отцом, и сестрой.
Уже болело не так сильно, точнее, болело совсем не так. Со своей личной травмой он давно справился, иначе бы не смог жить дальше, иначе бы не смог достойно воспитать Дейрона. Полюбить бы не сумел, не приняв такого себя. Теперь в груди просто поднималось общечеловеческое негодование и злость на подобных ему родителей, теперь болело за других детей. Естественно, одной из его целей стало не позволить Дейрону хоть один день в жизни почувствовать себя таким же ненужным.
А дни бывали разные. Не всегда — как в наивных ранних фантазиях Гвейна, но по итогу они вроде бы справились.
— Я не вижу ничего неправильного. Я делал то, что должен был. Для вашего блага. — Так в свои слова не верил ни один пророк античности. — И вы все это спустили в унитаз.
Гвейн все-таки позволил себе по-детски закатить глаза, чтобы не сделать чего-то похуже, по-взрослому. На что он точно теперь имел право. Он молчал до тех пор, пока Отто не соизволил обратить на него внимание. Колючий насмешливый взор столкнулся с ироничным взглядом Гвейна.
— Там твоим стараниям и место.
После последнего скрипа калитки, в спину прилетела самая добрая репликах отца за весь разговор и самая ласковая из возможных:
— Если Хелейне нужно отдохнуть, подышать чистым воздухом, пусть приезжает. Она мне не отвечает...
Всколыхнувшаяся от растревоженных воспоминаний буря в груди уже начинала утихать. Но ей неизбежно грозило свирепствовать периодически. Потому что потерянных лет не вернуть, желаемых моментов не создать, а навязанных убеждений о себе не забыть, пусть больше, к счастью, не нужно было в них верить. Доля обиды останется напоминанием на выжженом месте навсегда. Оно порастет цветами, но те будут плестись поверх, никогда не рождаясь из мертвой почвы.
Взгляд Гвейна сначала скользнул по багровеющим ягодами зеленым кустам, а потом выцепил под одним из них шевеление. То была их старая кошка, Тесса, которая давно потерялась в лентах фотокарточек из прошлого. Где она была все это время, он не знал, но сразу вспомнил, где — в последний раз для него. Одним чудесным летом, с водными пистолетами, падениями на влажную землю под ногами, с живой мамой, с благоухающими абрикосовыми деревьями. И где-то там их пушистый член семьи развалился все под тем же кустом, изнывая от жары.
Все еще не поднимая взгляда, он проговорил:
— Единственный человек, на которого тебе не плевать, плевать хотел на тебя? — Слишком вымотала его встреча, чтобы полномерно позлорадствовать. — У Хелейны был выкидыш, ей не до твоей малины сейчас.
Кажется, впервые за долгие годы на каменном лице ко всему готового отца Гвейн в реальном времени увидел, как пошли трещины. Брови скорбно изломались. И в глазах влажных заискрилась тоска по чему-то важному и покинувшему его.
С силой хлопнув дверью, Гвейн вжался в кресло, уперевшись в колени и выпрямив руки. И постарался выровнять пошатнувшееся душевное равновесие.
Чужая рука, мягко коснувшаяся сжатого до бела кулака, оказала мощный терапевтический эффект. Как и всегда. И Гвейн быстро выдохнул весь огонь в груди, ссутулил плечи и сел нормально. И, когда лицо перестало перекашивать от злости, повернулся на племянника.
Обменялись взглядами, понимающими, красноречивыми, сочувствующими один другому, и тронулись с места. Гвейн бы и хотел запретить племяннику эмоционально поддерживать себя, взрослого мужчину, но раз уж он взял его с собой на встречу к своему кошмару… Поздно было что-то менять в их доверительных отношениях ради редких случаев, когда он не сдерживался.
Ехали они молча, за что Гвейн был безмерно благодарен. С Дейроном у него сформировался такой уровень понимания, что иногда вполушутку проскальзывали опасения о том, как тяжело будет формировать подобную связь со спутницей или спутником жизни. Теперь сказанные отцом слова о выращенной собачке когтистыми лапами цепко ухватились за его несчастную тушку, — слабую и немощную после сегодня. Совсем как в детстве: снова с отцом наедине, без защиты мамы.
Нет, нет, этот яд он в себя не будет впитывать.
Просто Дейрон был очень добрым. Сочувствующим и любящим. И его личность формировалась под присмотром всей Олдтаунской части семьи, не только Гвейна. Влияние оказали и двоюродные дедушки с их прекрасными женами и даже люди города, — народ тут был особенный, как и нравы. По крайней мере, получше тех, что наличествовали в восхваляемой столице. У Гвейна несомненно болело сердце за Эйгона и Эймонда, за Хелейну еще больше, но сложно было переоценить роль обстановки Королевской Гавани в произошедшем и цинично не подумать «Что и требовалось доказать».
Да и сама сестра, разумеется, не была воплощением идеала: стать им сложно, когда становишься матерью так рано. Ты — маленькая девочка, оставшаяся без материнского тепла, и еще ничего не смыслишь в простой детской жизни, а тебя уже готовят к реалиям взрослого мира, с ранних лет пытаются выдрессировать образец покорной и любящей женщины и матери.
По итогу оба они выросли без любви, так что Гвейн, несомненно, отказался бы от такого внимания отца. И, если бы пришлось повторить, остался бы в Олдтауне и прожил там свою собственную жизнь, а не продиктованную родителем, словно с самого рождения недовольным тобой.
Пробежавшись взглядом по салону и схватив телефон и ключи, Гвейн безотчетно выдохнул, скинул оставшееся напряжение, готовясь к новому, и собирался выходить. Но заметил отсутствие движения рядом с собой. Дейрон замер — как впал в ступор, вперил взгляд в бардачок перед коленями.
— Дейрон. Что такое? И давай без «ничего». Мы же договаривались: спалился — объясняешь.
— Ты этому правилу не подчиняешься, — буркнул он в ответ. Ну, по крайней мере отмер и уже не производил впечатление севшего в гробу покойника. — У тебя вечно муха в глаза попала, если красные.
— Так! — со смешком возмутился Гвейн, хлестко шлепнув его пальцами по плечу. — Я тебе потом все объяснял, не придумывай. Колись. — Он немного подумал, пока Дейрон опять коченел от охвативших его чувств, откинул мысль, что он просто-напросто боится больниц, и спросил: — Передумал поступать?
— Нет! — Он аж повернулся, возмущенный. Но тут же смягчился и поник. — Но могу передумать.
— По причине?
