Родина

Юра тяжело выдохнул и тыльной стороной ладони стер пот с лица, оставляя на коже черный след от сажи. Он устал, он чертовски устал сегодня. И вчера. И последние несколько лет. Он устал. Его рабочий комбинезон уже давно потерял первоначальный цвет, полностью потемнев от оседающей на нем копоти, вечно витающей в воздухе. Кругом громыхали огромные промышленные машины, долбящие по таким же огромным кускам стали, придавая им форму деталей. Обязательно важных деталей, таких необходимых для страны. Ведь иначе зачем он трудится на этом уже осточертевшем ему заводе по 16 часов в сутки, иначе зачем он уже несколько лет спит непозволительно мало даже для бессмертного воплощения, иначе зачем он вынужден питаться жалкими порциями пресной гречки и доживающей последние дни банкой тушенки. Зачем ему это все? Потому что он нужен стране. Конечно же. Татищев смотрит перед собой, медленно обводя взглядом до боли знакомые всполохи пламени вокруг, гигантский чан с расплавленным металлом, опрокидывающийся и выливающий содержимое на конвейер, мельтешащих заводчан, таких же хмурых и осунувшихся от бесконечного тяжелого труда. Все это было ему знакомо. Все это было ему уже родным. — Михалыч, я все! — Челябинск махнул рукой в давно изношенной перчатке тощему человеку неподалеку, стоящему в таком же, как и у него, комбинезоне рядом со станком. Начальник, даже не поднимая глаз, коротко кивнул и дернул подбородком на выход, тем самым говоря, что рабочий день Татищева окончен. Дважды Юре повторять не надо было, последний год он каждый день отсчитывал минуты до окончания смены, чтобы наконец снять с себя эту грязную одежду и вернуться домой. Только уже в раздевалке, натягивая на себя свои повседневные спортивные штаны, он, глянув в зеркало, заметил, что тазовые кости стали выпирать еще больше, из-за чего пояс висел только на них, оставляя в области живота пространство размером с ладонь. Скелет. Он сейчас похож на ходячий скелет. Не сравнится, конечно, с Невским после блокады, но приятного мало. И привлекательного тоже. Выступающие скулы, тощие запястья, ребра, которые можно было сосчитать одним взглядом — все это теперь его реальность. Реальность, от которой никуда не деться, не убежать. Выйдя с территории предприятия, он шумно вдохнул морозный воздух — облегчение после удушающего жаром завода — и медленно побрел в сторону своей маленькой квартирки. На дворе стояла поздняя осень, снег еще не выпал, но земля уже полностью промерзла и покрылась тонким слоем инея от обволакивающего ее тумана. Тяжелый белый занавес скрывал все, снижая видимость до двух метров, остальное казалось молоком, лишь тяжелые массивные дома выглядывали своими грузными серыми панелями и крохотными силуэтами зажженых окон. Как ни странно, именно эта картина давала Челябинску ощущение тепла и уюта, ведь в этих окнах кто-то живет. Возможно, прямо сейчас в этом окне семья собралась у кухонного стола за привычным ужином, возможно там мама с сыном учат математику, возможно там сейчас происходит первая встреча молодой семьи после долгой разлуки, а возможно пожилая пара в этом окне слушает тихие мелодии радио и пересматривает старые альбомы, делясь воспоминаниями о давно ушедших днях. У каждого окна своя жизнь, своя история, скрытая от прохожих, но поражающая своей обыденной любовью. Дойдя до своего подъезда, Юра замерзшими руками открыл дверь, поднялся на свой этаж и отпер квартиру, все также мелко подрагивая. В его окне не горел приятный свет, его дома никто не ждал, лишь пустая кружка из-под утреннего чая сиротливо стояла на кухонном столе, покрытом непромокаемой клеенкой, имитрующей скатерть. На потолке болталась лампочка Ильича, тускло освещая комнату с чуть ободранными обоями. Челябинск стянул с себя верхнюю одежду и, потирая глаза, чтобы избавиться от сонливости, поставил чайник на плиту и сел за стол, опуская голову на сложенные руки в ожидании кипения. Спустя несколько минут чайник засвистел, вырывая Татищева из цепких лап сна и заставляя его подняться. Закинув в утреннюю кружку пакетик черного дешевого чая, он залил в нее кипяток и нетерпеливо подергал чай, окрашивая жидкость в блеклый коричневый цвет. Держа в руке обжигающую посуду, хоть как-то согревающую, он побрел в комнату с одной единственной целью — добраться до телефона. Ведь на том конце провода его спасение, его домашнее тепло, его великая дружба и опора. Юра поднял тяжелую трубку и тонким пальцем начал крутить диск, воспроизводя давно заученный номер. Междугородние звонки стоили дорого, но он специально откладывал часть своей небольшой зарплаты на них, потому что понимал, что только эта связь со Свердловском держит его на плаву. Громкие гудки, казалось, были слышны на всю квартиру и били по ушам, но это ничего. Это то, что нужно сейчас. Через