Мертвый сезон

Мертвый сезон. Леон — единственный турист на маленькой горнолыжной базе, среди умытого осенней моросью камня и низкорослого кустарника. Он мог бы наврать, что приехал сюда за тишиной и покоем, чего так не хватает в его повседневной жизни. Вранье. Он забился в глушь, как раненое животное, что хочет отлежаться и зализать раны, но калечит самое себя отравой, бегущей в венах.        — Что будете заказывать? — Леон не поднимает глаз от столешницы. Перед ним ряд пустых столов с милыми вазочками, салфетками и наборчиками специй Он ждал хозяйку ресторанчика минут пятнадцать, восседая в гордом одиночестве у панорамного окна с видом на пологие горы. Он не в обиде за нарочитое небрежение. Если бы Леон мог — он сам к себе не подошел бы и на милю. Он сглатывает горькую слюну похмелья, разочарования и одиночества, откашливается и заставляет себя ответить: — Как вчера… Леон — единственный посетитель сегодня, как и вчера, как и позавчера, но получает оскорбительно вежливое: — Прошу вас напомнить, сэр. Возможно, хозяюшка предположила, что Леон постесняется ее, одумается и решит изменить меню. Нет. Леон не будет спорить или шутить про плохую память хозяйки и единственного постояльца отеля, отдающего неплохие деньги за бухло втридорога. У него есть деньги, а съездить на машине вниз, в цивилизацию, в тамошний маркет, непосильная задача. Ведь там — люди. Здесь — десять минут позора три-четыре раза в сутки и одиночество, неуютное, колкое, знобливое, но желанное одиночество хронически больного, что устал сражаться с хворью, и сдался. — Chivas Regal, — он не хочет дискуссий. — Бутылку, — уточняет. В первый день его не поняли и налили на пару глотков. Не поняли, зачем Леон приехал сюда.        Агент Кеннеди приехал пить и спать. Напротив первого пункта программы можно ставить галочку «выполнено». Напротив второго — жирный минус. На вторые сутки Леон смирился и успешно компенсирует минус двойной галочкой напротив «пить». Леон получает свое пойло. Ему неуютно при свидетеле, ведь он никогда не позволял себе пить так, но женщина принимается протирать соседний столик, до зубной боли медленно, а Леон боится протрезветь. Страх сильнее стыда. Через минуту он старается унять дрожь в пальцах, наливая виски в стакан, но стекло встречает стекло и настырно звенит в пустом зале ресторанчика окончательным признанием его падения.        — Не желаете ли завтрак? Его положительно не хотят оставить в покое и плещут едва скрытым неодобрением в голосе. Женщина презирает его растрепанные волосы и мутные глаза, небритые скулы и несвежую футболку, презирает его нетвердую походку и каждый отпечаток грязной подошвы, что он оставил вчера на идеально натертом паркете, промокший и замерзший после пьяного вояжа по окрестным холмам. Агенту Кеннеди все равно. Каждый шрам на его теле стонет обесцвеченной кожей, точками бесчисленных швов и шершавыми наростами на сломанных ребрах, о том, на что Леон Кеннеди положил свою жизнь. На то, чтобы у этой благовоспитанной женщины самой большой проблемой был странный одиночка, кто нарушает правила приличия и пьет с утра. Эти стоны, тянущие нудной болью в дурную погоду, слышит лишь он. Совершенно секретно. Агент Кеннеди может войти к самому президенту без стука, но он — не герой из новостей. Поэтому Леон молчит и терпит косые взгляды этой милой дамы. Она скучала в пустом отеле. Возможно, надеялась на светские беседы с туристом, явившимся в мертвый сезон, а получила то, что Леон увидел полчаса назад в зеркале и отвернулся, скривившись.        На часах 11.30. — Сухарики, — его горло сжимается в борьбе с тошнотой и нервным смешком. Женщина наконец оставляет его разглядывать мутное стекло стакана и вспоминать. Провал. Поражение. Трупы. Бесконечная война.        Бесполезно.        