В объятиях нежных сладострастной муки блюсти невинность тела божества

— Адам, ну еб твою мать! Не туда! — Антон почти выпрыгивает из-под массивного дерева, которое укрывало их с Арсением в своей тени, но в нос прилетает веткой, и он пятится назад. — Она положила его в рот? Она положила его в рот, — в голосе Арсения сквозит обреченность, и Антон его понимает. Они целый день потратили на пантомимы (весьма талантливые, по скромному мнению Антона), чтобы объяснить первым людям самый важный пункт первой заповеди. — Почему у Адама такое лицо? Ему больно? — Арсений, полный тревоги во взгляде, поворачивается к Антону, который любуется представшей перед ними картиной: пока Ева с удивительным упорством и, надо отметить, небезуспешно осваивает технику оральных ласк, а Адам, очевидно, получает удовольствие, у Арсения на лице такая гамма из чувств проносится, что хочется его успокоить. Сделать этого Антон не успевает, потому что слышит обеспокоенное: — Он так глаза закатывает, они же вернутся потом на место? — этого Антон уже не выдерживает и истерично смеется. Они с Арсением благородно позволяют первым людям довести не самую удачную, но и не совсем провальную попытку размножения до логического конца и разводят по разным углам Сада. Сделать это несложно — все изрядно устали. Ева — от активной практики, Адам — от внезапно нахлынувшего удовольствия. Едва они расходятся каждый к своему гамаку, как Арсений тяжело вздыхает: — Придется начать с теории. Я же говорил, что нужно составить план, а ты не слушал, — он говорит больше раздосадованно, чем обвиняюще. — Это всего лишь первая их попытка, и Адам даже кончил, — Антон, как может, пытается его приободрить, на что Арсений лишь морщится: — Фу таким быть, Антон, я же просил не выражаться. Антон уже хочет пообещать, что это в последний раз, чтобы не травмировать ангельские уши своего временного напарника, но в следующее же мгновение из его рта вырывается раздраженное «Блядь!» — Что такое? — Арсений оборачивается, когда Антон пытается соскрести с копыта что-то склизкое и мерзкое о влажную прохладную почву. — Опять во что-то вляпался? — понимающе заключает Арсений. — Ага, надеюсь, это не Божья тварь, а то мне от вашего главнокомандующего влетит, — Антон поднимает с земли веточку и соскребает ею остатки с копыта, а затем протягивает свисающие ошметки Арсению в нос: — Ну и откуда здесь змея? Арсений отшатывается брезгливо и шлепает его по руке: — Не знаю, но это точно не Его творенье, так что можешь расслабиться.

***

Следующий день по требованию Арсения они решают посвятить теоретической подготовке. Береста и чернила, которые он выпросил у Архангела, расположились на высоком древесном пне, а сам он старательно выводил какие-то закорючки, пока Антон заглядывал ему через плечо. — Нужны наглядные пособия, — терпеливо поясняет он Антону и покусывает кончик пера, а потом смешно отплевывается от пуха. Антон на его занудства незаметно закатывает глаза, но продолжает наблюдать за каракулями, что смутно напоминают людей. Арсений поворачивается к нему, чтобы убедиться, что Антон смотрит, и пером указывает на разные части своего рисунка: — У Евы есть специальное отверстие, а у Адама — выпуклый продолговатый орган, который должен в это отверстие войти, — рассуждения Арсения сопровождаются указкой пера на тот или иной участок рисунка. — Орган? — Антон вскидывает брови. — По-моему, хуй и пизда звучит понятнее. — Что за бестактность? — охает Арсений, невозможно искренне, совершенно очаровательно. Взгляд Антона на мгновение залипает на его округлившихся губах. — Ты же не животное! — Ну технически, я черт, — пожимает плечами Антон, не вынимая рук из карманов своей юбки-балахона, подол ее почти подметает землю. С его копытами такая одежда самая удобная, и хвост беспрепятственно выскакивает из-под бесконечных складок и блуждает самовольно из стороны в сторону. — А звучишь, как самый настоящий козел, — пеняет Арсений. Сводит брови, но от этого становится милым, нежели суровым. — Что не сильно далеко от правды, — Антон стучит копытом о близлежащий валун, и тот издает звонкий цокающий звук, подтверждая его принадлежность к конкретному виду. Арсений демонстративно закатывает глаза и возвращается мыслями и взором к рисунку, что вовсе не мешает ему продолжить ворчание: — Это уж точно. Рога, я так понимаю, вам тоже не