иногда так бывает

Лето в этом году выдается жарким, и Сугуру едва ли выносит сырость, заполняющую легкие при каждом вдохе, но изо дня в день упрямо позволяет волосам спадать на мокрую шею, натягивает пиджак на разгоряченное тело, покрытое липким слоем пота, и только морщится каждый раз в отвращении, вытирая руки о штанину старой школьной формы, которую носит, будто вторую кожу, даже в выходные. Выходные становятся его постоянным надоедливым спутником в последние несколько недель и, может, дело вовсе не в температуре, свобода душит, Гето и без того будто давно уже не дышит, он не способен привыкнуть к покою, не готов отказаться от груза возложенных им самим обязательств, а потому день за днем нервно грызет пальцы, бессовестно и трусливо желая безделья, но не зная, как с ним познакомиться вновь, не умея дружить в одиночку. Всемогущие в отдыхе не нуждаются - Сатору пропадает на миссиях день и ночь, и оттого навязанное безделье сводит с ума похлеще проклятий, вечных заложников его техники, кровожадных личинок на дне желудка. Не безделье. Бездействие. Бессовестное и преступное. На новые миссии его не отправляют – что-то, связанное с глупыми оправданиями и скрытыми за солнцезащитными очками глазами учителя, с глубоким изгибом морщин и виноватым изгибом его губ – а потому Годжо Сатору едва ли успевает вернуться с одного задания, как его тут же направляют на следующее. В редкие моменты встреч Сатору жалуется без присущей ему надменности, со смехом зачесывает растрепанные волосы рукой, едва ли скрывая то, как трясутся его руки, и Сугуру точно знает, что дело вовсе не в усталости, потому что Годжо овладел обратной техникой с таким мастерством, будто владел ей с рождения, он давно распрощался с симптомами переутомления от использования проклятых техник без передышки, и по той же причине тело самого Сугуру заходится дрожью при каждом взгляде на друга, одолеваемого чем-то, что сильнее даже проклятий, может, могущественнее даже его самого. В редкие часы вместе Сугуру всегда тот, кто задает отстраненные вопросы, звучание которых громче их значений, и, конечно, Сатору раз за разом отмахивается парой случайных фраз ни о чем, а иногда и вовсе невпопад. Они никогда не меняют свои роли, потому что Сатору на самом деле не может вести театральных диалогов, а Сугуру не хочет быть честным с другом, когда не умеет быть честным с собой, да и просто – быть. Гето отмахивается от ответов, слушая, но не запоминая, не пытаясь подловить сильнейшего на очевидных оплошностях, занимает себя делами, не покидая пределов школы, следуя приказам без раздумий и вопросов, наблюдает за немногочисленными тренировками, отмечая даже мельчайшие заминки, раздает советы младшим, встречает выживших, напоминает Секо о завтраках и обедах, иногда навещает ее с ужином и ворует по несколько сигарет, закуривает их одну за другой, давясь уже на второй, но все равно упрямо прячась в комнате в пустом крыле общежития, докуривая каждую до фильтра, желая вернуть хотя бы малейшее подобие горечи проклятий на языке, к которой привык как к извращению, и в конце концов навязывается помощником к рабочим, занятым реконструкцией кабинетов школы, делает все, чтобы занять как можно больше часов в течение дня, чтобы не чувствовать свое бессилие, не быть бесполезным и как можно меньше – думать, чувствовать и просто быть. О себе, себя и собой. О том, с которым тоже должен знакомиться заново. Того, которого игнорировать легче, чем признать. Тем, с кем в одиночку тоже невозможно примириться. Сугуру бегает по мелким поручениям, поднимается на крышу и долго возится с молотком и гвоздями, к концу второй недели навязанного отпуска его лицо и шея загорают достаточно, чтобы Сатору к следующему спешному возвращению мог оскалиться в широких ухмылках и страшно дразнить, требуя снять рубашку. Эта идея так бессмысленна и глупа, но все равно раздражением проносится сквозь каждый нерв и мускул, отвлекает лучше всякой грубой работы, и это так же бестолково и абсурдно, как и все остальное в его жизни, покрывающее не кожу, но сердце темными пятнами позора и непринятия, чистейшей ненавистью.  