Через полчаса Леон морщится, унюхав запах масла, лука и мяса из кухни ресторанчика. Он думает, что будет отлично взять остатки бухла и уйти в горы, туда, где туристическая тропа обрывается потемневшей от дождя табличкой «Обвал. Опасно для жизни». Леон, как и вчера, перешагнет сгнившие доски ограды, подойдет к обрыву, посмотрит вниз и возможно именно сегодня сделает еще один шаг… Леон слишком пьян от пары стаканов. Нет, он уже был пьян, когда вытащил себя из номера после бессонной ночи в окружении мертвецов, как был пьян и вчера, и в самолете по дороге сюда тоже. Он тупо смотрит на появившиеся напротив столовые приборы и молчит, ведь в нем еще не умерли остатки собственного достоинства и он не хочет завязнуть пьяным мычанием на простой фразе — я ничего не заказывал. Салат. Стейк. Жареная картошка. Твою мать, он сейчас наблюет себе на коленки. Леон собирается с силами просто встать и уйти, цепляясь за бутылку как за спасательный круг, и уже шаркает ногами под столом, пытаясь обрести равновесие. Давай, Кеннеди, просто десяток шагов к двери, главное, не свороти стул или не ударься о косяк, как вчера. — Пожалуйста, — оглушительное цоканье каблуков женщины. С кем она разговаривает? — Какого черта… — бормочет он, не поднимая глаз. А после стискивает зубы до скрипа, когда слышит голос, продравший его ознобом даже сквозь алкогольную анестезию. — Благодарю. Вы — свободны. Этот человек умеет подкрасться незаметно. Хищник из породы охотников за людьми. — Конечно-если-вам-что-то-нужно-я рядом… Леон не удивляется полной готовности исполнить любое желание скороговорке. Леон и сам когда-то был таким же. Хотя почему был? Человек, что уселся напротив, способен из любого вылепить услужливого щенка, повизгивающего от непреодолимой потребности угодить хозяину. Бутылка начинает двоиться перед глазами и Леон просто вынужден перевести взгляд дальше, найти точку равновесия… …как когда-то сделал ошеломленный юный мальчик, что искал силу и опору, а получил… Тебе не на что жаловаться, Кеннеди. Тебе никто ничего не обещал. Впрочем, ты тоже абсолютно свободен. Он прикусывает губу изнутри в попытке унять едкий смешок, царапающий горло при слове «свободен», и возвращается в реальность.        Леон разглядывает широкую грудь в ослепительно белой футболке, бицепс с едва заметным шрамом до локтя, мощные предплечья и откидывает прочь призрак забавных ужимок перед мутным зеркалом в душевой казармы в ежедневных сравнениях своей фигуры с ним. Леон просто постеснялся снять куртку и показать заляпанную пятнами тряпку. Гость соблюдает правила приличия в местах общепита и его куртка аккуратно висит на вешалке рядом со столиком. Леон видит здоровые кулаки, сжимающие вилку и нож, узловатые костяшки и еще кое-что, что замечает только он. Быстрый пульс под кожей. Тончайшие черные узоры, едва заметные глазу, проявляются и исчезают напоминанием о том, что агент Кеннеди не настолько принципиален и непобедим, каким его считают в Белом доме. Позорный секрет, что он хранит который год. Игра черных нитей говорит о том, что гость доволен. Гостю может нравиться свежеобжаренное мясо, помидорки или хрустящая картошка, а может, гость доволен и остатками человека напротив, кто не в силах поднять голову и прячет глаза. Неплохая специя к плотному завтраку этим утром.        Я тебя предупреждал, Кеннеди. Ты сгоришь.        Леон находит единственный выход из сложившейся ситуации. Он наливает стакан до краев, но янтарный яд застревает в горле от одного, мать твою, неодобрительного хмыканья. Он ненавидит себя за это, пытается сопротивляться и заставляет себя сделать большой глоток. Жалкий мятеж отдается кислотой во рту, встает поперек комком бессилия, падает в желудок очевидным признанием поражения и настырно просится обратно. Больше не стоит, Кеннеди. Леон, как опытный боец, выжидает, пока спазмы стихнут, пока бутылка, огромные плечи и чертово мясо прекратят плясать каруселью перед глазами, после — открывает рот уже без боязни, что заблюет их столик.        — Нашел по запаху крови? — выходит не так иронично и равнодушно, как хотелось бы.        Отменное чутье хищника, алчного до боли и слабости. Он не появляется, когда светло на душе, не приходит, когда мирно и спокойно, когда… Не смеши, Кеннеди. Если бы он появлялся, когда тебе хорошо — ты его вообще не увидел. Ни-ког-да.        — По запаху перегара, — низко рокочет спокойный голос.        