Это оросило напряженный разум благодатным облегчением. Он только рад был, что из всех в их семье у Дейрона были самые маленькие во вселенском масштабе проблемы, пусть для него самого они представлялись куда сложнее. Выбор будущей профессии, который сейчас казался единственным, что дадут в жизни — кто не проходил через это? Гвейн ему, конечно, не стал делиться с ним страшным взрослым откровением о том, что по профессии можно и не работать. Или еще раз десять сменить род деятельности. Чтоб не растерял ни амбиций, ни дисциплины.
— Вдруг я ей не понравлюсь?
Шутка на ум пришла до стыдного быстро.
— Что ты такое говоришь? — он и краем глаза заметил надутые губы племянника, который узнал этот тон. — Ты ей давно не нравишься. Поэтому мне тебя и отдала.
Обычно ему не требовалось много времени, чтоб развеять мрачные мысли племянника. С какого-то возраста Дейрон даже сам начал приходить к нему, Гвейн не мог нарадоваться. Робко стучал костяшками пальцев в дверь, входил и, не отвлекая Гвейна от чтения при вредном свете настольной лампы, садился где-нибудь и ожидал, пока его выслушают. Теперь же Дейрон подозрительно долго сжимал губы и хмурился. А он в целом хмурился редко: если главное Олдтаунское солнышко тускнело, это означало, что произошло что-то поистине страшное.
Но этому солнышку стало свойственно много надумывать по мере приближения встречи с матерью. Даже вступительные в колледж, из-за которых он подзадержался в Олдтауне, его так не взволновали. Прежде смурной его вид Гвейн связал с тем, что характер поездки и не предполагал большого воодушевления: он ведь летел повидаться с покалеченным братом и матерью, днюющей и ночующей у постели того.
— Я не смогу ее поддержать...
Славной чертой характера Дейрона был его ответственный подход к любому делу, за которое брался. И если Дейрон тревожился и обращал к Гвейну взор в поисках ответов, то делал это катастрофически серьезно тоже. Гвейну от этого взгляда сделалось не по себе. Потому что показалось, что впервые за многие годы он был бессилен изменить его.
— Стоп, давай по порядку, — Гвейн пихнул руку Дейрона, прижатую к бедру как на клей. Тот чуть расслабился и, смущенный, подтянул ее к животу. — Как связано поступление, твоя мама и поддержка?
— Мама же… что-то ожидает от меня. Строит планы. Определенные планы, о которых я знаю наверняка. Она мечтает, чтобы я поступил на госслужащего. И тут я со своим музыкальным колледжем. Я могу ей не понравится… таким.
— Во-первых, ты не товар, — он начал мягко, но развернулся в кресле резко, припав плечом к кожаной обивке. — И если твоя мама подзабыла, мы ей напомним. Ты вырос таким собой, каким должен, и если кого-то не устраивает, то пусть катится в Пекло. Но Алисент мы помягче скажем, ты уж не сдавай меня. — Дейрона впервые никак не взбодрил всегда такой отрезвляющий игривый тон Гвейна. Он его годами вырабатывал — как и все те заверения, какими делился, выбивал и у себя в сознании. — Да и «мечтает» — слишком громкое слово. Она всего лишь накинула варианты прибыльных профессий... И мечтает только о твоем благополучии. Ты ей просто расскажи, что тебе музыка нравится, и она обязательно поймет. Тебе же нравится музыка?
Глупый вопрос, но Гвейну нужно было еще раз услышать подтверждение. Потому что владеющий фортепиано, немного гитарой и лютней Дейрон еще ничего сам собой не подтверждал: кто знает, кому этот прелестный ребенок хотел еще угодить.
— Нравится. Но иногда я думаю, в чем смысл быть собой, если ты такой никому не нужен?
Гвейн, не стесняясь, состряпал свою самую осуждающую физиономию. Карикатурную, разумеется.
— Ты сам понял, какой бред сказал?
— Да, — тут же признался Дейрон. — Я знаю, знаю. Просто иногда размышляю. Когда очень страшно становится. Знаешь, когда кажется, что ты никем не будешь понят, когда…
— Я понимаю, — он тут же остановил Дейрона, который собирался подобрать как можно больше синонимов.
Чтоб его точно поняли.
Это могло бы даже обидеть, ведь Гвейн считал себя тем человеком для племянника, кто всегда понимал его лучше прочих. Да и на личном опыте знал, о чем толковал подросток, напуганный грядущей взрослой жизнью, ответственностью и риском никогда не встретить тех, с кем эти все тяготы можно разделить.
Правда, Дейрон пока не понимал, что если не все, то подростки в их семье — проходили через одно и то же. Ведь из поколения в поколения нездоровые механизмы не искореняются по велению природы, только прочнеют. К сожалению, Алисента традицию продолжила, а у Гвейна дети пока не предвидятся. Но он сделал все, что мог, в воспитании Дейрона, так что была надежа, что у него родятся и вырастут преисполненные потомки.
Дейрон с сомнением позволил Гвейну сжать его руку. Он убедился по утихающему урагану в глазах, что племянник не воспринял это как затыкание его рта, только как прекращение потока бессмысленных надумываний.
— Как я смогу подобрать нужные слова? Утешить?
— Ты мой светлый человечек, — по-доброму усмехнулся Гвейн. — Просто скажи, что думаешь. Что хочешь. Ты не обязан становится ее главным утешителем, Алисент разберется сама. Это взрослые должны вас утешать, не наоборот.
В раннем вынужденном взрослении есть свои плюсы, но нормальности этому они не добавляют. Эйгону и Эймонду не повезло с отцом, им пришлось стать опорой для их матери, — травмирующая связь. А по другую сторону монеты находился Дейрон с абсолютным незнанием, как вообще строить с ней общение. Но хотя бы, Гвейн верил, племянник проживал опыт соответственно возрасту. Скоро его ожидал новый этап, с ним и придет все остальное.
— Ладно, — буркнул. Он иногда сердился на очевидные вещи, произнесенные им, которые сам знал, потому что всю жизнь слушал. И ведь Гвейн не затыкался. Чтобы Дейрон не смел забывать.
У Гвейна завибрировал телефон, и он, развернув на секунду экран к Дейрону, продемонстрировал, что звонила не Алисент — чтобы сказать, что отказывается от него заочно из-за выбора учебного заведения. А то переволнуется, и до входа в госпиталь они так и не дойдут.
— Давай, пошли. — Он мягко скомандовал и, выходя из машины, откликнулся на приветствие в трубке.
Развернувшись, он не увидел на другой стороне племянника и понял, что придется чуть подсобить. Продолжая слушать восклицания кузена, который сопровождал Дейрона при перелете, Гвейн обошел машину, открыл дверь и краем глаза наблюдал, как Дейрон нехотя сначала спустил ногу на порог, а потом наконец вылез.
— А я тебя говорил. Только не истери, — негромко протестовал он. — Мартин, открой мейстер-карты и будет тебе счастье.
