Октябрежное2024

— Разве не поэтично это, что твоя кровь на этот раз смешается с цветами верности и уважения, моё отродье? — улыбается Казадор. Нет, это не поэтично. Замолчи. Прекрати. Хватит. Плеть рассекает воздух, ещё не касаясь плоти, и он не может сдержать дрожи. — Уважение. Восхищение. Отвага и пылкое сердце. Разве не подходит мне это? Ухмылка играет в чужом голосе, и сладко свистит плеть, и опускается на его плечи, и кровь проступает на оставленных следах-клеймах, и капает прямо на… …лепестки оседают на землю, когда Астарион заходится в очередном приступе кашля. Пылкое сердце. Отвага. Восхищение и уважение. Нежно-розовые, как закат, запутавшийся в светлых кудрях, и багряные, как яркая рубаха, и алые, как играющий на щеках хмельной румянец, и пурпурные отраженьем колдовских глаз, и белизной чужой души, и Астарион не может сказать, когда это началось. В какой момент вечная чужая дурашливость отозвалась не завистью, но тоской? В какой момент уверенное милосердие стало вызывать восхищение, а не ревнивую насмешку? Когда же, когда соблазнитель запутался в собственных сетях, попался в каждый из заботливо расставленных капканов, пошатнулся, готовый рухнуть к ногам тех, кому он — всего лишь такой мимолётный спутник, как и все остальные? Шелест улыбаются всем с одинаковым шальным весельем в аметистовых глазах, флиртом на флирт отвечают — всем. Поцелуи раздают направо и налево, мимолётные, но сладкие, словно мёд в давно потерянной жизни, и как та жизнь ускользает, едва сожмёшь пальцы крепче, силясь её поймать. Шелест — бард стереотипней некуда; открытые одежды, открытые глаза, объятья нараспашку. Разве что любовников направо и налево не меняют, да и вовсе, кажется, к делам постельным равнодушны. К несчастью или к счастью? Астарион не уверен, что проклятые гладиолусы не проткнули бы ему глотку в тот же миг, увидь он перевёртыша целующими того же Уилла, что щенячьими глазами смотрит и едва хвостом не виляет, вьясь вокруг них, точно гончая в течку. Но фиолетовые глаза пьяняще холодны и равнодушны, несмотря на текучее веселье в них, и Астарион не может сдержать злорадства. Не только ему отказывают. Шелест — тот случай, когда не помогают ни сладкие улыбки, ни томные взгляды, когда бессильны комплименты и прикосновения, когда всего того, что он из себя представляет, просто недостаточно. Шелест требует неприкрытой, бесстыдной честности. Всё или ничего. В любое другое время они всегда ищут — и находят, всегда находят, — третий путь, заключают выгодные всем сторонам сделки, легко идут на уступки. Но в этом отношении? О, в этом отношении для них не существует компромиссов или полутонов. Астарион не может не завидовать этому. Тому, как они непреклонно придерживаются своей странной морали даже там, где им это не выгодно. Тому, как они не сдаются в самых безвыходных ситуациях, в ситуациях, когда стоило бы откинуть принципы, как ящерицы отбрасывают хвост. Тому, как они уверены в своём праве требовать искренности от других и сами — предлагать абсолютную честность, абсолютную открытость. Астарион так не умеет. Астарион так разучился. Или, может быть, Астарион так никогда и не умел. У Астариона ложь растекается по венам вместо крови, у Астариона сердце покрыто трещинами также, как тело — шрамами. У Астариона в груди разрастаются разноцветные гладиолусы — цветы-восхищение, цветы-признание, цветы-обожание. Шелест смеются над какой-то фразой прибившегося к их группе друида, щурят колдовские глаза, и Астарион заходится в приступе кашля, роняя на траву лепестки. Судьба, наверное, мстит ему за каждое разбитое сердце. Он принимает это. Пусть проклятое — первое за столетие по-настоящему искреннее — чувство пустит корни по его костям, пусть несгибаемые стебли вознесутся сквозь клетку рёбер, пусть листья-мечи окрасятся алым, пусть ядовитые лепестки вспыхнут под солнечными лучами. Если Шелест не может быть его лекарством, то пусть станет хотя бы его погибелью.