Не дай этому длиться вечно

      Крик постепенно переходит в визжание на одной протяжной тягучей ноте. Хриплое, так словно голосовые связки уже сорваны и больше не в силах выдерживать постоянное напряжение. Но вместе с тем такое пронзительное, как будто рядом забивают свинью.       Как-то в детстве родители повезли меня на фестиваль фермеров в Небраску. Небольшой городок на границе штата был полон предприимчивых реднеков, с гордостью демонстрирующих свои достижения в области сельского хозяйства. Начиная от тыквы размером с тележное колесо, и заканчивая кукурузой всех цветов радуги. Но вершиной всего, кульминацией праздника, что заставила всех этих жилистых суровых жителей сельской глубинки трястись от предвкушения, брызгая слюнями вперемешку с жевательным табаком, стал показательный забой кабана какой-то там призовой породы с последующим приготовлением прямо на площади и раздачей всем желающим. Так вот эта гора мяса, которая покорно шла за хозяином до места казни, визжала настолько оглушительно звонко, когда её завалили на землю и вонзили между ребер длинное тонкое лезвие, что мне пришлось закрывать уши руками, чтобы хоть как-то ослабить давление на барабанные перепонки.       Именно так сейчас и орал тот бедолага на полу. Отчаянно, с надрывом, предчувствуя свою скорую смерть, но не желая с ней смириться. Он пытался просить поначалу. Предлагал деньги, упоминал своих детей, что останутся без любящего папочки. Умолял так настойчиво, что надоел даже мне. Но очень скоро перестал. Остался только визг и слезы. Истошные всхлипывания и душераздирающие крики. И тошнотворно сладкий землистый запах его крови, что щекочет ноздри и оставляет пряный вкус на языке.       Я морщусь и сдвигаюсь ближе к холодной бетонной стене, опираясь на нее спиной и подтягивая колени к животу. Умещаю на них руки, связанные на запястьях плотной жесткой веревкой, и тихо вздыхаю, потому что из-за этих чертовых оков не могу даже толком закрыть уши, из которых наверное скоро кровь пойдет, если еще какое-то время придется слушать эти крики.       Тело на полу дергается, придавленное за шею мощной рукой, визг переходит в ультразвук, когда нож прекращает свое движение в его грудной клетке, а мужская фигура, сидящая на корточках перед жертвой, плавным грациозным движением хищника оборачивается ко мне. Карие глаза, которые должны казаться теплыми из-за медового оттенка, пронзают холодом, и я уверена, что под этой странной маской в виде черепа он ухмыляется. Услышал мой вздох, принял его за проявление страха и получает извращенное удовольствие.       Я хмыкаю и перевожу взгляд на несчастного мужика, извивающегося из последних сил под своим убийцей. Да уж, недолго тебе осталось, милый. Я конечно генетический урод, и из-за отклонений в мозгу не способна чувствовать страха, но жалость то чувствовать могу. И мне даже немного жаль этого бедного простого парня в некогда идеальном сером костюме и белой рубашке в мелкую клеточку, которые сейчас висят на нем клочьями и пропитаны кровью так, что стали почти черными. Если бы он только не орал так, что у меня стучит в висках, я бы может даже попыталась сказать ему пару слов. О бессмертной душе там, или о Боге. О том, что он будет жить вечно в сердцах детей, или какую еще там хрень принято говорить умирающим.       Убийца в маске снова поворачивается к жертве, нож скользит по ребрам, вспарывая кожу, оголяя белесые кости оттененные алым. И кто там сказал, что в организме человека три литра крови? По-моему из этого страдальца вытекло уже по крайней мере десять. Глаза небесно-голубого оттенка стекленеют, становясь почти сизыми, я вижу, как он неловко взмахивает рукой с вывернутыми, скрюченными словно сухие ветки, пальцами — некоторое время назад наш мучитель сломал их ему по одному, сначала на одной руке, потом на второй. Эта нелепая попытка оттолкнуть от себя лезвие только веселит убийцу, я вижу, как дрожат его широкие плечи, когда он издает довольный смешок, а потом с силой ударяет коленом о запястье жертвы, дробя его кости и заставляя выгнуться в агонии, а затем обмякнуть, наконец-то теряя сознание от болевого шока.       — Ммм... Скучно... — слышу я бархатный голос, который мог бы принадлежать какому-нибудь священнику, наставляющему паству на добрые дела, а не хладнокровному маньяку, убивающему людей у себя в подвале. — Не люблю скуку. Когда мне скучно, они говорят слишком громко... Голоса в моей голове...       