И вдруг Дейрон ступил шаг и припал к его груди, лбом прижавшись к месту у ключицы. Еще совсем недавно его крошечный племянник утыкался ему в живот и, рыдая, слюнявил ткань одежды. Гвейн не растерялся, хотя и думать забыл, что там бубнел в трубке Мартин, потянулся к его спине и погладил.
Гладил до тех пор, пока не почувствовал, что Дейрон перестал хвататься за него, как за спасательный круг. Как за единственного человека в мире, который его примет. Потому что это уж точно было неправдой.
Сам Гвейн, может, и мечтал стать для кого-то центром мира, но это давно прошло. Солнце ведь бесспорно сияет на своем месте, но сколь много упускает, выбрав такую позицию. Целые галактики со всей их красотой. Гвейн бы лучше предпочел быть свободолюбивой кометой или каким-нибудь невзрачным астероидом, чего и Дейрону желал.
— Ну, если ты даже с ними заблудился… — продолжил он, грея Дейрона в своих объятиях. — Живым до квартиры доберешься — я тебе медальку выдам. — Он на миг мелькнувшую улыбку спрятал в кудрявой макушке Дейрона, а затем ткнул в нее подбородком, побуждая племянника к началу пути. — Все, мы пошли. Пока.
При первой встрече — она произошла на несколько дней раньше прилета Дейрона, и произошла прямо в палате, — Гвейн только и мог, что удержать за пальцы несчастную, побледневшую и осунувшуюся сестру. Этот жест был всем, что он пока мог ей дать. Да и она не была готова взять больше. Слишком много лет в разлуке: между ними разрослась огромная пропасть, и горе не являлось чудом, внезапно истончившийся мост через нее укреплявшим.
Но если только начать, мосты строились очень быстро.
В этот раз Алисент вскинулась, завидев его в проходе, подошла и сама приобняла одной рукой; и скорее выражала благодарность за очередной визит, чем то, что соскучилась. Гвейн ответил ей пока тоже вполсилы, одной рукой прижав к себе.
И совсем скоро тихое дыхание ее и вовсе замерло. Судя по прозвучавшим шлепкам сандалий, Дейрон показался в проходе.
— Он сегодня пошевелил пальцами, — коротко кинула она с мимолетной улыбкой, но в остальном лицо Алисент было напряженным, губы подрагивали. Она смотрела на Гвейна, но мыслями уже была далеко, в коридоре, разговаривала с сыном, которого впервые видела в этом его возрасте и, наверное, силилась разглядеть хоть какие-то знакомые черты повзрослевшего ребенка. — Все будет хорошо, — полувопросительно произнесла она.
Гвейн подтвердил для нее, для Эйгона, для Дейрона и даже для себя и заблудившегося Мартина:
— Все будет хорошо.
Алисент увела Дейрона, а взамен, будто опасалась оставлять Гвейна с Эйгоном наедине, подослала его. Кристона Коля. По крайней мере, так это выглядело. Оскорбленный Гвейн, конечно, виду не подал, оставшись сидеть на месте сестры, у самой кровати племянника, и почти хищно наблюдая за тем, как приближался ее дружок.
Он уже видел достаточно, чтобы не относиться к нему со стандартной любезностью, какую все воспитанные люди имели на такой случай. Потому что ничего стандартного не было в их мимолетных взглядах и касаниях, — ровно таких же, если подумать, как и у него с Алисент при первой встрече. Да только Гвейн сразу разницу уловил.
— Спишь с моей сестрой?
— Ты думаешь, сейчас время выяснять отношения? — терпеливо отвечал Коль, сосредоточенный на израненном лице спящего в шуме аппаратов Эйгона. Но почему-то не сдержался и все-таки добавил: — В первую очередь она Алисент Хайтауэр, а не твоя сестра.
— Еще Таргариен.
Намек о том, что вторая половина постели после кончины ее мужа не успела остыть — хотя успела уже давно, — Кристон понял правильно. Правда, ничуть не смутился. Или хорошо скрыл.
Гвейн поднялся, чтобы приблизиться к Кристону, стоявшему с другой стороны больничной койки, а тот не стал дожидаться и вышел из-за нее, сделал шаг вперед и воззрился на Гвейна так спокойно и бесстрашно, что он на секунду не узнал в нем того, кого всегда видел.
Гвейну не была свойственна вспыльчивость, но, видимо, его выдержка проводила черту на разговорах с отцом и… тем бесячим не-приятелем, который подкатывал к его младшей сестре.
— Я вижу, ты осмелел, — не растерялся Гвейн от того, что не растерялся Кристон.
— Говорят, задирам нужно смотреть прямо в глаза, — бесцветно произнес тот.
Это внезапно осадило Гвейна. Такое ненавязчивое обвинение, несмотря на то, что они оба знали, Гвейн не был буллером. Воспитанный в строгости, пока отец еще напрямую занимался его воспитанием, он был отрешенным и замкнутым, с легким налетом снобизма на лице и в жестах, — это его единственный грех. К школьным группкам ради защиты или одобрения никогда не примыкал, держался особняком и ходил с «надменной рожей». И сам себе был защитой и достойной компанией. Пока не поступил в военную школу.
Там он и встретил Коля. Тот не был ни типичной жертвой, ни лидером, всегда где-то посередине и обязательно на крайне выгодных условиях. Ему повезло уродиться с привлекательной внешностью, и люди прощали ему за это его фальш, хоть и не верили до конца. Особенно дети, которые тонко чувствуют, когда кто-то строит из себя невесть что. И Кристон строил; едва чувствовал безопасность и покровительство, едва становился частью какой-то группы, сразу перенимал их привычки, манеру речи и образцы для подражания. И клуб юных натуралистов не был в этом списке.
Так он и проходил до выпуска весь из себя важный, смелый — во втором ряду шестерок, обаятельный и почти невозмутимый. А дома по вечерам, надо полагать, рыдал в подушку от своей никчемности. Гвейн таких наизусть знал. И щелкал по лбу саркастичными замечаниями, кинутыми как бы между делом, в нужный момент идеальной тишины. Или же гомона, — он тогда плавно перетекал во всеобщий смех, потому что голос у Гвейна был поставлен на славу.
Так Гвейн утешался, потому что раздражающую физиономию выносил с трудом, еще хуже — эту философию праведности, которая якобы крыла все дурное в тебе. Ведь на любой свой дерьмовый поступок или косяк можно было придумать лживую мотивацию, которая все терпела и все переносила, и даже истинно уверовать в нее (очень уж отца напоминало).
Это удалось разглядеть в нем позже, потому что на учебе не приходилось как-то беседовать за чаем. Но с какого-то момента дядя Хоберт, по совместительству их учитель военной истории, зачастил приглашать Коля к ним домой, делая вид, что Гвейну Кристон приходился, как минимум, приятелем. Дядя дураком не был, все разговоры в стенах школы слушал в три уха, но явно не терял надежды приятелями их сделать.