Строители копошатся за работой уже несколько недель, и так же сильно, как в Сугуру с каждым днем все больше разрастается благодарность старшим мужчинам за предложенную работу и раздаваемые без цены советы, за пластыри и стаканчики с водой, чаем и кофе в зависимости от времени дня, в нем растет, словно не поглощенное окончательно проклятие, желание разорвать каждого из них на куски. От желаний, какими сильными бы они ни были, не сложно откреститься, еще проще их игнорировать – Гето Сугуру вырос на этом, как на самом заученном уроке, но такие кровожадные, они к концу дня только смягчаются, по-прежнему не уступая острые углы, и Сугуру может только пустить их из головы вниз, как можно ниже – в соседство к проклятиям, которых в действительности тоже никогда не мог уничтожить, только округлить по контуру и посадить в желудок, словно в новое хранилище, собирая не то могущественную армию, не то грязь и мусор. Как же это нелепо. Так абсурдно. Так сюрреалистично, как они между работой воруют минуты на бессмысленные разговоры о погоде и достижениях своих детей, подростков и студентов в учебе, когда из школьного в жизни шестнадцатилетнего Гето одна лишь потертая форма, а под пальцами навечно запекшаяся кровь такого же рядового мага из школы в Киото, в которой не учат математическим формулам и правописанию, а лишь тому, как убить и не оказаться убитым к вечеру каждого следующего дня, во время каждой чертовой миссии. Студент из Киото – Сугуру старается не запоминать их имен после похорон Хайбары – это навязанный напарник на идиотской миссии, о сложности которой снова удачно не упоминалось, это рука, завернутая в простыни, сорванные в спешке с чьего-то балкона. К концу ничем не примечательной среды это провал всех уроков, которым в Киото должны учить, как мантру: мальчик берет на себя слишком много, слишком мало заботится об окружении и слишком страшится смерти, чтобы бороться с ее стремительным приближением. Сугуру не позволяет себе таких оплошностей, а потому он использует на проклятии свою технику, не позволяя тени неудобства скользнуть по лицу, заворачивает сплюнутую проклятием в момент поглощения руку в простыни, терпит тошнотворный запах просочившейся на руки и его собственную одежду крови, ощущает ее на губах, в горле и на дне желудка, пока не перестает ощущать себя. Сугуру плохо помнит дорогу обратно, но легко – все усвоенные уроки. Сугуру всегда учился лучше сверстников, и так же, как ему удалось одурачить учителей в школе, выдавая крохи усвоенных знаний за естественную смышлёность, он раз за разом выходит на поле боя, чтобы одурачить смерть. Она преследует его на каждом шагу, приходит внезапно и с разгромом, но никогда – за ним, и это настолько же печально, насколько смешно. Может, это именно смерть дурачит его изо дня в день, может, она дразнит этими нелепыми попытками остаться в живых ненадолго после того, как его не стало. Сугуру чувствует, что мертв, мертв уже давно и заслуженно, и дарованная ему возможность остаться в мире живых дольше отпущенного ему времени – это не больше, чем извращенный способ его наказать. Когда Сатору возвращается, балуя себя недолгой передышкой, он не смеется, не тычет пальцем и совсем ничего не говорит о загаре Сугуру, едва ли смотрит на него дольше пары секунд, первым делом припадая к ледяной воде, и это так неразумно, что даже смешно, как Гето презирает тех, кто не проклят знанием страшных истин, за беззаботную жизнь вдали от проклятий, но сам в потере толики обыкновенности узнает то самое жестокое наказание за каждую проигранную битву. - Какая же ужасная жара, - Годжо раздосадовано стонет, наклоняясь над питьевым фонтаном, брызгая в лицо ледяной водой, растирая влагу по шее и груди, и Сугуру на это неуверенно пожимает плечами, не отвечая, потому что сам он на самом деле страшно мерзнет – холод не спасает от теплых лучей солнца, жаром обжигающих загоревшую кожу, но морозом проходит по внутренностям, и сил едва хватает на неутешные предположения о том, как скоро в душе его закончится осень, проигрывая нескончаемой зиме и ее нещадным прогнозам. Обязательно проигрывая, оттого что и сам он – всегда и обязательно проигрывающий. День за днем. День за днем. - Ну и чего ты так хмуришься, - кончики длинных пальцев щелкают по лбу, и Сугуру раздраженно отмахивается, поднимая глаза к поразительной синеве безоблачного неба, избегая такой же ослепительности в чужих небесных глазах, - снова плохо себя чувствуешь из-за жары?   