Ой, блядь, ты мне еще выговаривать будешь? Я в отпуске. Я уже большой мальчик. Я имею право. Горделивая отповедь остается лишь в фантазии, а в реальности Леон чувствует себя виноватым и молчит, наблюдая, как столовый нож методично отрезает аккуратный кусок от стейка.        Странно, он начинает испытывать слабое чувство голода. Когда он ел в последний раз?.. А гость будто чувствует. Нож продолжает филигранную работу. Еще кусок. Еще. Леон находит препарирование стейка крайне интересным, ведь это избавляет от обязанности встречаться взглядом с соседом по столику. Вилка медленно переворачивает кусочки в поисках лучшего. Наконец гость находит идеальный, по его мнению, кусок, не слишком зажаренный и не слишком жилистый, цепляет на зубчики и через секунду Леон видит совсем близко крепкие пальцы в пульсе черного кружева, широкое запястье и ебучий кусок мяса. Он сжимает зубы, вдыхает аромат, врет себе, что сделает это, чтобы вилка не маячила у него перед носом, открывает рот и… приболевший щенок получает кусочек корма из рук ответственного хозяина. Леону абсолютно не нужно смотреть в каменное лицо напротив, чтобы знать, что рассеченные шрамом губы изгибаются довольной ухмылкой и проговаривают лишь для них двоих затертое годами «молодец» или «хороший мальчик».        Леон ненавидит себя за острую нужду в этом.        — Что с волосами? Это ленивое недовольство в голосе. Сколько они не виделись? Полгода или больше, а гость позволяет себе выговаривать ему, словно между ними до сих пор что-то… — Почернели от горя, — отвечает Леон.        Помидорки выглядят неплохо. Гость молчит и ждет, отслеживает каждое движение зрачков, так, что хочется достать ствол и выпустить пару пуль в это чеканное лицо. Или себе в висок. Все, что угодно, чтобы прервать процесс сканирования себя до очевидного им обоим диагноза. Леон не сдается. Справляется с помидоркой, подсунутой под самый нос. Жует.        Пробует еще раз: — Седину закрашивал.        Он хочет плеснуть себе еще виски, но пальцы беспомощно застывают, обхватив прохладное стекло под стылым взглядом, который он чувствует кожей и костями. Леон должен сделать хоть что-то в попытке разорвать невидимые цепи многолетней зависимости от этих сильных рук и низкого командного голоса, заставляет себя поднять голову и встречает покой ледяной равнины на дне стальных глаз. Он ищет отпечаток времени в широких скулах, стрелках морщин к вискам и аккуратно зачесанных светлых волосах. Седина. Морщинки у глаз и в уголках губ стали чуть резче. Складка меж бровей вряд ли исчезает даже во сне. В остальном — ничего не изменилось, лишь темная жилка мерно бьется на мощной шее. В тот раз этой черной молнии от уха до ключицы не было…        — О, какие взгляды, — Леон искренне старается. — Взгляд пуританина из Новой Англии, где мужик с аккуратно постриженными ногтями считается женоподобным слабаком? Славная семья пуритан со двухсотлетней историей рода, насколько консервативная, что Леон до сих пор удивляется, как в представителе знаменитой военной династии сочетается ультрапатриархальный взгляд на мир и секс с представителем своего же пола. И это все, что Леон Кеннеди знает о нем.        Ногти у гостя плоские и широкие, пострижены так коротко, что едва видно белую полоску, а Леон сжимает кулаки в попытке спрятать свои обломанные еще на той провальной миссии огрызки, заусенцы и банальную грязь, забившуюся под ногтевую пластину еще вчера, когда он ковырял лишайник, сидя на камне у обрыва.        Бывший майор армии США Джек Краузер лишь поднимает бровь в вежливом ожидании — я терпелив и жду, когда глупый мальчик перебесится — и этого достаточно, чтобы сдаться. — Отъебись, — Леон думает, что проигрывывает достойно. — Пришлось. Работа под прикрытием. Дедовские методы. Скоро смоется.        Оправдания. Можешь кусаться сколько угодно, но перед ним ты будешь оправдываться вечно, как и пытаться доказать, соответствовать и… Пытаться быть хорошим мальчиком.        — Мне нравится твой натуральный цвет, — майор возвращается к трапезе. — Исправь.        