Они постоянно неосознанно соревновались, а учителя только рады были позлорадствовать и считали своим святым долгом ставить их в пару по проекту или в одну команду на учебных матчах. Можно было простодушно подумать, что они не замечали искрящего между ними воздуха, но никого простодушного в преподавательском составе не числилось. Такая вот стратегия взращивания в будущих солдатах смирения и покорности. У особо извращенных — стимулирование посредством конкуренции.
После школы, они разбежались по разным вузам (встречались разве что на тех же соревнованиях между их учебными заведениями), а Гвейн по-прежнему так и воспринимал черноволосого юношу, который физически, конечно, давно стал мужчиной. Но эта объективная истина не встраивалась никак в картину мира Гвейна, который делил с ним многие годы один душ, один стадион, одни кабинеты и дежурства, видел его во многих состояниях. В том числе и в состоянии прилипалы с девственными слюнями, летящими во все стороны при виде его сестры.
Он ошивался возле Алисент в каждый ее приезд на лето. Гвейн с отвращением старшего брата и усталостью сокурсника взирал на это жалкое зрелище. С ревностью обделенного сиблинга — тоже, потому что Алисент не отвергала ухаживаний и частенько пропадала в его компании. Может быть, неприязнь к Колю не была целиком обоснованной. Может быть, где-то Гвейн попросту завидовал тому, что тот все-таки смог уехать из Олдтауна. И даже оказался ближе к его семье, чем когда-либо мог он сам.
Выходит, Гвейн такой же лицемер, за святой войной прятавший свою злобу?
Да и то, что Коль всегда знал, к какой команде примкнуть, чтобы остаться на плаву — просто способ выживания. Понятия о чести и чистоте помыслов не особенно что-то привнесли в жизнь Гвейна. Он перехватил эти мысли в раннем детстве от отца. И где теперь отец? Сколько чести в том, что он отвергает собственную семью? Возможно, позже принципы его тоже поменялись, Гвейна уже рядом с ним не было. Наверняка поменялись. И, кто знает, вдруг Кристон Коль сейчас был образцом того наследника, о котором мечтал Отто Хайтауэр.
— Ты в кой-то веки выбрался из Олдтауна, чтобы поучить всех жизни, как твой отец?
Достаточно, не стоит переигрывать, подумалось Гвейну в момент предсмертной агонии его гордости, когда он и так уже давно понял, что это было лишним. И Коль метко подметил: он многое перенял от отца, даже несмотря на многолетнюю разлуку. Гвейн этого не боялся, он к этому готовился, чтобы осознание в один прекрасный день не подкосило так сильно.
— Если ты попросишь, я даже сделаю это бесплатно, — лениво огрызнулся Гвейн и вернулся на стул. Стал поглядывать на Кристона уже украдкой.
— Это в сущности ничего не изменит, — отвечал он, осматривая Эйгона от отекшего лица до кончика гипса на ноге. Подушечками пальцев касаясь бездвижной руки.
Что-то в его глазах беспрестанно тлело, не желая погаснуть, и как будто доставляло бесконечную боль. Что-то в нем сломалось. Выглядел он — как вчера из депрессии выполз, если вообще выполз. Такого Кристона Гвейн не помнил. И язык больше не поднимался раздувать свору из-за его неугодного тут присутствия.
— Предотвратит хотя бы, — все еще язвил, и казалось, что они говорят о разных вещах, но обреченности в голосе Кристона хватило бы на все.
— Вряд ли. — Все еще неясно было, о них с Алисент он ведет речь или о его племянниках. — Это закладывается в детстве, если не с момента рождения. — Кристон поправил халат на плече. — И как бы ты ни старался… с рельсов не сойти. — Еще раз вернулся к лицу Эйгона, поправил выбившийся из-под повязки белый локон. — Можно только отсрочить.
Еще сказал бы, что на руке вся судьба пишется. Неужели Криспи подался в хироманты?
Если бы они были рыцарями в каком-нибудь псевдосредневековом романе, Гвейн бы вздохнул в тон своему собеседнику и констатировал: «Довольно мрачная философия». Но в их времени философия не имела такого фундаментального значения; важны были только поступки и последствия, с ответственности за которые так просто, как в Средние века, не слезешь.
И да, если абстрактным размышлениям предаваться, так и выходило, что грядущего не избежать. Но верить, что его вид наверняка известен — это уже за гранью адекватного мышления. И если эту заразу не лечить, то физиономия грозилась превратиться в унылое скорбное полотно, как у Кристона Коля.
Гвейн скорее руку себе отгрызет, чем поверит, что в этой руке нет никакой власти, хотя бы касательно его собственной судьбы.
И либо Гвейн выставит этого философа за дверь, потому что он явно был убежден в худшем облике того самого грядущего, а значит, незачем ему вообще находиться у постели пытающегося выкарабкаться Эйгона, либо любезно заведет беседу на другую тему.
— Ну, раз ты такой всезнайка, расскажи, что случилось. — Любезно не совсем вышло, но уже неплохо. — Потому что Алисент молчит. А я думаю, что заслуживаю…
— Потому что сама не знает, — мягко перебил Коль. — Эймонд нам не говорит. Телефон он больше не берет, наверное, пьет где-нибудь.
Гвейн глянул на Кристона выжидающе, пока тот не исправится, но на него даже не думали поднять глаза. Тогда он возразил вслух:
— Эймонд не пьет.
— Запил, — оспорил Коль. И сразу исправился: — Стал выпивать.
— Так они пьяными за руль сели? — Такой развязки Гвейн никак не ожидал. Нет, он знал о проблемах с алкоголем у старшего племянника, но если с ним был Эймонд — это девяносто процентов к успеху. Эйгону не грозило потеряться, уснуть в луже собственной рвоты и уж точно не быть арестованным за вождение в нетрезвом виде.
Не грозило разбиться.
Кристон лишь запоздало пожал плечами под строгим взором Гвейна и удержал позицию неосуждающего родителя даже в выражении лица. Возможно, сейчас действительно неподходящее время для выяснения того, кто с кем спит и кто в чем виноват, только эта пассивная позиция — даже когда они одни в палате, выбесила Гвейна. Как родителя. Он бы и сам не сумел накинуться на Дейрона в моменте, если бы тот, не дай боги, пострадал. Но Кристон выглядел как человек, который и позже не собирался выражать никакого протеста такому безалаберному поведению.