Солнце страшно слепит, в глазах пляшут пятна, но Сугуру все равно на коже и в горле ощущает одно лишь пасмурное небо и серые улицы, нагоняющие тоску, от которой ему не спастись. Ему бы признаться, что дело не в жаре, что и в прошлый раз причиной рвоты и покрасневших от напряжения глаз был вовсе не солнечный удар, а трупный запах, следующий за ним во всевозможные углы, от которого не избавиться, сколько бы ни намыливал руки и не тер тело под горячим, теплым и холодным душем, в ванной и бане. Сугуру не отвечает, не знает, как рассказать, что давно уже не чувствует себя ни живым, ни мертвым, что вообще не чувствует. - Жаль, я не смогу в этот раз задержаться, чтобы встретиться с учителем, - Сатору ворчит, выпрямляясь, и с благодарным кивком принимает из рук друга полотенце, - помнится, он обещал, что не будет загружать тебя работой какое-то время. Сугуру замирает с протянутой рукой, теряя что-то драгоценное в коротком предложении, и его руки сами опускаются, пока он отступает от нежелательных предложений, с несчастьем уходит в себя. - Мне не нужна твоя забота. Слова вырываются без предупреждения, и Сугуру с силой прикусывает губу, потому что на самом деле не хочет обидеть, не таким бессовестным способом, не после того, как Сатору взял на себя все его миссии, хотя и так только чудом не загибался на своих, но сказать одно слово – признаться несколькими, а Сугуру не может этого сделать, не может сказать, что предпочитает удушающие задания одинокому гниению в стенах своей верной могилы, не может поделиться ощущением западни, знакомым только прибитому к поверхности стола насекомому, не раздавленному только по несчастливой случайности, которое, несмотря на скоропостижную гибель, все пытается выбраться из несуществующей ловушки, но не может, не может, не может. - А мне нужна твоя, - Сатору отвечает просто ради спора, Сугуру надеется, почти молится, - на улице чертовски жарко, не хочется даже пальцами шевелить. Понесешь меня до комнаты? И это… это Сугуру может сделать, хотя бы на это он все еще способен. - Конечно, я позабочусь о тебе, ребенок. Он без споров приседает перед Сатору на корточки, приглашая опереться на спину, и Годжо испускает смешок, удивленный вздох на высоких нотах, быстро забирается ему на спину, крепко обхватывая ногами, а руки скрещивая у чужой груди, и это… это тоже хорошо. Сатору позволяет бесконечности распасться в секунде между первыми прикосновениями, и оттого мокрая рубашка под нагретой солнцем формой ощутимее липнет к коже, но Сугуру не обращает на это внимания, неторопливо шагает вперед, игнорируя пустые наставления и упреки, которыми друг дразнится лишь для того, чтобы не позволить молчанию создать между ними совершенно новые стены, может, чтобы заглушить громкий стук сердца, который Сугуру все равно ощущает спиной. Гето не проходит и половины пути к общежитиям, когда жалобы обретают искренность расстроенных вздохов между ребячливыми восклицаниями. - Сугуру, так не пойдет, - Сатору ноет, извиваясь, - призови дождь или какое-нибудь проклятие, которое обольет меня водой, я не продержусь до комнаты, - пальцы растопыривает, комично скуля, прослеживает дорожку от плеч к предплечьям, крепко впиваясь, вытирая влагу с пальцев и вспотевших ладоней, - я начинаю плавиться, ты не можешь этого допустить, ты обещал позаботиться обо мне. Придумай что-нибудь скорее, можно даже глупое, ну, как ты умеешь. И Сугуру действительно хочется сделать что-нибудь глупое – обратиться ледяной водой, морозом самых холодных родников ужалить крепкую шею и плечи, которые не опускаются под взваленным на них грузом, спуститься влажной дорожкой до спины, которую не согнуть даже самым могущественным, не избегая родинок, окрашивая бледное тело румянцем и заставляя могучую спину извиваться, а крепкие руки – дрожать. Сугуру этого не делает, но закрывая глаза, вдруг в сдавленном смешке находит свое дыхание заново. Правильно, даже если на беспощадно короткое время. Уловить эту грань невозможно, нельзя просто разгадать, что до этого момента – ничего, а после – что-то большое, сильное и страшное, что-то новое, но такое по-домашнему верное. Такое чувство не приходит внезапно, оно, обращаясь их трещинами, улыбками и долгими разговорами обо всем и ни о чем, наведывается постепенно, за несколько часов, дней, месяцев и лет. Оно бывает мимолетным, приходит не спеша и молниеносно, оно может воспламениться и остудить, может принести смех и слезы, оно ранит и исцеляет. Оно так по-идиотски помогает Сугуру легче дышать сквозь сырость жарких летних дней. От осознания ее такой сокрушительной и неторопливой хочется улыбнуться или разрыдаться, хочется отступить или прижать крепче, но Гето борется со слабостью тела, отказывается и запрещает, и все же, поворачивая голову вбок, чтобы поправить спадающие на лицо волосы, позволяет губам случайно коснуться чужой руки, обернутой вокруг груди крепкой хваткой. Ему кажется, что дыхание Сатору сбивается, словно повторяя за его собственным, в ту же секунду, но Сугуру от всего надуманного отмахивается, как отмахивается и от всего осознанного, потому что иногда так бывает. Бывает такое, что люди продолжают жить, не осмысливая своей смерти, и отголоски принадлежавших живой душе эмоций посылают слабые сигналы в тело ходячих мертвецов, пытая их бездушные черные дыры, тикающие, будто бомба с заведенным таймером, вместе бьющихся сердец. Бывает и так, что узы между сердцами разрываются прежде, чем они могут соединиться, а руки разделяются еще до того, как встречаются. - Я могу сбросить тебя в пруд недалеко от школы, - Сугуру услужливо предлагает.  