А мне насрать, что тебе нравится. Я вижу тебя два-три раза в год. Я… Он нервно заправляет растрепанную прядь за ухо. Леон ненавидит себя за то, что мнение человека напротив — неимоверно важно для него. Человека ли? Тонкие линии черного на мощном бицепсе напоминают о его слабости, о трусливом компромиссе, о причине, почему агент Кеннеди не смог сделать то, что должен.        — Второй ключ от апартаментов? — в их дуэль вмешивается третий. Милая женщина извиняется за то, что отвлекает от трапезы. Не перед Леоном, конечно. — Нет. Хватит одного, — с чего майор так решил? Леон его не приглашал… Он роется по карманам, роняет, под презрительным взглядом хозяйки, ключ от номера на пол, поднимает и послушно кладет в протянутую широкую ладонь. Победитель в этой драке определен заранее.        В глазах женщины явно читается облегчение. Наконец-то за мутным алкашом присмотрит добропорядочный мужчина. Интересно, кем он представился? Брат? Дядя? Или… Ответ на свой вопрос Леон получил быстро.        Женщина оглушает заговорщическим шепотом, наверняка вспугнувшим воробьев с крыши. — Надеюсь, до развода у вас не дойдет… Майор Краузер делает проникновенное лицо и, не снижая командного голоса, обещает спасти свою единственную любовь из пучины депрессии и алкоголизма. — Не в первый раз наш брак трещит по швам. Женщина охает, сочувственно качает головой и укоризненно смотрит на Леона, вцепившегося в недопитую бутылку как в единственного друга на всей земле.        Плага не забрала знаменитое чувство юмора майора Краузера.        Леон наконец поднимает себя со стула, забирает виски и с превеликой осторожностью тащит непослушное тело к выходу из отеля. Подышать. Погулять. Убежать. Вырвать с кровью и мясом вросшие в тело цепи и по-настоящему остаться одному. Он почти спасен, он уже у двери, но подводит сам себя. Слишком рано шарит по карманам в поисках ключей от автомобиля — и ничего страшного, что он пьян, дороги здесь пустынны… ничто живое не пострадает в аварии. А Леон уже не считается, да. Он пьяно хмыкает под нос — ключи от машины тоже падают на пол. День падения вещей и человеческого достоинства, блядь. Ключи падают аккурат рядышком с идеально чистыми ботинками милитари с высокой шнуровкой. Джек позволяет ему сразиться с очередным приступом тошноты, позволяет склониться перед собой… Наслаждаешься, ко-ман-дир? … позволяет потерять равновесие, испугаться, устыдиться — и выдохнуть с позорным облегчением, ведь крепкая рука подхватывает его за шкирку и ставит прямо. Насколько это возможно, конечно. Спасибо, что помогли сохранить остатки гордости и не дали впечататься лицом в пол у ваших ног, сэр Как сотню раз годы назад, на тренировках или на сеансах воспитания после, наедине в кабинете старшего инструктора Краузера. Джек достаточно тактичен, чтобы учить неразумного тет-а-тет, не на людях. Побег не удался и его решимость истаяла, стертая холодным спокойствием низкого голоса: — Ключи, Леон. Леон сдает ключи от авто, но делает попытку забрать со стола хотя бы виски. — Оставь. В номер. Живо. Его тащат, как загулявшую дворняжку, забывшую хозяина. Его единственный друг, бутылка виски, остается на столе и огорченно мерцает стеклянным боком. — Флягу, Леон. Заметил во внутреннем кармане? Майор Краузер хмурится, отметив его бездействие, и приступает к обыску. — Да что ты себе позволяешь… — ворчит Леон и дергается, когда после изъятия фляжки горячие ладони ныряют за пазуху, деловито прощупав его бока и бедра. Оружие, нож и телефон Леон оставил в номере. Если он понадобится родине — за ним пришлют вертолет без предварительного звонка. Он резко выдыхает, когда твердые пальцы перебирают ребра. Проверка продолжается и вальяжный хищник моментально находит очередной изъян. Перелом с последней миссии-фиаско почти зажил, но эти руки умеют делать больно. Этот человек умеет делать больно.        Вообще-то Леон не пьет. Максимум глоток в перерыве очередного мучительного брифинга, где много людей и разговоров, где бывалые чиновники радуют агента Кеннеди шепотками в стиле «О, твою мать. Он еще жив. Удивительно. А вот отряд поддержки…» Леону спокойно с этой фляжкой, как с последней пулей в обойме пистолета, что предназначена не для врага, а для себя. Этот отпускной запой — первый за годы, но майор считает, что агент Кеннеди имеет право лишь на одну слабость. Эта слабость — сам Джек Краузер. Конкуренция неуместна.        