И с каких пор Эймонду так просто сходит с рук проступок и избегание ответа за него? Проступок, который довел его брата до больничной койки. Алисент, ясное дело, было не до второго сына, пока первый при смерти, но чем занимался Коль? Раз уж взял на себя роль папаши…
— Эймонд не сел бы, он чистоплюй и зануда, — объяснил свое неверие Гвейн, и Кристон окинул его хмурым взглядом. Пусть он не совсем верно подобрал слова, но в сути был прав.
— Эйгон устроил Эймонда к себе в бар.
— И?
— Они стали чаще проводить время вместе.
— Я понял, к чему ты клонишь. Но… Да с чего Эймонду становиться алкашом? Он всегда презирал спиртное.
— Он не смог поступить в авиационную школу, — траурно начал Кристон. — Мечтал летать.
— Это с каких пор Эймонд мечтает летать?
Гвейн осознал, как мерзко звучал его скепсис, после раздраженного:
— Слушай… — Кристон наконец позволил себе прищур уставших глаз, хоть какие-то признаки живой мимики подал. — Тебя тут не было. Лет с 13 и мечтал. И я это знаю наверняка, он мне лично говорил. Но из-за глаза не взяли.
Гвейну и правда следовало заткнуться. Он мог бы по памяти прямо сейчас выдать все увлечения Дейрона с десяти до пятнадцати лет, помимо основного — музыки. И это знание в сравнении дало ему понять, что о других племянниках он ни черта не знал.
— Он злился на Визериса. Никогда не мог уделить достаточно внимания. И в тот раз его рядом не было. Если бы вовремя оказали первую помощь, зрение бы восстановилось без последствий. — Непонятно, что из этого являлось чужими словами, а что мыслями Кристона. Для него это по жизни, конечно, являлось нормой, но в этот раз Гвейну было важно разобраться. Коль тихо закончил: — Но Алисент тогда не водила.
— Это Эймонд тебе рассказал?
— Да.
Тут уж одного взгляда на этого выдумщика явно не хватило, так что Гвейн скривил губы в истеричной улыбке.
— Ты врешь, Коль. Эймонд ни с кем не откровенничает.
Он не откровенничает даже с матерью! Алисент жаловалась ему по этому поводу.
— Значит, мне повезло. — Кто бы мог подумать, что человек, которому открыли душу, может выглядеть так подавленно. Видимо, никакого чувства особенности не присутствовало, это лишь еще одна тяжелая ноша.
Вполне возможно, внутри Эймонда, всегда такого правильно сдержанного и привыкшего получать похвалу за то, что не доставляет проблем, не осталось места, пришлось скинуть хоть часть тягостных дум. В конце концов, этот его двенадцатилетний племянник почти не издавал звуков, даже когда получил травму глаза.
Но неужели Кристон стал Эймонду настолько близким?
С другой стороны, кому еще можно было поплакаться? Безрассудному брату или вечно витающей в облаках сестре? Матери, которая сразу же бледнеет от одного обращения к ней, представляя все самое худшее, постоянно занятую и в раздрае. Гвейн малодушно порадовался, что ребенок, которого ему доверили… Нет, ребенок, которого он искренне любил, мог запросто поговорить с ним. И ничто подобное не стало бы для него откровением.
— Так, значит, ты веришь, что Эймонд мог подвергнуть их обоих опасности?
— Если хочешь, можешь провести теоретическое расследование. Правды мы не узнаем. Может, они повздорили. Может… — он мотнул головой, отмахиваясь от собственных мыслей. — Не узнаем.
— Только пока Эймонд молчит, — Гвейн прозвучал угрожающе. И Кристон тут же вскинулся, словно животное, готовое защищать детеныша. Но во взгляде все еще покоилась смертельная усталость. — Хочу съездить к Хелейне, — поделился планами Гвейн. Чтобы тот не думал, что он к Эймонду намеревался ехать.
Кристон ничего не ответил, видимо, молчаливо соглашаясь, что ей помощь требуется больше. И что без Гвейна тут будет легче дышаться.
Если так и подумал, то насчет первого точно был прав. Гвейн привык быть там, где от него есть толк, чтобы не прослыть бесполезным членом общества, братом, сыном… И в его руках должна находиться хотя бы часть той силы, что влияет на мироздание и переплетения чужих судеб. Или слепая вера в это, потому что лучше так, чем «философия» Криспи Коля. Который уже Эйгону присмотрел гроб в ритуальных.
Он оглядел племянника: тот мерно дышал, впервые представ перед Гвейном таким ангельски спокойным. Ему, как и Алисент, оставалось молиться и уповать на профессионализм врачей, и если ее устраивало сидеть у кровати без сна и пищи, то это никогда не было выходом для Гвейна.
Особенно когда где-то там нуждались в его помощи.
— Мне стоит говорить что тебе точно не следует облажаться с Алисент?
— Нет, — тоном побитой собаки произнес Кристон, а затем обернулся на уходящего Гвейна и ответил с подозрительно похожей на былую во времена юности неприязнь: — Это лишнее, Хайтауэр.
В нескольких метрах от него, посреди коридора стояли Алисент и Дейрон. Она нашептывала ему что-то, едва шевеля губами, придерживала за плечо. Гвейн постарался бесшумно закрыть дверь и сделал несколько шагов навстречу, но не намеревался прерывать их.
Дейрон схватился за его силуэт, как за соломинку, и уже не отводил напряженного взгляда. Вряд ли Алисент напугала его своими словами или эмоциями — Дейрон распереживался еще задолго до их разговора. Так что ему требовалась передышка. Все-таки комфортное и непринужденное общение не формируется с ходу и с обычными людьми, а тут мать и сын, пробывшие в разлуке слишком долго. И, к сожалению, вынужденные встретиться не при самых воодушевляющих условиях.
— Он такой замечательный, — из-за подступающих слез задушено произнесла сестра, когда приблизилась. Дейрон остался позади. — Я надеюсь, я не испугала его своим видом.
И то ли о чем-то уже сожалела, то ли просто из-за общего стресса точно так же перенервничала, как и ее сын-подросток, сомневающийся в силу возраста во многих простейших вещах.
— Все прошло отлично, я уверен, — отвечал Гвейн, не в силах не посматривать ей за спину. — Оставлю его с тобой? Что думаешь?
Алисент поджала губы. Ей тоже нужна была передышка. Особенно учитывая, что все ее думы и переживания были обращены сейчас к одному ребенку. И, должно быть, еще к Эймонду, который пропадал неизвестно где. Хотя бы был цел.
— Я думаю, что больница — не самое приятное место.
— Я хочу съездить к Хелейне.
— Он может посидеть в коридоре. Но зачем… — Тусклая, вымученная улыбка, которая после разговора с сыном, возможно, имела крупицу правды, спа́ла. Алисент посмотрела на Гвейна с мольбою во влажных глазах, схватила за предплечья, сжала бережно. Он все понял по полутонам. — Я не могу пока. Не могу.
