после

остатки кофе расплескиваются по полу, когда кружка выскальзывает у него из рук и разбивается вдребезги: какёин глупо пялится на осколки, замерев в одном положении, и неловко моргает. он не успел восстановиться до конца, но никто, во-первых, не хотел удерживать его в больнице, а во-вторых, не смог бы, даже если бы попытался. джотаро тоже не смог – ничто в мире бы не удержало его от возвращения домой. он выжил, но с огромным трудом: долгие полгода реабилитации, зияющая дыра вместо привычной гладкой кожи на животе и уродливый, рваный рубец на том месте, где его зашивали. какёину больше не хочется носить ничего, что хоть сколько-то могло бы открыть его изуродованное тело. нет, это было не так плохо в жизни, по сравнению с тем, как это ощущалось, но он все равно не мог выносить жить с этим постоянным ощущением, что в нём больше половины органов – ненастоящие, что ему больно смеяться или наклоняться, что он никогда больше не сможет поднять кого-то на радостях при встрече, чтоб обнять. нориаки не был слабым духом и старался держаться даже в такой ситуации. но мысль о том, что, возможно, всем было бы намного проще, если бы ему просто дали умереть, теперь преследовала постоянно. она наседала на плечи в тоскливые и пасмурные дни, зудила на коже, забиралась под больничную одежду и текла по трубкам капельниц вместе с лекарствами. от неё нельзя было избавиться, её нельзя было заглушить чем-либо ещё. она грызла в его животе дыру в сто раз больше, чем та, что у него уже была. воспоминания о пережитом складывались в мозаику и тут же разрушались, как хрупкий стеклянный витраж вместо окна в храме. всё было другим теперь. – ну и ну, – обернувшись на голос, какёин прижимает к себе одну ладонь, второй оперевшись о стул, и провожает тёмную макушку джотаро растерянным взглядом. тот наклоняется, быстро сгребает всё, что осталось от кружки, в мусорку и затирает пятно на полу первой попавшейся тряпкой. нориаки вполне ожидаемо очарован тягой к чистоте – он сдержанно улыбается, когда куджо поднимается на ноги снова и забавно сдувает со лба прядь. – будь внимательнее. – извини. мне нравилась эта чашка, кстати... – вздохнув, он наклоняет голову вбок и бессмысленно пялится в стену. джотаро несильно толкает его в плечо, чтобы ободрить: от него такое редко можно получить, поэтому какёин, наверное, должен был порадоваться. потом, правда, он делает еще более редкий жест и осторожно приобнимает его за талию, вынуждая придвинуться ближе. – прекращай думать, пока несешь что-то хрупкое. думай, что порежешься, если наступишь на осколки, – какёин согласно кивает на все его слова, выискивая удобное место у джотаро в плече, а потом вздыхает и жмурится, уткнувшись носом в ворот майки. – еще бы ошпарился. мда. его ладонь по инерции гладит спину, а потом живот – нориаки собирается напрячься и отстраниться, потому что не чувствует абсолютно никакого комфорта от прикосновений в этих местах, но джотаро останавливает. целует в висок, немного несуразно и странно (по-другому и не умеет), и снова гладит. большая и тёплая ладонь мягко скользит по ткани пижамной рубашки, накрывает рану почти целиком, и какёин всё-таки разрешает себе вздохнуть и немного потерпеть. – болит? – видимо, он думает, что какёин вцепился ему в спину из-за боли. тот мотает головой, и джотаро угукает что-то бессмысленное. – только если напрягаюсь, – разжав пальцы, нориаки поглаживает его плечи слегка влажными ладонями, перепуганно прижимаясь ближе, словно сейчас кто-то вылезет из угла и попытается снова ударить его или украсть. – а ты не напрягайся, – пошатнувшись, он опускает ему на талию и вторую ладонь. все касания от джотаро с того самого момента непривычно легкие и нежные. никаких больше толчков, шуток друг над другом, щекотки. их отношения теперь тоже пахнут больницей, как оставшееся в живых имущество какёина, но хранить их так бережно, кажется, даже лучше, чем то, как они обращались со своими чувствами раньше. – отдохни, если устал. – я еще хотел немного порисовать. скажи, сколько занятий у тебя завтра? – приподняв голову, нориаки сглатывает, почувствовав под тканью пижамы горячее прикосновении, но не возмущается. всё его существо борется с соблазном выпутаться и сбежать, вернуться в комфортный холод стула с высокой спинкой и оставленного там блокнота, но он не дает себе вывернуться. пора привыкнуть. теперь так будет всегда, и какёин меньше всего хочет бояться самого близкого ему на свете человека. – неважно, я всё равно не собирался идти, – очередной поцелуй в щеку, и нориаки насмешливо фыркает, осторожно обняв его крепче за шею, чтобы приподняться. джотаро редко улыбается. ему идёт быть серьезным, особенно если приходится драться. но нет ничего приятнее тех коротких мгновений, где он теряет самообладание и показывает себя настоящего, улыбчивого и смешливого. на его лице мелькает счастливейшая усмешка: какёин тянется сцеловать эту нахальную ухмылку у него с губ, путая кудри ниже ушей пальцами.