удушье

      Острая сталь тускло блестит в полумраке комнаты.       Киллер устраивается в знакомой тени, на низкой софе развалившись небрежно, крутит в тугих пальцах извечный нож с пятнышками ржавой крови на тонком лезвии, голову склоняет и – смотрит, багровые глаза, интересом плотоядным и неприкрытым наполненные, не отводя ни на секунду. Взгляд его – взгляд врага ненавистного или любовника истомленного, полнится он любопытством хищным, которым жертву одаривают в изощренной игре пред мигом убийства, восхищением резким и острым, словно быстролетное движение кинжала, растопленной, тлеющей страстью, в любой момент готовой смерчем обернуться, влечением, презрением, препарирующей внимательностью, и множеством других эмоций, кружащих голову не хуже крепких напитков, в которых наёмник толк знает уж точно.       И подобных взглядов от него удостаивается один лишь Дрим.       Багровыми глазами с темнотой, по зрачкам расплескавшейся, он оглаживает изгибы подтянутого, соблазнительного тела, в котором без труда найти можно отпечатки божественности, и пусть, что это лишь оболочка смертная, одна из многих, даже если и привычная более прочих. Взглядом ведет от сосредоточенного, выточенного из мрамора и солнц лица к распущенным волосам, что по плечам спускаются свободно водопадом расплавленного золота и пахнут одуряюще древесно-мускусным ароматом уходовых средств, к запястьям жилистым с тонкой драгоценной подвеской, над выступающей косточкой поблескивающей, пальцам, пробегающим легковесно по мелкому тексту многочисленных досье, с едва заметными белесыми шрамами, которые оставлены только по прихоти беглой и избалованной вечного неуязвимого существа, к строгой линии поджатых губ, чуть видной складке меж нахмуренных бровей, ярко очерченному на белой коже в резких тенях адамову яблоку, едва не скрытом за завесой золотых волос, опущенным глазам, в которых, знает он, пламя солнечное гудит, ожидая момента, когда разбушеваться можно будет, а пока лишь зверем спящим притворяясь.       Киллер смотрит, любуется мирно, оглаживает любовно, восхищается страстно, замечает проницательно, оценивает лениво, во взгляде – вихрь эмоций, погашенных до тлеющих углей, что блещут отдельными искорками вожделения иль упоения. Один поворот лезвия, второй, третий, лениво сталь поблескивает, внимание привлекая Хранителя, а Киллер хищником глядит из темного угла комнаты, в полумраке спрятанный подальше от янтарного жидкого света, мажущего по практически недвижимой фигуре хозяина дома. Наёмник и сам не двигается совсем, только крутит лениво в пальцах нож, из скуки скорее, чем из намерения Дриму надоесть отблеском лезвия – как получасом назад упал на софу в вальяжной расслабленной позе, плечами упершись в жесткую спинку и колени раздвинув бесстыже, так и остался, только глаза багровые и сияют из тени сыто и заинтересованно.       Казалось бы – что делать ему здесь, в компании Хранителя, врага своего, ни слова не говоря и ни движения не совершая, уйти ведь волен уже давно, но Киллер остается, любуется Дримом, пользуясь редкой минутой мира, и доволен абсолютно всем. Вид его на поле боя – дело совершенно иное. С брызгами крови на лице и холодно сияющими янтарными глазами, насилие святостью провозглашая, Дрим в сражениях до сих пор наёмника пьянит и манит, как неуправляемый пожар, восхитительный именно потому, что совладать с ним никакому смертному невозможно, или как икона святая, которой молитвы вознести хочется на коленях и вместе с тем осквернить так грязно и грешно, как только низменный человек и способен. Киллер осквернить икону как-то пытался – окровавленными руками желал божественное тело ласкать и следы грязные оставлять, не право свое показывая, а только стремясь испортить идеал. Пытался слово хорошее. Из той ночи со следами на бронзовой коже вышел по итогу наёмник, гадая, что ему делать с идеально ровными отпечатками ладоней на своей шее, более похожими на последствия потасовки, чем ласк, и желанием неудовлетворенным гореть продолжая.       Однако сейчас и место, и обстоятельства иные. Дрим перед ним – мирный и сосредоточенный, с головой погруженный в задачи, им самим поставленные, он горбится над столом и голову склоняет, вчитываясь в принесенные наёмником текста, губы поджимает в недовольстве, пальцами постукивает по листам и хмурится, иногда только прядь золотую за ухо заправляя, и ни единого взгляда на Киллера не направляет. Здесь сам Киллер – фигура лишняя, может, наблюдатель незамеченный, ценитель искусства или верующий, безмолвно смотрящий на манию свою, зная, что ответа от неё вовек не добьется, как бы упорно не пытался. Он обожает минуты ледяной жестокости и кровожадности Хранителя, это факт, но смотреть, как обыкновенно знакомый лишь по сражениям могущественный враг так обыденно и повседневно занимается работой, зная о присутствии наёмника в комнате, но не придавая этому никакого значения – это что-то совершенное другое, заставляющее сердце стучать даже медленнее, чем во время той давней палящей ночи.       - Киллер, – зовет его безразлично Дрим, не отводя взгляда от строчек текста, словно и вовсе не обращается к нему. – Тебе не обязательно оставаться здесь. Я позову тебя, когда ты вновь мне понадобишься.       Нож в руках Киллера застывает на пару мгновений. Совсем ненадолго – спустя несколько секунд мужчина кончиками пальцев к наточенному лезвию прижимается, и сталь вновь тускло блестит под редкими рассеянными лучами света. Наёмник голову склоняет, слова Хранителя обдумывает, и усмехается тихо, губы в ленивой ухмылке растягивая, но в глазах его новая искра мелькает.       - В самом деле, Дрим, – чересчур дружелюбно и вальяжно напевает Киллер, сам удовольствие получая от откровенной насмешки в низком своем голосе и зная, что Хранителю эта бесцеремонность в нём и не нравится до скрипа зубов. Для него одно наслаждение грубость возводить до абсолюта, если это бесстрастного стража заденет хоть как-то. – Можно подумать, я для тебя проститутка, которую ты зовешь, когда заскучаешь.       - Ты был бы и рад, если бы всё так было, – с холодной, острой издевкой произносит в ответ Хранитель. И – чёрт бы его побрал – даже не прерывается, продолжая внимательно вчитываться в досье. С него станется одновременно и работать, и подачки эти кидать, Киллер не сомневается нисколько.       А слова его правда – наёмник и не стыдится вовсе. Было бы чему, когда та их ночь у него досаду оставила только лишь потому, что Дрим его раздразнил, но желанного по итогу не дал.       - О, только не говори мне, что тебе такой расклад не понравился бы, – Киллер смеется тихо, голову немного запрокидывая и горло обнажая, словно сама эта идея настолько абсурдна, что ничего, кроме смеха, не заслуживает. Он обхватывает ладонью нож, прекращая играться, на софе подбирается и наклоняется, ясный теперь взгляд на Дрима направляя. На свету его багровые глаза кажутся лишь более алчными. – Мы оба знаем, что при таком исходе довольным будет каждый. Ни один из твоих партнеров не сравнится с тем, что тебе могу дать я.       - Киллер, – выдыхает Хранитель, нотки снисходительности явно проскальзывают в голосе. Наконец, он к нему оборачивается, отрываясь от бумаг – волосы его золотом сияют при движении, а во взгляде на янтарном освещении гудящее солнечное пламя становится ярче. Дрим пару раз постукивает пальцами по листам и говорит, на мужчину глядя сверху вниз, с той жалостью, которую испытывать может лишь всемогущий бог к неразумному смертному. – Мой брат – и твой босс, я напомню – пропал три недели назад. Ты правда думаешь, что сейчас самое время обсуждать интимные отношения?       - Стоило попытаться, – небрежно пожимает плечами наёмник и падает обратно на спинку софы, признавая неудачу. Впрочем, ею он совершенно не расстроен, знает, что у него вечность впереди, чтобы Хранителя убедить, а кроме того – ответная услуга, которую тот ему задолжал за помощь и молчание. Последняя мысль как кстати мелькает в его сознании, и Киллер резко меняет тему, испытывая интерес к новой вещи. – Вспоминая босса… Как твои звёздные ублюдки относятся к тому, что ты спасаешь задницу их главного врага? Или ты у нас двойной игрок?       Лукавая усмешка мелькает на тонких губах Хранителя, прежде чем он отворачивается, над досье подозреваемых вновь склонившись и продолжив чтение. Плечи его расслаблены, на лице – ни тени беспокойства, а голос полнится той же самой божественной снисходительностью, когда он заговаривает о своих напарниках – ясно, что его не волнует ни в коей мере то, что он против собственных союзников оборачивается, ни вины, ни опасения не испытывает в своей обоснованной происхождением и могуществом гордыне, совсем не высокомерной, такой, какая только у одного Дрима быть и может.       Киллеру всё это в нем нравится до безумия.       - Не думаешь же ты в самом деле, что им об этом известно. Их незнание – благо, которое я с радостью предоставляю.       - Что, совсем никакого подозрения? – скалится наёмник, над самой идеей насмехаясь. Вот вам и беда подобных союзов – слишком много доверия, ведь все же здесь настолько добрые и бескорыстные, что мысли о предательстве не мелькнет. Киллер, который на босса работает из привычки и остаточной боязни к той боли, которой сопровождался его «приём на работу», подобные организации высмеивает. Найтмер хотя бы знает, что предателей явных в его рядах не найдется, не рискнет попросту никто вновь его гнев вызвать.       - Бесконечная вера Блу – благословение и проклятие для него и окружающих, – с неожиданно ласковой, уязвимой улыбкой говорит Дрим, и в свете янтарной лампы улыбка эта сияет мягко и ярко, подобно летнему солнцу. В груди у Киллера что-то свербит, когда Хранитель вспоминает об одном из любимцев Эррора с подобной теплотой. Презрение, он полагает. – Что касается Инка… Он мне не доверяет.       