просто так достались. — Ты это на что намекаешь? Арсений продолжает выводить более уверенные линии на своем пособии и меланхолично отвечает: — На то, что моногамия, судя по всему, вашему виду тоже чужда. — Не суди всех по себе. — По себе? — возмущение в нем вспыхивает за долю мгновения и весь интерес теперь направлен на Антона. — Ангелы вообще-то не вступают в половую связь ни с кем! Если только не встретят того самого! — он осекается, добавляет чуть тише: — Или ту самую… — Ага, знавал я одного ангела. Каждого нашего собрата объездил в Преисподней. Тяжелый вздох Арсения слышен наверняка даже в Чистилище: — Единственное исключение из правил, которым нам будут тыкать до скончания времен. — Я бы потыкал в тебя кое-чем другим, — Антон непристойно играет бровями и делает это намеренно, чтобы перевести внимание с собственного хвоста, который разошелся не на шутку и теперь ходил ходуном от одной мысли о тыкании в Арсения. — Оставь свое копье при себе, тыкарь, — Арсений вздергивает подбородок и, почти не касаясь, стукает по носу Антона перышком. — И помоги лучше с тем, чтобы Адам наконец тыкнул Еву в нужное отверстие! Мы целый день мудохаемся с этим планом. — А могли бы заниматься чем-то более интересным. — Что может быть интереснее просвещения? — Практика? — Антон нависает над ним и заглядывает через плечо, чтобы получше рассмотреть эскиз. Пододвигается вплотную и, как ему кажется, ненавязчиво кладет руку на талию. Арсений от прикосновения пытается уйти, выползает неловко из-под чужой ладони и все внимание сосредотачивает на наглядности. Хотя Антон видит его растерянный и мечущийся взгляд, чем остается крайне доволен. — Антон, не смешно. Помоги вот тут чертеж дорисовать. Я, ну, не совсем осведомлен, где конкретно располагается отверстие у Евы. Антону доставляет дьявольское удовольствие смотреть, как тот стесняется, и он снова ловит его в тиски: — Где-то здесь, — рука ловко проскальзывает Арсению между ног и нащупывает предположительное место отверстия, слегка надавливая. Арсений подскакивает от неожиданности, мгновенно краснеет щеками, и Антон наблюдает, как маленькие искорки пробегают сквозь белоснежную одежду по позвоночнику, по острым бескрылым лопаткам, забираются по шее и растворяются где-то на макушке. — Понятно! Спасибо! — нарочито громко уверяет Арсений. — Дальше я сам! Он хватает свои принадлежности, которые несколько раз вываливаются из рук, и убегает. Антон, довольный собой, смотрит ему вслед и ехидно лыбится.

***

— Ева, не балуйся! Положи фиговый листок обратно, у нас пока только теория! Арсений нервничает, потому что все снова идет не по плану, и его жалобный голос звенит тревожными нотами: — Нет, ну это невозможно! Они просто необучаемы! — Да отстань ты от них со своими схемами, сами во всем разберутся. — Антону приходится покинуть раскидистые ветви дерева, под которыми он так удобно устроился на самодельном гамаке, и подойти к Арсению, который, кажется, вот-вот расплачется от досады. — Что-то уже третий день прошел, а они не разобрались, — он злится, и Антон знает, что на себя самого. — Есть у меня одна идея, — загадочно изрекает он и молчит. — Какая? Ну же, Антон? — Арсений чуть ли не подпрыгивает в нетерпении: — Если знаешь, так расскажи, а не томи почем зря! — Надо им показать на собственном примере, — всем своим нутром Антон транслирует скуку и следит за реакцией Арсения, скашивая глаза. Взгляд Арсения, сначала не понимающий, сменяется на испуганный: — Это как? — Ну, так они лучше поймут. Ты же хочешь выполнить задание Верховного? — Хочу, но… — в голосе Арсения звучит сомнение, и Антон торопится продолжить: — Значит, надо все показать. Иначе нарушим Его волю. Антон знает, что давит на больное, но он черт. Арсений нерешительно мнется, но категорического «нет» от него не следует, и Антон берет ситуацию и Арсения в свои руки. Тянет за запястье в облюбованное им место под раскидистой листвой огромного дерева, пока тот не передумал и объясняет по пути: — Сначала надо самим потренироваться, чтобы их не напугать. А потом им продемонстрируем. Арсений робко соглашается, кивает едва заметно. За деревом их не видно: ствол в обхват шире обоих. Арсений зажимается, пристраивается под самой тяжелой веткой и ковыряет пальцем крону. Антон разбирает гамак, снимает полотно с навески и расстилает на траве. Арсений неуклюже