В номере Леон расползается безвольной куклой в кресле, куда его усадил Джек, дабы не мешался под ногами, и обреченно наблюдает за наведением порядка. Пустые бутылки сметаются в черный мешок и выставляются за дверь. Сумка, не разобранная со дня приезда, вскрывается и обыскивается. Мятые тряпки, которые Леон бессистемно напихал по отделениям, придирчиво рассматриваются и развешиваются по ранжиру и цвету в шкаф.        — Это новая футболка, — вяло бормочет Леон, наблюдая, как Джек замирает, прижав ткань к лицу. Ноль реакции. Широкая грудь делает глубокий вдох. Когда-то майор Краузер шептал новичку в алеющее от смущения ухо: мне нравится, как ты пахнешь, принцесса. Леон давит в себе воспоминания и унизительную надежду, что пристрастия Джека в этом не изменились. Кровать тоже подвергается тщательному досмотру. Тут все в порядке. За все время здесь Леон даже не снял покрывало, засыпая в кресле, в уютном углу между дверью и комодом, даже в душевой кабине.        — «По ком звонит колокол», — нараспев читает Джек. Эту мятую, обтрепанную книжку Леон читает не первый раз. С середины, с десятой страницы, с последней главы. — «А Бога нет?» — бросает Джек мимоходом, копаясь в тумбочке. У майора Краузера отличная память. Он мог выглядеть помешанным на военном деле солдафоном, но кому как не Леону знать, что в командирской палатке или в кабинете при штабе всегда есть место для литературы, а голова Джека забита не только уставом, но и любимыми цитатами из книг. — «Нет, друг. Конечно, нет», — хоть тут Леон не обсирается. — «Если б он был, разве он допустил бы то, что я видел своими глазами?» Леон смотрит на крепкий загривок и гадает, шевельнулись ли разрезанные шрамом губы, выговаривая стандартное и желанное «молодец»? — Иди в душ. Да, сэр.        Леон стоит под горячими струями воды, бьющей в плечи и макушку, и просто ждет. Ждет, когда по ногам скользнет прохладный сквозняк от приоткрывшейся двери. Ждет, когда на плечи лягут тяжелые ладони. Ждет, когда шершавые кончики пальцев пройдутся по распаренной коже вниз, до локтя, исчезнут на мгновение, а после — как обычно: одна рука — под живот, вторая, с шрамом от бицепса до локтя — через грудь. Леон привычно откидывает голову назад, на мощное плечо с округлым мускулом, и ждет надоевший, но остро необходимый за эти годы, вопрос. Джек исполняет его желание. — Ты позволишь?..        …позволишь мне трахнуть тебя? …позволишь мне выебать тебя? …позволишь мне взять тебя?        Этот вопрос… Черта с два Джек ждет согласие на секс. Леон давно себя не обманывает. В первый раз майор Краузер взял свое, не спрашивая разрешения, не обращая внимания на жалкое «нет», «я не хочу» и «уберите руки», лишь смеялся и называл потного, смешного в попытках сопротивляться новичка «кокеткой». Майор Краузер был настолько тактичен, что честно подождал трое суток — пока Леон придет в себя, пока его тело исцелится от последствий неразумного мятежа против высшей силы, даже… мать твою, был настолько любезен, что подошел после их первого раза и поинтересовался с каменным лицом: «Медпомощь? Жалоба?» Весело. Думал ли майор Краузер о том, как это будет выглядеть, даже если бы Леон решил пожаловаться? Унизительный осмотр в санчасти? Объяснительная на тему? Подробности? Нет. Леон тогда молча развернулся и ушел, накопав в себе остатки гордости сломленного обстоятельствами человека, пообещав себе защищать себя до последнего, и плевать на взгляды тех, кто заметил его скованную походку, синяки на шее и разбитую губу… И был достаточно наблюдателен для того, чтобы не схватать байки о травмах на тренировке. Таких было много. Все молчали, не из-за Леона. Боялись майора Краузера. Но знали… Перед их вторым разом Леон, забившийся в темный угол между койкой и тумбой, услышал абсолютно серьезное: — Ты позволишь мне выебать тебя? И нож в его руке стал смешным штришком к его капитуляции, звякнув о пол и оставшись там без дела до утра. Сияющее