— Отвезу его в отцовскую квартиру. Если он захочет, — он уточнил с нажимом. — Я спрошу.
— Хорошо… — Она осеклась и сглотнула подступающий ком. — Хорошо, что он рос с тобой. — С горестным взглядом покосилась на дверь палаты; крылья носа трепетали, губы дрожали. Она пыталась не разрыдаться. — Иронично, что так на тебя похож.
— Алисент, он и на тебя похож, не забывай. Ты его мать.
— Мать из меня никудышная.
Гвейн и не думал, что его мысли о повинности столицы в происшествии предоставится шанс озвучить. На ум вовремя пришло, что это прозвучит совершенно дико и неубедительно.
— Они сами в ответе за свои поступки. Вот очнется один засранец, найдется второй, и мы им устроим уроки воспитания.
— Ответственность во всех их несчастьях — на мне, — выдохнула она и тут же расправила плечи. Гвейн принял это за вежливое «Не смей»: сестра не хотела слышать опровержений, как и продолжать эту тему.
Если ей нужно было повариться в своей вине, Гвейн не мог ей в этом отказать.
Алисент коротко припала к его плечу лбом, благодаря, а затем тут же скользнула в сторону и скрылась за дверью. Гвейн выдохнул и неспешным шагом направился к Дейрону. Тот сидел на скамье, склонив голову и перебирая завязки на шортах.
— Ну что, смурф? Как дела? — позвал Гвейн, смотря сверху вниз и ожидая, когда на него поднимут глаза. Но этого не случилось.
— Нормально, — только и буркнули в ответ.
— Я поеду…
И в момент голова была вскинута, и пара полных мольбы глаз — таких же ясных и красивых, как у его сестры — уставились на него.
— Я с тобой.
— Не хочешь побыть с мамой? — Дейрон, молчаливый, замотал головой, и тут же встал, возвещая о своей готовности. Потому что да, сидел он на скамье в образе утомившегося после долгого пути старца, что не впечатляло. — Тогда давай отвезу домой.
— Нет, я с тобой хочу.
— Тебе не понравится.
— Ты про мою сестру, что ли? — Его крайне резко осудили за такое странное выражение. — И я племянников хотел увидеть.
— Ты смотри, какой у нас тут важный дядя нарисовался, — попытался отшутиться Гвейн и заодно отговорить Дейрона. — Близнецы у тети Сэм.
— Хелейна дома одна? — возмутился Дейрон, и Гвейн даже как-то растерялся. А затем и сам понял, что с ней нет ни того, кто поддержит, ни того, кто предотвратит. Алисент говорила, что Хелейне стало лучше после курса лекарств, но как тут быть уверенным в таком деле? — Почему с ней никто не остался?
Может быть, было бы лучше, если бы она отвечала отцу. Как ни противна эта мысль, рядом с ним она находилась бы под присмотром. И не угрожала сама себе. И, кто знает, дыша тем самым пресловутым чистым воздухом и гуляя по саду вместо каменной коробки, ей бы стало гораздо лучше и значительно быстрее.
— Дейрон, давай останешься с мамой? Эйгон может прийти в себя, — такой себе аргумент. С братом они виделись — и не раз, гораздо чаще, чем с матерью. Или дедом.
— Мне здесь плохо. — Тоску по отсутствию давящих больничных стен Гвейн прочувствовал, самому уже не терпелось выйти на воздух. — И мне нужно увидеть Хелейну. — Теперь, когда он знал, что сестра его находилась наедине с собой, это «нужно» звучало поистине отчаянно.
Поначалу всякое случалось. Летала посуда. И хлопали двери. И в лицо плевались неласковыми словами. Они все пережили и научились; Гвейн им обоим привил привычку открытой и здоровой конфронтации. И во всем Дейрон мог легко отстаивать свою позицию и спорить с Гвейном на равных, кроме тех ситуаций, что касались матери. Он пока верил, что на это прав у него не имелось.
Дейрон укрепил уверенность в том, что касалось его игры на инструментах, навыков в рисовании, знаний по географии и истории, привлекательности (что подтверждали любовные записки на его парте в день Святого Освика), его прав как человека, как племянника и члена семьи Хайтауэров. Что касалось Алисент (или таргариеновской части семьи) — оставалось вне этого поля.
А сегодня нужные слова нашлись. Простые и гениальные, и тут уже у Гвейна не было никаких прав препятствовать. Он хлопнул его по плечу, подгоняя.
— И как прошло? — спросил он уже в машине. — С мамой. Что сказала про колледж?
Дейрон склонил голову в бок и повел губами.
— Ничего определенного. Улыбнулась и предложила играть у Эйгона в баре, как отучусь.
Гвейн постучал пальцами по рулю, перестраиваясь.
— По-моему, неплохой результат. — И смеха ради добавил: — Еще и работу на первое время нашел.
— Но я ведь уже умею играть.
Слова прозвучали очень тихо. И Гвейн оставил это на Дейрона: разобраться, насколько важно, что мама якобы не помнит о его навыках. Подзабыла ли? Простительно ли ей это в таком состоянии? Вдруг имела в виду что-то другое? Обычно он произносил гораздо громче то, что действительно хотел обсудить. Если что, Дейрон точно даст знать.
— А ты кем хотел стать?
— Межевым рыцарем.
— Рыцарей уже не существует, — фыркнул Дейрон.
— В этом и проблема... В этом и проблема.
— Да и таким рыцарям платили ветками.
Автомобиль завернул, и тогда Гвейн пожал плечами.
— Ну, главное — это ж романтика, а не нажива. Ты вот представь. Странствующий рыцарь Гвейн Пламенный Маяк и его верный напарник, виртуозный лютнист Дейрон Отважный.
— Скорее, поэту бы пошло «Пламенный Маяк», а рыцарю… Да зачем лютнисту такое прозвище, блин?
Губы невольно растянулись в улыбке, и с них сорвался тихий смешок. Такой усердный во всех науках ученик всегда искал смысл и очень любил поспорить со смыслом неугодным, нелогичным. А Гвейн просто рад был попустословить, очень расслабляло. (Как и немного растормошить племянника.)
— И вообще, это я тут мечтательный подросток, — заметил Дейрон, карикатурно насупившись.
— Ой, ладно тебе, не жадничай.
Прихлопнувшая по животу рука была захвачена в плен холодных пальцев, получила в наказание хлопок и еще парочку легких щипков. Со стороны пассажирского сиденья наконец тоже послышался сдержанный смех.