усаживается на ткань, вытягивает ноги и трогательно кладет ладони на коленки в белоснежных брюках. Антон садится рядом вплотную, уже не считая такой уж удобной собственную широченную юбку, в которой сам же и путается. Хвост молотит из стороны в сторону по земле, задевая все вокруг, в том числе и Арсения. — Я думал, он у тебя на кончике с пикой, — Арсений бережно поглаживает хвост, видимо думая, что этим его успокаивает. А Антон изо всех сил сдерживает себя от шутки, которую еще не придумали. Хвост, совсем уже не слушаясь хозяина, льнет к Арсению в руки, тем самым задирает ткань юбки, в складках которой и путается. Копыта Антона Арсений разглядел в их первую встречу. Как увидел, так и пялился, глаз не отводя. Еще бы — Антон ими гордился: среди своих сородичей он был обладателем больших, лошадиных, а вовсе никаких не козлиных ног, с лошадиными же копытами, что у других чертей вызывало лишь зависть. Арсений разглядывал их тогда с любопытством, за что после извинился. А вот ног Антона он еще ни разу не видел, и тем более не видел того, что между ними скрывалось. Хотя скрыть это удавалось разве что такими балахонами, которые Антон предпочитал носить, потому что размеры и там были конскими. Задравшаяся юбка оголяет ноги до половины, и теперь Арсений может разглядеть и бурую шелковистую шерсть, которой Антон обычно гордится, но перед Арсением почему-то тушуется. Во взгляде Арсения читается интерес и даже восхищение: в нем нет ни брезгливости, ни испуга. — Можно? — застенчиво спрашивает он, на что Антон лишь кивает. Арсений сначала аккуратно тычет пальцем в копыто, а потом, осмелев, плавно проводит ладонью по мускулистой ноге. Руки у него теплые — приятно. Арсению, кажется, приятно тоже, потому что он не замечает, как снова расслабляется и улыбается добродушно. Антону не терпится рассмотреть самого Арсения. Тот всегда носит свои бесконечные белые рубашки и безразмерные белоснежные брюки. За ними фигуры не разглядеть, хотя у Арсения она, несомненно, изящная. Арсений и сам весь белоснежный: от полупрозрачной кожи до аккуратных ноготков. Только волосы темные, вьются непослушными волнами, так что хочется к ним прикоснуться. Но что интереснее всего — у него отсутствуют крылья. Антон раньше слышал, что не у всех ангелов они есть: кого-то временно их лишили за проступки, а кто-то пока свои не обрел. Интересно, как у Арсения? Вряд ли такой образцовый ангел, как он, мог нарушить уставы ненадлежащим поведением. — Иди сюда, — руки тянутся к рубашке и пуговицу за пуговицей расстегивают ее. Под ней ничего больше нет, и Арсения это смущает. Он неуклюже скрещивает руки на груди, и Антон жалеет, что его больше не гладят. Антона секс-просвещением заниматься отправили не зря — он в этом деле опыт имел тысячелетний. Поэтому стоит Арсению занервничать и снова начать думать, Антон опрокидывает его на разобранный гамак и аккуратно нависает сверху. Расстояние между ними ничтожное — еще чуть-чуть и встретятся лбами. Арсений смотрит в глаза внимательно, дышит часто, и все вокруг исчезает. Губы у Арсения мягкие, влажные, будто роса на траве спозаранку. Дрожат, как молодые листочки на ветру, а Антон их своим теплом утешает. Его целовать волнительно, его трогать почти сакрально. У Антона ладони потеют — даром, что на них шерсти нет. У Антона дрожат коленки, как в день, когда он впервые нащупал едва заметные рожки, пробивающиеся на детской еще головке. У Антона напряженный взгляд и расслабленный хвост. И он смотрит на Арсения с тем детским восторгом, какой зарождается из самого сердца и растекается по всей черной душонке, когда впервые оказываешься на Небесах или видишь маленького ангелочка, который разве что не вчера сотворился. Антон тот незабываемый день до сих пор помнит: ему самому было восемь, и отец впервые повел его на экскурсию на Небеса. Антон так и не спросил, где он тогда добыл билеты, но будучи мелким так упрашивал отца, что тот исполнил его мечту. Антон раньше видел ангелов на картинке, в учебнике по ангелологии, но таких… Этот был совсем крохой даже для Антона: сидел с другими ангелочками в золотой песочнице и делал кривые пасочки из золотистой пыли. Так неумело, неуклюже, но так старательно. Пасочка в очередной раз рассыпалась, стоило ему снять с нее формочку, но ангелочек не расстраивался, лишь брался за дело по новой. Антон из той экскурсии