лезвие, как и зеркало напротив, были немыми свидетелями его падения. Леон видел свой силуэт с выставленной вверх по первому требованию задницей и отворачивался в отвращении от самого себя, пряча лицо в подушку. — Смотри, — о, Джек всегда уделяет огромное внимание мелочам. — Смотри на себя, новичок… Видишь?.. Тяжелая рука на затылке заставляла поднимать голову и смотреть в дымном зеркале, как огромный хищник трахает свою добычу. Тем вечером Леон в первый раз услышал вопрос, на который тогда, и через неделю, и через месяц, и через год, и через два года, задыхаясь ядом плаги среди выщербленных временем камней древнего святилища, ответил бездумным инстинктивным «да». Без сомнения, Джек Краузер наслаждается этим кротким покорным «да», что звучит не разрешением, а смирением перед властью и силой.        — Ты позволишь мне?.. Слишком тихо, слишком мягко, слишком вкрадчиво… Слишком много для него, мать твою. Леон нарушает все правила и договоренности, что сложились за эти годы. Когда Джек возникает на пороге его квартиры без предупреждения ранним утром или за полночь. Когда агент Кеннеди стискивает потными ладонями кнопочный телефон, что его майор кинул на землю Испании с коротким «жди» и смотрит на пустой экранчик ночь за ночью, а потом, увидев смс с временем и датой, летит через всю страну… …Джек никогда не предупреждает, а Леон не спрашивает: когда, где, сутки или час? Встречи без обязательств, да?        — На сколько в этот раз? — обессиленно шепчет Леон. Алко-кураж выветрился, оставив лишь тошное послевкусие своей слабости. — На два часа?.. …как в Италии, когда Леон, повинуясь короткому тексту с временем и местом, метался между ванной и шкафом, брился, мылся, прыгал в одном носке и лихорадочно искал второй, чтобы примчаться вовремя, как дешевой шлюхе на вызов в убитый мотель на окраине. — На сутки?.. … как тогда, в его квартирке, они не вылезали из койки, потом сидели в кухне и ели с одной тарелки наспех пожаренную яичницу, после снова валились в кровать, болезненно алчные до тела друг друга… — На двое суток?..        Сколько можно терпеть эту муку? — думает Леон, а после бьется в сильных руках, оглушенный коротким: — Неделя. Нет. Нет. Нет, блядь. Это слишком много сейчас и будет слишком мало потом, когда он вновь проснется в холодной кровати, он просто не сможет, он привыкнет, а потом — не выдержит, он… — Ты позволишь… — странная пауза для уверенного в себе майора Краузера, — позаботиться о тебе? Нет. Нет. Мне не нужна твоя забота. Я давно привык и справляюсь. Я… — Да… — выдыхает Леон и повисает на нем, как утопающий, не справляющийся с волнами, виснет на спасательном круге. Да.        Намытая до розовеющего животика и вычесанная зверушка не хочет угомониться. От горячей воды и пара на Леона накатила вторая волна опьянения и смыла к чертям остатки ясности мысли и членораздельной речи. — Спи, Леон, — Джек заворачивает его в одеяло, не слушая его вялые протесты, и укладывается рядом с книжкой. Черта с два. Леон крутится, пихается, заявляет, что хочет на прогулку, хочет выпить, а «ебучего майора Краузера " — не хочет… — Ты меня трахнуть приехал? Для этого хватит получаса… делай и… и… иди на хер… у меня отпуск… Джек терпеливо слушает его пьяное мычание, поднимает руки выше, когда Леон пытается вырвать обтрепанную книжицу и закинуть за кровать, в итоге — скручивает его классическим приемом фиксации буйного противника, и Леон наконец затихает, почувствовав неодолимую силу этих тисков. Шея у Джека теплая и пахнет, как обычно.        