некоторое время они прекратились, уступая место родному голосу: — Константин Петрович на проводе. Кто говорит? — строгий голос Кости звучал жестко и безапелляционно. Скорее всего он весь день разбирался с бюрократами, с ними без такого нельзя. — Кать, это я, Юра, — Челябинск отошел от аппарата на длину провода и рухнул на диван, придерживая кружку, чтобы не расплескалось. — Как ты там? — Юра, — уже мягко, почти нежно, по-домашнему. — Все в порядке, много документации сегодня перебрал, только домой вернулся. У самого как обстановка? — Устал я, Катюш. Опять кучу деталей пришлось отбраковать, натаскался я тяжестей, а тело мое, конечно, уже не как в 40-е, — грустно хмыкнул Татищев. — На море хочу, отдохнуть. Взять бы тебя да Сережу и махнуть в теплые края, может быть и получше все оно чувствовалось. Минуту в трубке слышалось лишь мерное дыхание и лишь в конце раздался гулкий выдох. Такой, после которого обычно сообщают плохие новости. — Не можем мы пока себе позволить такое, Юр. Страна не может такое себе позволить, ты же знаешь, — словно ребенку объясняет Уралов. — Скоро все будет лучше, вот увидишь. И съездим все вместе на юга, Аньку еще прихватим. Веришь мне? Татищев хочет верить, очень хочет. Он вообще привык верить всему, что говорит ему Костя — так уж сложилось. Костя все знает лучше, Костя умеет решать проблемы, Костя сильный, с ним безопасно, надо только идти за ним. Но сейчас вера уже иссякла и даже заверения Уралова не разжигают прежнего огня надежды в светлое будущее, однако, несмотря на это, он в трубку говорит лишь короткое: — Да, — дрогнувшим голосом от переполняющей тоски и пустоты, — но я не понимаю, чем занят Московский, когда страна голодает. Ему об этом не доложили его любимые партийные деятели? — на смену апатии пришла злость, поднимающаяся из глубин. — Почему мы вынуждены жить так, Кость? Почему именно это наша реальность? Почему мы не можем уехать? Почему мы привязаны к этой разрухе? Было бы лучше, если бы мы не были воплощениями и могли собрать свои манатки и уехать в какую-нибудь блядскую Италию, чтобы не вспоминать об этой хмари. — Ты бы не смог, Юр. Ты же знаешь, — и снова этот снисходительный заботливый тон, пропитанный сочувствием и пониманием. Ведь у самого Кости дела не лучше и только из-за руководящей должности он может не стоять километровые очереди за продовольствием. — Ты не сможешь выбросить из памяти свои любимые поля и озера, свои любимые зеленые горы, свои любимые словечки и историю. Ты родился здесь, ты вырос здесь, мы с тобой познакомились здесь. Ты бы не смог без своего обожаемого борща или моих блинов, или всех тех башкирских вкусностей, которые тебе вечно отправляет Данис. Ты бы не смог без своих кассет, без надписей на заборах, без наряжания ёлки на Новый год или без уютного стука колес поезда в плацкартном вагоне. Мы бы не смогли, Юр, и ты это знаешь. Он был прав. Как всегда прав. Как бы сильно, он ни ругался, как бы сильно ему ни было плохо, он бы не смог уехать. Он бы не смог жить где-то не здесь. — Знаю, просто хочу, наконец, жить, а не выживать, Кать. Хочу как раньше, когда мы с тобой бегали по полям, а потом я хвастался тебе своими разработками, хочу быть таким же счастливым, как когда открыли железную дорогу к тебе. Я люблю свою Родину, но меня это больше не торкает, понимаешь? Я не хочу жить так. — Все будет, надо только подождать. Совсем чуть-чуть и мы будем счастливы, я тебе обещаю. Мы пройдем через это вместе и все будет даже лучше, чем раньше. Я приеду к тебе совсем скоро и мы вместе навестим Сережу, привезем ему что-нибудь в подарок. Картинки того, как в его пустой квартире появляется Костя, замелькали в голове, заполняя душу предвкушением и… любовью. Он всегда был словно лучик солнца, согревающий в зимний день. Только благодаря ему Татищев смог пройти и войны, и разрушения, и революцию. Только он всегда был рядом и поддерживал, даже без слов, одним своим присутствием. Юра был готов на все ради него. Он готов вывернуться наизнанку, пешком дойти до столицы и врезать обезумевшему Московскому, если с Костей что-то случится. Он готов бросить все свои рабочие обязанности, послать всех на небезызвестные три буквы и сорваться первым же поездом, если Косте это будет требоваться. Он не знает человека лучше, он не знает друга лучше, он не любит никого больше, чем его. — Конечно, Кать, все будет. Ты только приезжай скорее. — Обязательно. Связь оборвалась. Видимо, истекло положенное им время и теперь он снова один в пустой квартире и с чашкой уже остывшего чая в руке. Трубка снова начинает противно гудеть, раздражая слух. Тяжело поднявшись, Челябинск положил ее на место и подошел к окну, за которым замелькали белые пятнышки, красиво отражающиеся в свете уличных фонарей. Первый снег. Символ надежды, не так ли…