почти ничего не запомнил: ни прекрасного Сада с его удивительными растениями, благоухающими цветами и чудно поющими птицами, ни знакомой по книжкам парящей лестницы, ни трона Того Самого. Он все просился назад к неприметной золотой песочнице, где усердно строил свои пасочки маленький ангелок. Все они были в белых одеяниях и будто сияли, но этот отличался пронзительным взглядом и смоляными завитушками. Одна из них постоянно спадала на лоб, мешая строительству, и ангелочек ее нетерпеливо сдувал и смешно чесал нос от щекотки. Антону хотелось подойти и заправить ее за ухо, а лучше — зацепить шпилькой. Тому бы пошло, а Антон очень любил украшения. Отец потянул его за руку — пора было возвращаться, они и так уже простояли напротив песочницы больше положенного. Антон вздохнул совсем по-взрослому, как мама-демоница, когда он шалил даже по дьявольским меркам неприлично долго, и тут же замер: ангелок его словно почувствовал, глянул своим сердитым взглядом, а после продемонстрировал ровную красивую пасочку, будто для одного Антона ее мастерил. И улыбнулся. После чего очнулся Антон уже дома, в Аду. И вот теперь, в этом неловком стыдливом взгляде Антон узнает тот самый, когда-то серьезный и очень решительный. А непослушный локон снова норовит спуститься на лоб, и Антон, наконец, спустя столько столетий, его убирает. И целует Арсения вновь. Губы ласкают неторопливо и словно пробуют. Антон его хотел бы выпить и утопить в собственной непривычной нежности. Или самому утопиться в реке, что течет ровно на запад, растекается во все четыре стороны, в то время как Арсений растекается в его руках на чертову дюжину направлений. Антон бережно касается бока, пробирается за спину и гладит острые лопатки сквозь рубашку. Нащупывает на них складочки, из которых должны произрастать крылья и которых у Арсения нет. Арсений, как из забытия выплывший, чуть отталкивает Антона и говорит растерянно: — Антон. Антон, подожди. Там же другое отверстие нужно… У Антона, несмотря на его сущность, поистине ангельское терпение. — У тебя есть другое. Не волнуйся, — и ждет, когда Арсений расслабится, чтобы снова начать блуждать руками по его телу. Сначала рубашка медленным легким перышком опускается на траву, за ней белоснежные брюки пристраиваются рядом, а сверху, темной бесформенной кляксой, быстро и дергано падает хламида Антона. Обнаженное тело жмется к Антону тесно, тычется мордочкой, как новорожденный котенок, чтобы его спрятали от стыдливости души и сумятицы в сердце. Антон собой загораживает все пространство, обнимает за плечи. Пальцы осторожно гладят каждого мурашика на коже, вдоль позвоночника к пояснице и ниже. У Арсения на ягодицах белый пушок, как у неоперившегося птенца. Такой же отливает нежным перламутром в паху и совсем незаметно по краям бедер. — Ты как цыпленок… — Антон даже не понимает, что говорит это вслух. Арсений прижимается сильнее, чтобы совсем наверняка спрятаться от смущающих слов, так что Антон может разглядеть его спину. Там, на коже, просыпались то ли веснушки, то ли родинки, как будто чернила неаккуратно разбрызгали, а на лопатках расположились небольшие шрамы, вовсе не уродливые, а крайне трогательные. Арсений все льнет к Антону, но его разворачивают спиной и укладывают на живот. Он жмурится неосознанно и крепче сжимает чужую ладонь. Антон утыкается губами в шрам на лопатке, не целует — прикасается только. Спускается рукой вниз и слегка отводит в сторону ягодицу, покрытую мягким пушком, и тычется в Арсения головкой. Входит неспешно, с трудом, но ангелов так легко не поранить. Антон проталкивается в него до первой складки и останавливается. Арсений жмурится крепко и часто дышит, в пальцах сжимает свободную руку Антона. Хвост взбудораженно вьется у его лица и мягкой кисточкой гладит по щеке — утешает. Антон мимолетно улавливает улыбку на губах Арсения и втискивается глубже: аккуратно, невыносимо медленно, и замирает от звонкого «Ах!». Арсений вцепляется в него с новой силой, а другой рукой крепко обхватывает его хвост. А потом… приподнимает бедра и надевается на член самостоятельно. У Антона в голове бурлит кипящая лава, еще немного и выльется за берега. Он смотрит, как на щеках Арсения проступает горячечный румянец, как он приоткрывает рот и трогательно сводит брови, и совсем бесстыдно толкается бедрами в Антона. Каждое движение сопровождается