***
— Хел, — позвал Гвейн, пропуская Дейрона вперед и захлопывая дверь. Возможно, была договоренность не закрывать ее, возможно, это значило что-то плохое. Все тревоги стаяли разом, как только Хелейна показалась в коридоре. С робкой улыбкой встречая их. С робкой улыбкой. Бледным лицом и сухими губами. Растрепанными волосами. В стареньком халате. И с испариной на лбу. Это Гвейн заметил, когда она подошла ближе. Где-то у ног, куда прежде схлынула безотчетная паника, все застыло колом. Гвейн не сразу понял, что не так в ее витиеватой походке. И едва слышном голоске при приветствии. А когда Хелейну повело достаточно, что пришлось припасть к стенке, Дейрон сообразил первым и бросился поддержать сестру. И, растерянный, ровно как и напуганный, обернулся на Гвейна. Когда Дейрон вернулся с кухни со стаканом воды, Гвейн уже усадил Хелейну на коврик у унитаза. Держать стакан ей не доверили, так что она сделала несколько глотков из рук брата и затем полезла пальцами в рот. После чего припала к ободку, цепляясь трясущимися пальцами. В ее комнате на тумбочке, не скрываясь, стояла улика и единственный свидетель преступления — полупустая банка снотворного. Гвейн, вернувшись в ванную, за спиной племянницы молча продемонстрировал Дейрону находку. Тот сидел рядом с Хелейной и поддерживал волосы, так что лишь тоскливо глянул на припавшего к косяку Гвейна и снова вернулся вниманием к ней. — Пожалуйста, не надо, — прохрипела она внезапно, когда Гвейн начал набирать номер. Неужели услышала вибрацию кнопок на клавиатуре? — Не звони, не надо. — Хел, — он присел на корточки со свободной стороны, погладил ее по спине, — тебе нужна помощь. — Я просто… хотела поспать… — Глаза ее, полные болезненного блеска, приковали его к полу. В конечностях сразу стало меньше силы, и Гвейн руку со смартфоном опустил. — Я хочу… жить. Я просто устала от бессонницы. Я не думала... «Что так выйдет». Что так вышло. Что я стала обузой. Доставила неудобства. Все это для Гвейна четко отпечаталось в непроизнесенном, прерванном позывом тошноты. Неудобный ребенок. Дейрон, Хелейна, Эймонд и Эйгон тоже, если быть честными — старались приносить, как можно меньше проблем. И очень сожалели, когда в этом яром стремлении выходило наоборот. У Эйгона выходило наоборот всегда. Эймонд в конце концов устал от этого. Хелейна, вероятно, чувствовала вину за свое горе, потому что никогда не получала столько внимания (как будто бы чужого). Дейрон переживал, что даже своим выбором профессии доставит беспокойства. Ведь его же отдали на воспитание не для того, чтобы он и оттуда умудрился разрушить чьи-то планы! После того, как они с племянником переглянулись, стало ясно, что тот безоговорочно верил сестре, но у Гвейна были все права сомневаться. Как и в выводах, сделанных Алисент. Она всегда была склонна к излишней суматошности и паникерству. И во вполне нормальном поведении Хелейны после такого стресса могла увидеть не женщину, переживающую горе, а женщину, намеревающуюся свести счеты с жизнью. Гвейн не знал Алисент достаточно, Гвейн не знал и Хелейну, и сейчас чувствовал вину, потому что не мог разобраться, за кем правда. Но хотя бы он знал Дейрона. И, даже если это нерационально, стоило поверить ему, так заботливо придерживающему сестру за плечо. Опасно доверчивым он не вырос, но сочувствующим и проницательным — да. И если что-то в голосе Хелейны нашлось, что убедило его, то оно там точно было. Слабой рукой Хелейна ухватилась за его рукав и сгорбилась, пытаясь удержаться хотя бы в сидячем положении. — Пожалуйста, не звони. И не говори маме. — Хел… Он замялся, стараясь с меньшим отчаянием смотреть на нее. И вдруг понял, насколько тяжелее все-таки быть с теми, кто нуждается в твоей помощи. На Эйгона, схожего с просто мирно спящим, который находился в надежных руках врачей и в нем не нуждался, Гвейн мог смотреть спокойно, не чувствовать, как внутри все сжимается до предела и превращается в бесформенные сгустки. С Хелейной все иначе. — Пойдем уложим тебя, — вмешался Дейрон в момент промедления, подхватывая сестру под руки. Гвейн запоздало присоединился и помог. Пока племянник укладывал Хелейну, он как можно тише обыскал полочки и тумбочки на предмет наличия опасных предметов или медикаментов. И ко времени окончания Хелейна уже тихо сопела, а Дейрон поглаживал сестру, полулежа рядом. Это было его место, но не Гвейна. Дверь за ним осталась полуприкрытой — на всякий случай, — преломляя в коридор тонкую линию теплого света лампы. С племянниками он взаимодействовал, к его стыду, слишком мало, все внимание и время посвятив лишь одному из них. Остальная часть семьи всегда казалась слишком далекой, сколько бы раз на каникулы ни приезжала. И в такие моменты, ощущалась та неизмеримая пропасть между ними, разверзнувшаяся в день, когда отец с сестрой уехали. Он размышлял, что между Алисент и ее детьми пропасть была не меньше, потому что она никогда не опасалась ее образования, ведь находилась рядом. В итоге Эйгон в коме, Эймонд пристрастился к выпивке и подверг их жизни угрозе, а Хелейна, по ее мнению, нуждается в помощи психиатра, когда как ей требуется поддержка и хоть какой-то присмотр. Алисент действительно не справлялась, потому что разорваться на всех — дело едва осуществимое. Пока докуривал вторую сигарету, в голове крутились только сожаления, что взял их с собой. Купил, потому что знал, что могут пригодиться, ну и, само собой, пригодились. Говорил же себе, что соблазн не заставит себя долго ждать. Но пошел на поводу страхов: будто без дозы никотина он не справится, впервые выйдя из своего уютного кокона под названием Олдтаун в большой мир, столицу со всеми ее горестями и беспомощными взрослыми, что выкручивались как могли. Зожник Мартин обязательно учует, что он покурил, и будет агриться на запах в квартире. Но до него найдется еще один человек, который неодобрительно покачает головой и даже треснет по рукам. Звук шагов за спиной нарастал неспешно, и, когда утих, никакого удара не последовало. Дейрон сел рядом и уставился в окно лоджии, в метре от них (Гвейну было лень выходить). И затем его рука прикоснулась, требуя отдать наполовину скуренную сигарету. Он настоял сильнее, перехватил ее двумя пальцами и подтянул. Гвейн сдался. — И спиться не дашь? — Не-а, — Дейрон затушил сигарету в самодельной пепельнице, за которую Гвейн принял