Злая, резкая насмешка искажает обыкновенно бесстрастное лицо Хранителя, когда он заговаривает о творце. Его пальцы останавливаются, сжимая до хруста наполненные драгоценной информацией бумаги, сам он застывает, губы кривя, и Киллер с наслаждением-ожиданием замечает в чужих глазах разгорающийся прожорливый огонь, ледяной в своей солнечности. Такой огонь – хмурый, опасный, превращающий позитив во что-то ядовитое и смертоносное – появляется лишь в ожесточенных схватках с Найтмером, но наёмники не были бы собой, если бы в последние года не заметили, что гнетущего угрожающего поведения Дрима кроме его брата теперь удостаивается и Инк, даже если в боях никто из них не показывает явно изменившегося положения дел. О внезапном расколе среди основателей Звёздных Сансов Киллер знает, но вот о событиях, послуживших для него причиной – нет, а узнать желает до жути.       Наёмник молчит, ни слова в ответ не говоря, только голову склоняет, показывая своё внимание и приглашая собеседника к дальнейшим словам. Он, конечно, не настолько тщеславен, чтобы ожидать откровенности полной, но и крупицам правды будет доволен вполне.       В разгорающейся злости Хранитель его плотоядного интереса не замечает.       - Что-то происходит, Инк это понимает прекрасно, – задумчиво, с острой улыбкой произносит Дрим, опадая на спинку кресла в расслаблении, пальцы сцепив и золотой взгляд в сторону отведя, о личном не желая глаза в глаза говорить. Хмурость читается в выражении его идеального лица, когда он упоминает подозрение ближайшего своего союзника, но вместе с тем некое удовлетворение мелькает в тоне голоса, ледяное и злобное, словно месть. Что же там у них произошло, с молчаливым довольным урчанием спрашивает у самого себя Киллер. – Он всё замечает – как я исчезаю, как прихожу, испачканный любовью, как лгу и притворяюсь, скрывая что-то. Но Инк никогда ничего с этим не сделает, потому что желает сохранить наш союз. Киллер, разве это не забавно, что Творец вынужден притворяться слепым из стремления сохранить? Меня смешит его противоречивость.       Со стороны Киллера – лишь согласное молчание. Конечно, согласие его ни в коей мере не связано со словами Дрима напрямую – он цепляет что-то из долгой речи, цепляет эту острую откровенность, бьющую под дых, потому что искренность здесь не равна доверию, она на себя берет лишь роль унижающей отвлеченности, цепляет нотки в его голосе, в вены вплетающиеся, будоражащие, открывающие еще одни неизведанные грани бессмертного божества, который слишком приблизился к образу человека и от того создал иллюзию нормальности – но в гораздо большей степени Киллер очарован тем, как Хранитель обволакивает всю комнату своим зловещим присутствием.       В глазах Дрима – многотонные айсберги, заточенное лезвие, шипастое отвращение, и восторгом это в сознании наёмника оборачивается, потому что такого Дрима, безжалостного, карикатурно человечного, жестокого и ревнивого, он обожает до дрожи, до сбитого дыхания, до жара внутри, что растекается по телу.       Даже если происходит подобное в момент, когда обнажается наконец мания самого Хранителя.       Киллер это читает между строк. Не сладкая, утренне-беззаботная привязанность к Блу, не безысходность на грани ненависти и созависимости, что извечно связывает Дрима с Найтмером, не тот снисходительный интерес или зарождающееся принятие равным, которые он проявляет к подчиненным близнеца – не то, всё не то, это что-то на совершенно ином уровне, искривленное, разбитое вдребезги, как осколки зеркала, давно не отражающего желанную реальность, от чего сердце застывает в болезненном ударе и горечь подступает к горлу вместе с накатившими воспоминаниями. У Дрима с Инком ­– нечто иное, и Киллеру это понять не дано. Только – догадываться и по крупицам собирать детали, складывая картину безобразной ссоры и тлеющего конфликта, угрожающего вновь вспыхнуть на гнилой почве.       В конце концов, предательства от самых любимых переносятся наиболее тяжело. Киллеру ли не знать?       Мужчина небрежно опускает нож на подушки софы, позволяя лезвию дать последний ослепительный отблеск в янтарном вязком свете, и встает, ещё сам не решив, как действовать дальше.       Дрим бросает на него взгляд, в глазах его гудит то самое золотое пламя, когда-то поставившее Киллера на колени перед божественной сущностью, выжидающе глядит на него – и готов принять любой вариант, независимо от того, попытается ли тот залезть в его душу или брюки, исчезнет в дверном проеме и раствориться в задыхающейся темноте уходящей ночи или же вовсе напомнит об их принятых ролях непримиримых врагов.       Нет ничего удивительного в том, что Киллер прячет любую откровенность за обезличенной близостью.       Поцелуй ощущается знакомым.