робкими стонами и тяжелым дыханием. Антон замирает, не веря своему счастью, а следом ложится на Арсения почти всем весом и вдалбливается внутрь до самого корня. Арсений щекой упирается в полотно под ними, а ягодицами крепко вжимается Антону в пах. Антон проникает в него глубоко, так что мошонка шлепает по чужим яичкам. От этого звука Арсений стонет уже бездумно, бесстыдно и сам двигает тазом, чтобы снова услышать этот звук и почувствовать это прикосновение. Антон упирается руками в землю, задвигает упорнее член. Арсения под ним остервенело трясет. Со лба Антона пот стекает прямо на чужую спину и одна капля, упавшая прямо на тонкий шрам, отливает необычным светом. Антон двигается внутри и наблюдает, как свечение расползается по шраму. То же самое происходит и со вторым. Края рубцов раскрываются рвано, проступая каплями крови, и Арсений истошно кричит. Выгибается судорожно, сводит лопатки, из которых прорастают совсем непривлекательные крылья. Они похожи на только что вылупившихся птенцов: окутанные кровью и слизью, они все равно были самым очаровательным, что удалось видеть Антону на своем веку. Он зачарованно смотрит на божественную инициацию, в то время как Арсений утыкается лбом в полотно и издает отчаянный душераздирающий вскрик. Антон замирает в испуге, а потом замечает, как под чужим животом растекается нежный перламутр, и растекается сам. Он делает одно движение за другим, смотря теперь лишь на небольшие крылышки, которые с каждым новым толчком трепещут и, раскрываясь, мерцают волшебными переливами. На периферии Антон замечает, как Арсений ногтями впивается в землю сквозь ткань и лихорадочно шепчет: — Я чувствую… Я чувствую… Антон! Слова оглушают, и Антон слышит только безмолвные шевеления губ и хлесткие шлепки грубой демонической кожи о нежную ангельскую. Он чувствует, как сильным импульсом прошибает все тело, и заставляет себя выскользнуть из Арсения, чтобы после жадно любоваться густой черной струйкой, что стекает по чужим бедрам.

***

— Меня наверняка теперь низвергнут, — грустно шепчет Арсений, утыкается носом Антону в плечо. Антон так хорошо лежал на смятом полотне от гамака: копыта соприкасались с влажной травой, пока хвост лениво впитывал в себя ее прохладу, и разговаривать после секса о небесных пернатых хотелось примерно никогда. Он крепче обнимает Арсения за плечо и спрашивает осторожно: — Давай к нам? У нас нормированный рабочий день, гибкий график, бонусы и премии в конце месяца. Тебе там точно понравится. — Я не люблю жару… — печально вздыхает Арсений, и думается Антону, что не из-за жары. — Я спизжю тебе опахало, — он утешая целует Арсения в щеку, где на скулах жемчужным блеском переливается румянец. — У тебя будет свое рабочее место. Я договорюсь с Люциусом. С видом на Ахерон. М? — Веселое зрелище, — тоскливо усмехается Арсений. — А там есть чернила? — уже более заинтересованно спрашивает он и копошится у Антона под боком. — Мне понравилось рисовать… — Будут! Арсений выдыхает, и Антону хочется думать, что ему нравится перспектива начать все сначала. Антон надеется продолжить то, что у них зародилось в Райском саду. Он представляет, какой была жизнь Арсения до и какой может стать после, и, заплутав в собственных фантазиях, мечтательно выдает: — А ебешь ты, наверное, божественно… Арсений взбрыкивает от любопытства, чуть прижав только успокоившийся хвост Антона, и тот снова начинает мельтешить. — А ты что, ну, не против меняться? — под конец фразы он смущается, но его любопытство, словно в воздухе виснет. — Я только за, Арсений, — и горящий ангельский взгляд только больше интригует. Антон привстает на локтях, чтобы удобнее облокотиться о ствол, как о голову что-то больно стукается и укатывается прямо к Арсению в руки. На ладони у него спелое, сочное на вид яблоко, и Антон, словно завороженный, ни о чем другом думать не может, а слова будто жгут язык. Поэтому он переводит взгляд на Арсения и говорит твердо: — Меня к тебе тянет с невероятной силой, — и это точно от лукавого. Арсений улыбается нежно, а в следующее мгновение Антон заторможенно наблюдает, как тот откусывает от яблока с таким аппетитом, что сок по подбородку струится. — Блядь, — говорит Антон обреченно и смотрит Арсению за спину. Арсений на это лишь недоумевающе вскидывает брови, но прослеживает его взгляд: — Там Ева Адама кабачком ебет.