Рукава его черной рубашки закатаны до локтей, оголяя скульптурные мышцы и покрытую татуировками кожу. И я почти любуюсь его плавным движением, когда он подносит нож к шее жертвы и перерезает ее так быстро и уверенно, словно занимался этим всю свою жизнь. Кровь хлещет из раны с булькающим утробным звуком, тело дергается в последней попытке протолкнуть хоть немного кислорода в измученные легкие, и затихает, когда жалкие остатки жизни покидают его. И прости меня, Боже, но я чувствую облегчение. Облегчение от того, что он наконец-то отмучился, и от того, что наконец-то заткнулся.       Убийца в маске запрокидывает голову вверх, я слышу его протяжный довольный вздох, полный искреннего удовлетворения, и я готова поклясться, что он сейчас улыбается. Его тело расслабляется, он поводит мощными плечами, словно разминая затекшие мышцы. Нож слегка подрагивает в его руке, когда он поднимается в полный рост и оборачивается ко мне, закинув руки за голову. Карие глаза сканируют меня, выискивая малейшие признаки страха или паники на моем лице, и я выгибаю бровь, кивая на неподвижное тело у его ног и говоря:       — Тебе тоже надоели его крики, да? Или жалко стало?       Он весело хмыкает, пиная носком тяжелого армейского ботинка вывернутую ногу жертвы с торчащими из пробитой штанины костями на месте открытого перелома. Я даже могу припомнить тот тошнотворный хруст, с которым они ломались, когда мучитель лупил по ноге молотком. Он подходит и приседает возле меня, и я возвращаю взгляд на него. Вижу, как падают капли крови с лезвия его ножа, когда он приподнимает его и прижимает к моей щеке.       — У тебя такое красивое лицо, сладкая. Было бы обидно, если бы с ним что-то... случилось, да? — его голос полон предвкушения, и это заставляет задуматься.       Лезвие немного вдавливается в щеку, я чувствую легкую боль, порез совсем крошечный, но кожу щекочет от выступившей крови, к которой я подношу связанные руки и стираю пальцем. А затем облизываю его, смакуя на языке металлический солоноватый вкус.       — Красивое... Наверное. Тебе виднее. — мой голос ровный и спокойный, как будто я только что попробовала не свою кровь, а карамельный соус на рожке мороженого, и этот псих следит за мной с веселым любопытством, переворачивая нож плашмя и ведя им по моей шее к груди, оставляя за собой красную линию.       — Как мило. Ты моя новая любимая жертва, понимаешь?       — Любимая? Звучит немного пафосно, как по мне. — лезвие раздражает кожу, вызывая что-то похожее на мурашки, что-то что могло бы быть проявлением страха у обычного человека, но не у генетического урода с болезнью Урбаха-Вите.       И я перехватываю его пальцем, чувствуя неприятное жжение, когда острый кончик прокалывает кожу. Убийца закатывает маску, обнажая губы и слизывая капельки крови с моего пальца, притянув мою руку за запястье к себе. Я вижу, как вздрагивает его кадык, когда он сглатывает и тихо стонет, закрывая глаза от удовольствия, и рвано выдыхаю, чувствуя странное покалывание в животе.       — Ты не понимаешь сути, сладость. Я имел в виду, что ты будешь моей особенной жертвой, очень ценной жертвой. — он убирает нож в сторону и наклоняется ближе ко мне. Его лицо, скрытое тканью, оказывается рядом с моим, так, что я чувствую, как пахнет от него. Опасностью... И безумием. — Я поиграю с тобой, милая...       Его губы так близко. Теплые, с каплями крови на нежной коже. Я стираю их пальцами, видя, как дрожат его ресницы от моего прикосновения, бросая тени на скулы, делая его почти уязвимым, почти человечным. И мне интересно, осталось ли в нем хоть что-то из того, что принято считать правильным и нормальным, поэтому я снова спрашиваю:       — Так что, ты убил того бедолагу, что визжал как свинья, потому что тебе надоели крики? Или тебе стало его жалко?       — И то, и другое. Бедняжка устроил настоящее шоу. — он кладет кончик ножа мне под подбородок, приподнимая мое лицо, и приближается к моим губам. Его дыхание пахнет кровью, и это заставляет мои ноздри трепетать, а его зрачки расширятся, когда он видит мою реакцию. — Но он всего лишь обычная заурядность. Один из многих… Мне больше нравится звук твоих криков, выражение твоего лица…       — Моих криков? А я еще не кричала. — чувствую холод металла на своих губах, когда он прижимает к ним нож, и улыбаюсь.       — Умная девочка… Дерзкая девочка. — он отстраняется и проводит кончиком языка по лезвию, именно там, где оно касалось моих губ, смотря на меня с предвкушающей ухмылкой. — Но не забегай вперед. Ты еще будешь кричать. Твои крики будут музыкой для моих ушей, и мне не терпится услышать это.       — Да конечно, я же не спорю. Милый убийца с комплексом бога. — меня забавляет его уверенность, возможно я бы даже смогла рассмеяться, если бы не думала, что это понравится ему еще больше.       — Ты единственная в своем роде, ты понимаешь? — он смотрит на меня с любопытством и странным восхищением, будто нашел уникальную диковинку, и теперь ему не терпится ее изучить. — Почему ты не боишься? Разве я недостаточно тебе угрожаю? Твое сердце сейчас должно биться как сумасшедшее… Твои ноги должны трястись, колени дрожать… Ты должна молить меня о пощаде…       — Не умею. — перебиваю его, устав слушать о всех тех ненужных реакциях, на которые никогда не будет способен мой бракованный организм. — Ты везучий маньяк, ты знаешь? Повезло среди тысяч жертв найти ту, которая не умеет бояться.       Он весело посмеивается, наклоняя свое лицо прямо к моему.       — Боже мой... Ну разве ты не самая милая? Думаешь, мне повезло, сладость? Наверное повезло... Забавно видеть тебя такой спокойной. Я мог бы перерезать тебе горло, а ты все равно смотрела бы на меня так безмятежно, подняв свою прелестную головку и не отводя этих колдовских изумрудных глаз. Ты смотришь прямо мне в глаза и не боишься меня...       Я хмыкаю. Не то, чтобы я хотела испытать это чувство, когда лезвие пройдется по шее, вспарывая нежную кожу и опаляя рецепторы болью. Но отсутствие страха делает это даже в какой-то степени интересным. Как новый опыт, эксперимент, за которым было бы увлекательно понаблюдать. Что бы я ощутила, когда тело отчаянно хотело бы вдохнуть воздуха, когда легкие бы горели, заставляя туловище безудержно дергаться, а руки скрести по горлу в нелепой попытке соединить разрезанные мышцы? Может быть на пороге смерти я наконец-то узнала бы, что такое страх? Или может убедилась бы, что сама жизнь не стоит страха. Убийца молчит, не мешая мне размышлять, я прикрываю глаза, наверное впервые задумываясь о том, что он такой же бракованный, как и я. И о том, что в какой-то мере я понимаю его. И если его делают сумасшедшим голоса в его голове, то мне для безумия достаточно одного моего голоса, поэтому я спрашиваю:       — Понравился мой вкус? Когда слизывал мою кровь?       — Знаешь, да. Мне это понравилось. — он улыбается и медленно подносит нож к моим губам, почти лаская их прикосновением. — Может быть, в следующий раз ты закричишь, когда я попробую тебя еще больше.       — Может быть. Просто чтобы тебя порадовать.       — Мило, что ты не воспринимаешь меня всерьез. — он усмехается. — Я мог бы убить тебя прямо сейчас, понимаешь? Я мог бы всадить нож тебе в живот и смотреть, как твои глаза тускнеют. Ты бы умерла прямо здесь, твоя кровь разлилась бы по полу, окрашивая этот скучный серый цвет в ярко-алый... Но я не собираюсь этого делать… пока. Пока они молчат.       Я склоняю голову набок. Они. Снова они. Голоса, демоны, или кого он там слышит. Забавно, что моя жизнь зависит от загадочных порождений его дефектной психики. Забавно и вместе с тем грустно, так словно я чувствую странное родство с мужчиной, который должен меня убить. Как будто мы оба испорченные детали в механизме человечества. Есть в этом определенная ирония. И я приближаю свое лицо к его, смотря в безумные глаза и говоря то, в чем я точно уверена:       — Я воспринимаю тебя всерьез. То, что я не боюсь, не значит, что я думаю, будто ты меня не убьешь. Я знаю, что не выйду отсюда живой.       Он смотрит на меня с любопытством и странным влечением.       — Значит тебя не волнует, что я тебя убью? Это так странно слышать.. Никто никогда не говорил мне этого раньше.. Все умоляли сохранить им жизнь, кричали о пощаде, пытались сражаться. И тут ты... принимаешь свою судьбу. — Он усмехается, в его глазах светятся проблески желания. Желания безумного ученого, препарирующего лягушку, побыстрее вскрыть ее и посмотреть, что же там внутри. — Почему ты меня не боишься?       — Не думаю, что хочу об этом говорить. — я хмыкаю и встряхиваю головой, не собираясь рассказывать ему о своей болезни и углубляться в медицинские термины, которые точно никак не изменят того факта, что он сумасшедший психопат, а я - его не менее сумасшедшая жертва.       Он разочарованно вздыхает, а затем снова улыбается, и я ловлю себя на мысли, что уже даже привыкла к его улыбке.       — Ой, давай, сладость. Скажи это, скажи мне. — он наклоняется ко мне еще ближе и прижимается лбом к моему, его голос, хриплый и низкий, обволакивает меня, заставляя желать большего. — Скажи мне, что отличает тебя от всех остальных? Почему ты не кричишь?       — Потому что тебе этого так хочется... — выдыхаю в его губы и тоже улыбаюсь, наполняясь странным чувством внутри, как будто это мне действительно нравится.       Эти безумные разговоры с безумным убийцей.       — Ты умеешь дразнить, сладость. Твои губы выглядят такими красивыми, когда они улыбаются. Не могу дождаться, когда увижу, как твое лицо наполнится ужасом… Чтобы увидеть, как твоя улыбка исчезает, а глаза становятся скучно-тусклыми... Я хочу этого. — он смеется и касается моего лица, его пальцы нежно ласкают щеки и скулы, а глаза смотрят прямо в мои. — Я хочу увидеть твои глаза, наполненные страхом, моя сладость.       — Как жаль... Как чертовски жаль, что мы не всегда получаем то, чего хотим...       — Ой, только не говори мне, что мне отказывают в моих желаниях? — он продолжает смеяться, его рука скользит все ближе и ближе к моему горлу, и голос становится тягучим и жестким. — Эта наша игра... это моя любимая часть… Тот момент, когда я наблюдаю, как мои жертвы понимают, что я не лгу. Когда они понимают, что через несколько секунд их жизнь закончится.       — Секунд... — мои брови изгибаются и я хмыкаю, потому что это даже обидно. — Как мило. Того придурка ты мучил часами. А я настолько тебя будоражу, что можешь выдержать только секунды?       Он придвигает кончик ножа чуть ближе к моему горлу, где тот едва касается шеи, но почти сразу убирает, заменяя холод металла теплом своих пальцев.       — Правильно, сладость. Ты моя новая любимая жертва, но я не смогу бегать вокруг тебя часами, как вокруг того маленького плаксы. Потому что ты заставляешь меня сходить с ума. Твое спокойствие, твоя улыбка, твое отсутствие страха. Это сводит меня с ума, моя милая сладость.       — Ты и так сумасшедший. — я фыркаю и вижу, как дрожат его ресницы, когда он скользит взглядом по моему лицу.       — Сумасшедший, да? — он довольно смеется, словно услышал изысканный комплимент. — О, ты не знаешь, что такое безумие. Ты узнаешь, если я перережу тебе горло. Но сейчас у меня есть вопрос к тебе. — он жестоко улыбается и наклоняет голову набок. — Что тебе нужно, чтобы закричать?       — Хм... Дай подумать. — я и правда задумываюсь, уже зная ответ, а также то, что он не удовлетворит его. — Наверное, я бы закричала, если бы ты стал резать мое тело этим замечательным ножом. Ну знаешь, чисто от боли. Но это, наверное, не совсем то, чего ты хочешь.       — Так вот что тебе нужно, чтобы закричать? Боль? Слышать, как ты плачешь в агонии, а твое горло наполняется кровью... Заманчиво... — он делает паузу. — Но ты права, сладость. Это не то, чего я хочу. Нет… Я хочу, чтобы ты закричала не из-за боли, а из-за страха, потому что ты напугана.       — Вот в этом и проблема...       Он задумывается на мгновение, как будто не может решить, как ему реагировать, но затем его глаза наполняются предвкушением и голодом.       — Мне это нравится. — он кивает, словно окончательно определившись со своим отношением ко мне. — Твое спокойствие делает тебя такой захватывающей. Ты первая, кто не молит о пощаде. Это делает тебя другой. Это делает тебя моей. Но пришло время самого интересного.       Он прижимает меня к стене, осторожно устраивая колено между моими ногами, и проводит ладонью по моей шее вниз, к ключице, спускаясь на грудь. Поднимает нож другой рукой, и я почти верю, что сейчас он вспорет им мой живот, но он лишь перерезает веревки, удерживающие мои запястья, и отбрасывает его в сторону, улыбаясь, и скользя пальцами по моей талии.       — Не сопротивляйся, сладость. Я не хочу причинять тебе боль. Ты моя.       — Это странно... — его слова выбиваются из всей выстроенной картины, сложившейся в моей голове.       Сумасшедший псих с явным раздвоением личности, бросающийся из одной крайности в другую и заставляющий меня чувствовать вещи, которые я не хочу чувствовать. И поэтому я не сопротивляюсь. Просто смотрю на него, пока он наклоняется все ниже ко мне. Его лицо находится рядом с моим так близко, что теплое дыхание опаляет мою кожу, я чувствую жар его тела, такого мощного, что кажусь себе слишком хрупкой и маленькой рядом с ним. Его губы медленно прижимаются к моей щеке, скользят вниз по шее, оставляя за собой красный след, когда он слизывает с моей кожи кровь, которую оставил его нож.       — Ты такая спокойная.. такая милая.. такая моя... — его голос настолько тихий, что мне приходится вслушиваться, борясь с мурашками, которые разлетаются по коже от его губ, и со странным возбуждением от того, что его пальцы чертят круги на моей талии, спускаясь все ниже по животу.       Хватка его рук крепкая, но вместе с тем предельно нежная, словно он и правда старается не причинить мне вреда. И мое дыхание сбивается, когда его губы целуют мои ключицы, а потом он поднимает голову вверх, и я тону в его глазах, которые горят таким темным огнем, похотью и кровожадностью, что меня начинает потряхивать.       — Странно, что ты не хочешь причинять мне боль... — выдавливаю я то, что перемешивает возбуждение внутри меня с недоумением, превращая мои эмоции в какой-то гремучий адский коктейль.       Все мои чувства зашкаливают, наверное впервые за всю мою странную жизнь, исковерканную отсутствием страха, и он усмехается, словно может считать каждый проблеск этих несоответствий внутри меня.       — Думаю, мне бы понравилось причинять тебе боль, сладость. Но я почему-то не хочу. Или может быть, мне просто нравится не торопиться.       Он перемещает свободную руку между моими ногами и кладет ее мне на бедро. Его пальцы поднимаются выше, касаясь края моей юбки, и я закусываю губу, чтобы сдержать стон от остроты ощущений, видя, как расширяются его зрачки, когда он улавливает мое участившееся дыхание.       — Ты чувствуешь это? Волнение... Удовольствие...Тебе это нравится... и мне тоже, моя сладость.       — Не нравится. — я улыбаюсь, пытаясь отрицать очевидное, но не могу убедить даже себя, что уж говорить о нем.       — Хммм… ты лжешь, сладость. Твое тело рассказывает другую историю. Тебе это нравится. Моя маленькая сладкая лгунья. — его пальцы начинают двигаться под моей юбкой. Убирают ткань в сторону и трогают нежную кожу на внутренней части бедра. Настолько чувственно, что я закрываю глаза, откидывая назад голову и почти ударяясь затылком о бетонную стену позади себя. Его голос, хриплый и низкий, затягивает меня на дно моей извращенности, когда он продолжает. — Прямо сейчас, моя сладость, мои руки касаются тебя. Я делаю тебя своей. Это единственное, что сейчас имеет значение. Это так волнующе … так горячо…       Я не могу больше сдерживаться, я издаю тихий стон и немного прогибаюсь в спине, раздвигая ноги еще больше. Слышу, как он втягивает воздух сквозь зубы, и его пальцы проходятся по краю моих трусиков, заставляя меня вздрогнуть от желания, чтобы они двинулись дальше.       — Сладость моя... не скрывай свои чувства. Пусть они проявятся. Твоя страсть, твое волнение. Выпусти это наружу. Тебе ведь так приятно, когда я прикасаюсь к тебе. Просто отпусти себя… твое лицо такое милое, когда ты чувствуешь удовольствие.       — Я не сумасшедшая. — выдыхаю я, но прогибаюсь еще больше и тут же резко вдыхаю, когда он отодвигает в сторону полоску трусиков, а его пальцы скользят по моим складкам, размазывая влагу, пока губы приближаются к моему уху, и он шепчет:       — Я видел это по твоим глазам… по тому, как твое лицо покраснело… по тому, как ты кусаешь губы… Ты жаждешь этого.       Я сглатываю, чувствуя огонь внутри меня. Огонь который разжигают его руки, его запах, его голос, заставляя меня стонать и хватать воздух пересохшим горлом. Я хотела бы чувствовать отвращение к убийце, который полчаса назад зарезал парня на моих глазах. Парня, чье тело сейчас лежит у дальней стены, словно выброшенный на обочину мусор. Чувствовать омерзение и ненависть, как обычные люди, но должна признаться самой себе, что я чувствую лишь желание. И поэтому говорю:       — Наверное то, что у меня дефекты в мозгу, делает меня сумасшедшей. Черт, я надеялась, что я нормальная... — закусываю губу так сильно, что ощущаю солоноватый вкус собственной крови во рту, уже такой знакомый мне, что почти не вызывает неприязни.       — Ты ненормальная, сладость. — он улыбается и водит пальцами по моим половым губам, лаская клитор круговыми движениями. Его голос шипящий и жесткий, но он также полон нежности, от которой мое тело плавится. — Ты моя. Ты сумасшедшая. И тебе нравится наша маленькая игра, детка.       — Ты хочешь, чтобы я призналась в этом... — я усмехаюсь, сжимая дрожащие руки на его груди, захватывая ткань его рубашки, как будто прикосновение к его телу способно хоть как-то задержать меня в реальности, но он вводит в меня два пальца, которые легко скользят внутрь моего такого возбужденного и мокрого влагалища, и я понимаю, что пути назад нет.       — Моя сладость, мне бы хотелось увидеть, как твои губы произносят это. Я хочу увидеть, как твой разум ломается, как ты медленно сходишь с ума от того, что хочешь меня… Я хочу услышать, как ты стонешь от удовольствия. И сейчас… я заставлю тебя сказать это.       Он кладет одну руку мне на горло, легко сдавливая и снова прижимая меня к стене. Другая его рука, все еще в моем нижнем белье, начинает все быстрее играть с моим телом. Пальцы движутся внутри меня, лаская, задевая чувствительные точки, и мое влагалище истекает соками так сильно, что я слышу хлюпанье каждый раз, когда он погружается в него. Я вскрикиваю, когда он одновременно с этим большим пальцем трет мой клитор.       — Скажи это, детка. Скажи, что ты моя.       — Ммм... — я сдаюсь. Я отдаюсь полностью тем вспышкам внизу моего живота, которые закручиваются тугой пружиной, подталкивая меня к оргазму. — Я твоя...       — Моя сладость... — он посмеивается и нежно кусает меня за шею. Его пальцы начинают двигаться быстрее и жестче, я подтягиваю колени выше, слыша только свое прерывистое дыхание, и его шепот, который вызывает у меня возбужденный скулеж. — О, детка, ты это сказала… Мне правда нравится это.       Я слышу его тихий и хриплый стон, когда начинаю содрогаться в оргазме, и мое влагалище пульсирует, сжимая его пальцы внутри. Он наслаждается этим так же, как и я, и это доводит меня до безумия. Мои глаза закатываются, когда я вскрикиваю, впиваясь ногтями в его плечи, и мычу:       — Черт... Не останавливайся...       — Как жарко... — он продолжает двигать пальцами, целуя мою шею, медленно сводя меня с ума от удовольствия, и продлевая мой экстаз. Я чувствую его дыхание на своей коже и его тело на своем — это так тепло и маняще, что я даже не пытаюсь спорить, когда он говорит. — Ты не сможешь устоять, детка. Ты моя.       Я замираю, тяжело дыша, и его руки сжимаются на моих бедрах, притягивая к нему еще ближе. Мое обмякшее расслабленное тело не в силах сопротивляться, да я и не хочу, поэтому, когда он заводит пальцы под бретельки моего топа и тянет их вниз по плечам, обнажая грудь, я только откидываюсь назад, опираясь ладонями о бетонный пол позади себя. И вздрагиваю от приятных вибраций под кожей, потому что он обхватывает руками полушария, сминая их, обводя по кругу соски. Я ахаю, облизывая пересохшие губы, и вижу, как темнеют его глаза, становясь почти черными, словно омут, в который меня затягивает.       — Моя сладость... — он шепчет, склоняясь вперед, и его губы касаются моего виска, оставляя дорожку из поцелуев до скулы. — Твои стоны мне нравятся больше, чем крики. Ты мое удовольствие, детка. Моя вкусная сладость... И я возьму тебя полностью.       — Так бери... — я выдыхаю, лаская пальцами его плечи.       Запах его тела вызывает привыкание, мой мозг туманится, когда он опускает голову ниже и лижет мне шею, обхватывая руками мои ягодицы и вжимая промежностью в его пах, где я чувствую твердый стояк. Мои глаза расширяются от удивления, когда я понимаю, что его размер намного больше, чем все, что мне приходилось принимать раньше, и я как в тумане смотрю на его лицо, пытаясь сосредоточится на его голосе.       — Надеюсь, ты готова к этому, детка. — он рывком переворачивает меня, устанавливая на четвереньки.       Я чувствую холод бетонного пола, на который опираюсь коленями и локтями, и тепло его ладони на спине, когда он слегка надавливает, заставляя меня прогнуться сильнее. Его руки оглаживают мои бедра, сминают нежную кожу, скользя вверх и задирая ткань юбки мне на поясницу. Я морщусь от легкого дискомфорта, когда его пальцы дергают ткань трусиков, разрывая тонкое кружево и отбрасывая в сторону, но тут же тихо стону, когда он начинает ласкать мой клитор, удерживая другой рукой мою талию. Нежная пытка заставляет меня ерзать, по телу проходит трепет, я подаюсь назад, потому что мне этого мало. Хочу наполненности, чтобы наконец-то ощутить его в себе и потушить тот огонь, что заставляет мою кровь кипеть.       Слышу, как звякает молния, когда он расстегивает джинсы. Задерживаю дыхание, чувствуя, как головка его члена прижимается к моей промежности, и опускаю голову на скрещенные на полу руки, пытаясь расслабиться и понимая, что сейчас будет больно. Пальцы жестко впиваются в мои бедра, фиксируя и не давая отстраниться. Он тихо шипит, делая плавное движение вперед и начиная входить в меня, и я издаю гортанный стон, тяжело дыша от боли, с которой его член раздвигает стенки моего влагалища. Он большой, очень большой, и это больно, но вместе с тем так приятно, что я сама подаюсь назад, насаживаясь на него до конца.       Он останавливается на мгновение, давая мне привыкнуть, а затем начинает двигаться внутри, сначала медленно и плавно, потом все резче, выходя практически полностью и снова погружаясь жесткими толчками. Искры боли переплетаются с горячими вспышками удовольствия, когда его член упирается в матку. Я хватаю воздух открытым ртом и ерзаю коленями по полу, раздвигая ноги еще шире и чувствуя извращенное наслаждение от того, что сама позволяю ему войти глубже. Его хриплое учащенное дыхание выдает, насколько ему нравится моя податливость. Он перестает сдерживаться и увеличивает темп, руки сжимаются на моей талии, притягивая меня на него и буквально насаживая на его член. Головка скользит по передней стенке влагалища и снова толкается в матку, и я вскрикиваю от горячей приятной волны, которая от низа живота брызгами разлетается по всему телу, заставляя меня дрожать.       — Стони, сладость. Стони для меня.— слышу его голос и тут же делаю как он говорит, потому что он входит в меня так мощно, что влагалище сжимается в спазме, увлажняясь еще сильнее, а смазка начинает стекать по моим ногам.       Комната наполняется моими протяжными стонами и шлепками его бедер о мои. Он проводит рукой по моей спине, захватывает волосы и накручивает их на ладонь, а потом дергает вверх, заставляя меня подняться и прижаться спиной к его груди. Я всхлипываю, закидывая руку назад и обхватывая его шею, и он наклоняет голову и кусает мое плечо, продолжая все быстрее погружаться в меня. Ладонь ложится на мою грудь, пальцы сдавливают сосок на грани с болью, и я чувствую, как внизу живота зарождается взрыв и я погружаюсь в оргазм. Я кончаю на его члене, влагалище так сильно сжимает его, что это затрудняет проникновение, и он рычит, сжимая зубы на моей коже еще больше, почти прокусывая ее и оставляя кровоподтек. Мои глаза закатываются, он хватает меня за горло, впечатывая в свое тело, делая последние особенно глубокие фрикции, и замирает. И я чувствую тепло внутри, когда его сперма толчками изливается внутрь меня.       Я опираюсь на него спиной, не в силах стоять от неги, которая охватывает меня. Отголоски оргазма еще вибрируют в моем теле, и я бы наверное сползла на пол, но его руки удерживают меня за живот. Он садится к стене, расслабленно откидываясь назад, и разворачивает меня лицом к себе, усаживая на его колени. Обнимаю его за плечи, прижимаясь лбом к его груди. Не хочу думать ни о чем. Не хочу думать, что это все изначально обречено, потому что два сломанных механизма никогда не смогут починить друг друга.       Его ладонь ласкает мне спину, дыхание согревает мне шею, когда он склоняет ко мне голову, и я слышу тихий шепот на ухо:       — Я мог бы лежать здесь часами, просто с тобой в моих объятиях, моя любимая сладость... — он откидывается назад, я отстраняюсь, смотря на него, и хмурюсь, когда замечаю, как он встряхивает головой и стонет, закрывая глаза и прижимая ладони к вискам, как будто пытаясь прогнать кого-то из мыслей.       Я обхватываю руками его лицо, все еще выше губ скрытое маской, мои пальцы проходятся по щекам, трясясь даже от такого суррогатного прикосновения. И даже через ткань я чувствую тепло его кожи и то, как учащается его дыхание от нежной ласки.       — Посмотри на меня. — я шепчу так близко от его губ, что мои собственные дрожат от желания прижаться к ним. — Посмотри на меня, пожалуйста...       — Есть что-то, что я должен сделать. — он открывает глаза, и я вижу зарождающееся безумие в его взгляде. Безумие, смешанное с нежностью и... болью, от чего мое сердце пропускает удары. — Может быть, я смогу не сейчас... Ммм... Чертов ад... Скоро... Определенно скоро. Они не смогут довольствоваться моей маленькой куклой у меня на руках. Я должен буду...       Он замолкает, тяжело дыша, и не отводит от меня глаз, пока я ласкаю пальцами его шею. Его руки перехватывают мои ладони и прижимают к его груди, и я улыбаюсь, понимая, чего "они" хотят от него.       — Убить меня, да?       — Моя маленькая сладость, ты так хорошо меня знаешь... — он прижимается губами к моему виску, целует так нежно, что у меня перехватывает дыхание.       Пальцы ласкают мои запястья, обводя красные следы, оставленные веревками, которыми он меня связывал.       — Так сделай это... — я говорю это улыбаясь, потому что именно так все и было предрешено изначально.       Я не настолько глупа, чтобы думать иначе. Но его лицо искажается в муке, когда он снова встряхивает головой.       — Ты же особенная... Ты моя любимая сладость... Я не хочу. Не найду никого другого такого... Я так устал... Так устал, моя сладость. Просто не дай этому длиться вечно...       Он вкладывает мне в руку нож, я чувствую тяжесть металла и холод рукояти, впивающийся в мои пальцы и оседающий где-то внизу живота ощущением, так похожим на страх и... любовь. Я прислоняюсь лбом к его лбу, тону в его карих глазах, которые делают меня слабой.       — Я не хочу тебя терять... — мой голос больше похож на стон и, он гладит меня по волосам, улыбаясь и отвечая.       — Не волнуйся, моя маленькая куколка. Ты всегда... всегда будешь моей. В жизни или смерти мы всегда будем вместе...       Я сглатываю, мои руки дрожат, голова словно пустой гудящий улей, лишенный всех мыслей. И если я правда люблю его, я должна прекратить это.       — В жизни и смерти. Обещай...       — Обещаю, моя сладость... Скажи это снова... Слова, которые мне так нравится слышать... Скажи это еще раз, моя маленькая куколка...       — Я твоя... — выдыхаю в его губы, прижимаясь к ним в первом поцелуе, мой пульс зашкаливает так, словно я сейчас потеряю сознание.       Мы переспали. В подвале, полном крови и смерти. Но я целую его в первый раз. И в последний...       Его руки сжимаются на моей талии, глаза расширяются, наполняясь любовью и облегчением, когда лезвие входит в его тело. Я проворачиваю нож в его животе, чувствуя, как опаляет руки хлынувшей кровью. Он улыбается, и я продолжаю его целовать, выпивая последний вдох из его губ. И последнее слово.       — Всегда...       Я замираю на его груди, пачкая тело его кровью. Лежу так, слушая тишину там, где раньше было сердцебиение. Пока не чувствую, как тепло уходит из него, сменяясь холодом. И тогда я встаю. Поправляю маску на его лице, скрывая его полностью. Я бы хотела посмотреть, но не делаю этого, потому что знаю, что ему было важно, чтобы его не видели. Достаю ключи из его кармана и морщусь, когда корочка засохшей крови неприятно стягивает кожу.       Я поднимаюсь наверх, по ржавой железной лестнице, в обычный респектабельный дом с дорогим ремонтом и стильной мебелью. Нахожу душ и включаю воду, стоя под ледяными струями и смывая с себя грязь, кровь и его запах. Надеваю какие-то слишком большие джинсы, которые достаю из шкафа в спальне, и завязываю футболку на талии, надеясь, что это сойдет за какой-нибудь спортивный стиль, и люди подумают, что я одна из приверженцев хип-хоп культуры.       Тело ломит, и я почти не чувствую рук, пока тащу из гаража две огромные канистры с горючим и разливаю их по дому. Он жил в какой-то глуши, что и неудивительно, учитывая его пристрастия, и это хорошо. Потому что все успеет прогореть до основания, пока кто-то заметит пожар и позвонит 911. Слышу как трещит огонь за спиной, соперничая своим кровавым заревом с рассветом и поглощая здание, пока я шлепаю босыми ногами по асфальту, удаляясь все дальше по дороге. Не знаю, куда идти, поэтому выбираю направление наугад и засовываю руки в карманы, шагая вперед. В конце концов куда-нибудь дойду.       Ветер успевает высушить мои длинные мокрые после душа волосы, и солнце поднимается над горизонтом, когда я наконец слышу вдалеке гул мотора, и серый Jeep Wrangler тормозит рядом со мной. Стекло со стороны водителя опускается и красивый мужчина со странной прической, с выбритыми висками и коротким ирокезом темных волос на голове, сканирует меня серыми глазами.       — У вас все в порядке, мисс?       Его голос теплый, наполненый искренним беспокойством, и я склоняю голову набок, выдыхая и постепенно возвращаясь в реальность.       — Вполне. Бегала тут неподалеку. Люблю бегать... по утрам. — хмурю брови, слыша, как он хмыкает и переводит взгляд на мои босые ноги. — Новый вид спорта. Не слышали? Тибетский бег босиком. Как скандинавская ходьба, только бег. Помогает слиться с природой. Чакры прочистить и все такое...       Он фыркает, но затем снова становится серьезным:       — Здесь опасно, мисс. Люди пропадают. Я давно работаю над этим делом. Может вы видели что-то странное? Или кого-то?       — Нет, не видела. А вы что, полицейский? — окидываю взглядом мощные плечи, обтянутые синей футболкой.       Дверь машины не позволяет разглядеть все, но когда он наклоняется ближе, доставая телефон, я вижу кобуру с пистолетом на поясе.       — Не совсем. Просто знаю преступника. И когда-то поклялся его остановить. — он поворачивает экран телефона ко мне, и я смотрю на размытое фото. Мощная фигура в военной экипировке и маске-черепе на лице. — Уверены, что не встречали никого похожего, мисс? Он никогда не снимает маску.       — Нет. — я качаю головой, отводя от лица длинные пряди волос. — Если он так опасен, как вы говорите, я вряд ли бы пережила встречу с ним.       Сероглазый задумчиво кивает, а потом прячет телефон, возвращая взгляд на меня.       — В любом случае, здесь опасно. Я не оставлю вас на дороге, мисс. — он открывает пассажирскую дверь, и я, пожимая плечами, залезаю в машину.       — Я надеюсь, вы не маньяк.       Он смеется, окидывая меня веселым взглядом.       — Думаю, об этом нужно было спрашивать до того, как садиться в машину.       — Ну... — я хмыкаю. — Вам тоже стоило бы тщательнее выбирать пассажиров.       Он продолжает смеяться и заводит двигатель, а я улыбаюсь, прислоняясь головой к окну.       Зарево на горизонте постепенно бледнеет, возвращая небу его привычный голубой цвет с едва заметными вкраплениями алого. Растворяясь, словно рассвет, уступивший место новому дню. Который всегда приходит. Даже после самой темной ночи.