блюдце в посудомойке. — Тебе еще на отчетный концерт идти. Кого мне выглядывать в зале, как в мои одиннадцать? И правда, ради этого стоило поберечь здоровье. — О чем еще вы говорили с мамой? — Она спросила про учебу. Про здоровье. Про... девочку. Интонации на последних словах позабавили Гвейна. Он не сдержался. — Не переживай, в следующий раз спросит и про мальчика. Родители быстро учатся. — А разговор с твоим отцом. С дедом... О чем он был? — Почти о том же. Только он не спрашивал, пришлось самому все это рассказать. — Тебе снова придется ходить к психологу? — Не знаю. — За ним пристально проследили, когда он полез в карман рубашки, но смягчились, увидев в руке стик жвачки. — Не знаю, стоит ли расстраиваться из-за этого всякий раз. И бежать к врачу. — Из-за «этого»? — Когда кто-то отвергает меня. Или не ценит по достоинству. — Это же важно. Для тебя. Или я не понимаю? — Я ведь как-то прожил до своих лет. Рассчитывая на себя и тех, кто был рядом. Также я знаю, что никогда, никогда не перестану искать его одобрения. Пусть даже где-то в своих воспоминаниях, в далеких снах. Даже если никогда больше не заговорю с ним. Буду искать. И ждать извинений. — Тягучей смолой ощутив свой взгляд на две тысячи ярдов и унылую физиономию, как у Кристона, Гвейн тряхнул головой. Изгиб губ принял привычную форму. — Хотя я точно знаю, что их не случится. Придется просто жить дальше. — И постоянно искать оправдания для нее, — произнес Дейрон, сильнее прижимаясь подбородком к груди. — И постоянно искать оправдания. Хорошая новость: они тоже его ищут для себя. Всю жизнь. В глубине души знают, что ошиблись. Мне думается, они несчастнее нас. Ведь себя простить намного сложнее. — А я смогу себя простить? За то, что был недостаточным. — Конечно! — весело ответил Гвейн. Нарочно сильнее положенного хлопнул племянника по спине и сразу погладил место удара. — Подожди восемнадцатилетия. И ровно к двенадцати ночи как рукой снимет. Клянусь. Дейрон поднял голову и поморщил нос, угрожающе свернув глазами. — А если нет? Превращусь в тыкву? — Ты не рыжий. В цукини максимум. Или в смурфа. — Ну хватит! Тессарион — не смурфик. Прохладный ветер, влетевший через балкон и заморосивший мурашками по коже, напомнил Гвейну о вечерах, которые они проводили вместе, греясь под одеялом. И он был тем самым ужасным родителем, позволяя заменять в такие вечера нормальный ужин чипсами. Они обычно смотрели кино с рейтингом R и клялись, что не сдадут друг друга. А раньше того возраста, когда можно делить взрослый секрет на двоих, Дейрон смотрел мультики. Обычно один, но иногда Гвейн уделял полчаса, чтобы посидеть с ним и послушать восторженные речи о его любимых персонажах. Однажды он распинался о своей любимице — дракончике из «Танцевальной лихорадки»; она была тонкой, изящной и синей, но Гвейну никогда не давалось запоминание лиц и имен. И вместо красивого длинного названия, он кликал ее смурфиком из-за цвета. А так как шестилетний Дейрон мечтал взять Тессарион замуж, вскоре это прозвище перешло к нему. Позже Дейрон выучил слово «сапфировый». Научился рисовать и передавать роскошный цвет его любимой героини на бумаге, с помощью гуаши, пастели, акварели. Гвейн этим простым процессу и результату удивлялся не меньше, ведь вся эта красота рождалась под рукой его маленького племянника. Сотворенного его сестрой человека, который, оказалось, тоже умел сотворять. И за его взрослением ему посчастливилось наблюдать вживую, стать частью самых драгоценных воспоминаний, — к ним ведь возвращаешься в любом возрасте. Плохое забывается: только шрамы тянет, а картинки — нет, размываются. Гвейн надеялся, что неприятные моменты Дейрона тоже со временем сотрутся. А он не забудет напоминать себе, что, как и их родители, живет в первый раз и едва ли что-то понимает в этой жизни даже в свои тридцать с хвостиком. Когда Дейрон вернулся на кухню с горшком в руках и застал Гвейна за сигаретой, тот раскинул руки: — Ну я докурю, что уж. — Цветы посохли, — в напряженной задумчивости сообщил он, набирая воду из-под крана. Гвейн в цветах не разбирался, но выглядели они неважно. Багровеющие листья по краям рябили зеленым, и непонятно с ходу — болезнь была красного цвета или наоборот. Он тронул листок пальцем, словно проверял на прочность. — Зараза какая-то? — Гвейн покачал головой и выпустил дым носом. Сквозь уже бледно-серую завесу на него некоторое время взирали светлые глаза. А потом Дейрон их закатил. — Дядя. Это аглаонема. У нее такой окрас. — Ты и в цветах разбираешься, — хмыкнул Гвейн, окончательно туша сигарету. — А ты как в первый раз комнатные растения видишь. — Такого не видел. — В детской много разных. Пойди, повысь насмотренность. — Может, тебе в аграрный надо было поступать, а, умник? — Вот, держи, — набрал полный пульверизатор и вручил ему. — Листья побрызгай. Я остальные принесу. Все равно убираться в комнате. Пусть тут постоят под солнцем. На солнце он намекал завтрашнее, потому что сегодня уже было поздно. Кухню затянул сизый цвет, сообщая об окончании тяжелого дня. Неудивительно, что в этой полутьме Гвейн и не смог разглядеть такие четкие, не похожие на болезнь, линии узора на листьях этой... Он профессионально не запоминал сложные названия, не относящиеся к сфере работы. Приглядевшись, он даже залюбовался таким любопытным цветком. — Эм… Мы ведь останемся пока с Хелейной? Такой вопрос удивил. — Да, конечно. — На сколько? — Пока близнецы не вернутся. Они уж приглядят за ней. Близнецам было по три года. Со стороны Дейрона не послышалось ни звука, но, предположительно, он умудрился и вздохнуть и цокнуть. — Дядя, тебе нельзя курить. Концентрация твоей иронии растет страшно. И ведь как посмотреть на эту... аглаонему, думал Гвейн, послушно приступив к опрыскиванию заброшенного растения. Зеленая она с красными пятнами или красная с зелеными и белыми прожилками? Что-то из этого лишнее? Что можно принять за заразу? Уродливые по отдельности и только вместе сплетающиеся в прекрасный узор. Ничего удивительного, что их Хелейне, глубоко чувствующей натуре, понравился этот цветок. Он не уважал выражение «Что тебя не убивает — делает сильнее», потому что по себе знал: что не убивает — травмирует на всю жизнь. Ну раз уж приключилось так с этими узорами, вкраплениями, частями тебя самого, придется научиться существовать в этом своеобразном виде.