Сатору, конечно, не радуется предложению, если то, как он пальцами царапает мочки ушей, можно принять за выражение несогласия. - Ты хотел сказать в болото, в вонючее болото, - Годжо с присущей ему театральностью, которая не сдается усталости и бессилию, имитирует рвоту, - это даже не глупо, это мерзко, и нет, не можешь, ты не такой бездушный. А какой я, хочет уточнить Сугуру, хочет спросить с откровением дрожащих губ и слогов, вырывающихся из горла на разных тональностях, какой я, если не чувствую себя ни живым, ни мертвым, если из чувств во мне лишь ощущение неправильности – своей и всемирной. - Тогда я просто тебя сброшу, - его голос не дрожит, а лицо остается бесстрастным, когда он отвечает. Сатору усмехается, но будто бы неосознанно хватается крепче, оставляя уши друга в покое, скрепляя руки на чужой груди в показушно расслабленной хватке. - Нет, - он выдыхает жар летних дней в ухо вместе со слабыми смешками, от которых греется шея, - ты не поступишь так со мной. - Почему же? - Потому что ты меня любишь, - Сатору дразнит, расслабляя ноги и поднимая руки к небу, будто провоцируя и доказывая свою глупую, неразумную точку зрения, будто ему, благословленному могучими техниками, снова известно больше, чем остальному миру. Гето не видит его улыбки, но чувствует ее на скуле, перестает различать смешки, но чувствует, как они молотом отбивают неизвестные мелодии в висках. Сердце останавливается, ноги сдаются, не проделав и двух шагов вперед, легкие не вдыхают такой необходимый кислород, глаза не моргают, все в нем замирает за считанные секунды между пустой подначкой и ее осознанием. Легкие не помнят условий своей работы, сердце не вспоминает, как ему биться, зато Сатору больно бьется о землю, когда Сугуру сбрасывает его со спины. - Какой же ты придурок, - шестиглазый раздраженно ворчит, одной рукой потирая место удара, а другой срывая с головы очки и бросая их в лицо другу, не находя под рукой лучшего оружия. Сугуру ловит очки, кротко улыбается, улыбка сменяется широкой усмешкой, а после изо рта вырывается смех, почти волчий вой. - Прости, но ты бы видел свое лицо, - он хрипит, громко смеясь, хватается за живот, отступая, сгибаясь от смеха, а потом так же внезапно начинает плакать, он плачет громче, чем смеется, плачет по-настоящему, тем безобразным и чудовищным образом, как когда все внутри онемело и замерзает, и единственное, что позволяет при этом остаться человеком – с горящим горлом, разрывающимся сердцем и мышечными спазмами – живым и страдающим – это плакать громко, без меры и стыда. С лица Сатору срываются все краски, остужая жар щек бледностью, и от этого в горле рождается все больше всхлипов. Сатору подходит ближе в два шага – все напускное раздражение потеряно между двумя судорожными вдохами – он не обнимает, не умеет так и боится, но одна его рука крепко сжимает плечо, а вторая находит руку Сугуру, впивающуюся в живот болезненной хваткой, осторожно накрывает ее своей, отрывая ее от тела, чтобы не причинял себе боли, переплетая пальцы, предлагая опору. Сугуру борется с парализующей слабостью дрожащих конечностей, свободной накрывает их переплетенные руки, прижимая их ко лбу, словно в молитве, разделяя общую дрожь, и иногда так тоже бывает. Иногда одни руки находят другие и в одном этом устойчивом прикосновении те, вторые руки, находят что-то, что казалось давно потерянным, что-то, что, может, никогда даже не существовало. Ноги Сугуру подгибаются, но он находит под собой твердую землю, его тело проигрывает чудовищной дрожи, но Сатору тянет его на себя и позволяет опереться телом, душой, каждой частичкой, которую не способен удержать самостоятельно, а Сугуру между всхлипами и призрачными признаниями позволяет себя найти, и он плачет, и плачет, и плачет, его грудь судорожно вздымается и опускается, и он дышит, дышит, дышит. Он дышит.