Пена для бритья, немного легкого парфюма с древесной нотой, всегда — один и тот же бренд, и едва уловимый запах древнего чужака, что сросся с человеком и подарил свою силу и живучесть. Леон впервые почуял этот аромат в Испании, под запахом крови и пороха, когда Джек сбил его с ног, прижал к холодному камню, приставил нож к горлу и прошептал, обжигая багровым взглядом: — Ты позволишь мне выебать тебя, новичок? Леон ответил «да», когда кожу на шее разрезало холодное лезвие, а потом блевал желчью в неприятии себя, когда остался один, разбитый и липкий от этого позорного для него секса, получив смешной кнопочный телефон для связи, всегда односторонней, без возможности связаться… Всегда лишь «жди». Тогда он едва мог смотреть в чистые глаза Эшли, ведь тянущая боль в заднице не давала забыть, каков агент Кеннеди на самом деле. А смерть Луиса?.. — Он дважды предатель. Амбрелла. Саддлер,. Джек отлипает от его расхристанного тела, кидает влажные салфетки между раздвинутых бедер в красных отпечатках ладоней и застегивает свободные хаки. Свои следы Леон минутой раньше тщательно слизал с мускулистого живота и члена. — Займи рот делом, Леон. Терпкий вкус на губах преследовал его долгие часы после, даже когда Леон проблевался и прополоскал рот мутной водой, капающей с древних камней.        Агент Кеннеди презирает сам себя, потому что не может сказать «нет».        — Ты успокоилась, принцесса? — тихо спрашивает Джек. — Почитай мне… — требовательно шепчет, и майор Краузер выполняет его желание. Джек долго шелестит затертыми страницами и наконец находит искомое: — «Хуже пропойцы человека нет. Вор, когда не ворует, — такой же человек, как другие. Разбойник не разбойничает дома. Убийца может, придя домой, хоть вымыть руки. А пьяница воняет и блюет в собственной постели и выжигает себе спиртом все нутро». — М-м-м… можно без нотаций… умру… будешь нудеть над моей могилой… — Джек придавливает предплечьем шею с намеком заткнуться, но Леон знает, что после «принцессы» — ему можно капризничать как подобает королевской особе. — Только тебе придется побегать, поискать могилку… совершенно секретно… сам понимаешь… Джек вздыхает и наконец дарит ему первый поцелуй — в макушку. Мало. Леон злится, пихает пяткой твердую голень — единственное, что может сделать, а потом все же засыпает под успокаивающий низкий голос: — «А пока вся твоя жизнь, или все то время, что тебе отпущено, — это сегодняшний день, сегодняшняя ночь, завтрашний день; сегодня и завтра…» Сегодня.        Леон просыпается, когда неяркое осеннее солнце уже касается пологих гор. Он вздрагивает и хватается за здоровое плечо рядом в внезапном приступе страха. Они так редко просто спят вместе, в одной кровати, и ему на мгновение показалось, что он снова один. — Я здесь, Леон… — успокаивает Джек. — Тогда чего вы ждете, сэр?.. — шепчет Леон. Странно. В этот раз Джек не торопится. Леону непривычны чувственные поцелуи и аккуратные движения влажных пальцев. — Как девственник, — шепчет Джек, неторопливо открывая его тело под себя. — Каждый раз… Майор Краузер находит явные плюсы в их редких встречах и не отказывает себе в удовольствии напомнить им обоим, что так Леон Кеннеди трахается только с ним. Леон давно оставил надежды на хоть какие-то отношения — неудачный роман с Клэр, десяток случайных встреч с полузнакомыми женщинами и никаких мужчин. Леон не любит анальный секс. Леон предпочитает трахать стройных брюнеток с аккуратной грудью и крутым изгибом бедер, но сейчас захлебывается воздухом и дрожит в нетерпении, когда Джек входит в него одним длинным толчком. Леон не любит, что после десятка глубоких толчков его тело подстраивается под член мужчины, начинает хлюпать и ныть пустотой. Леон не любит позу раком, когда Джек развлекается — вынимает член, рассматривает его между ягодиц и наслаждается проделанной работой. — Чудесная мокрая дырочка… Леон не любит комментарии Джека во время секса. — А теперь так легко… — его снова протаскивает по кровати, когда твердый член скользит вглубь без всякого сопротивления. Леон не любит позу сверху, ведь он вынужден смотреть в жадные глаза хищника, довольного каждым его движением в попытке насадить себя глубже на член. Леон не любит оргазм под грубой ладонью, ведь такого удовольствия он не испытывал ни с кем и никогда. Свои стоны, требовательные движения бедер, ноги на широких плечах и ладони, раздвигающие половинки задницы, чтобы Джеку Краузеру было удобно трахать его, Леон положительно ненавидит.        Завтра.        Они гуляют по окрестностям. Леон показывает Джеку свое любимое местечко. Они молча сидят на холодном камне и смотрят в вниз, в туман и пустоту. — Подержи меня, — просит Леон. — Хочу… Смотреть там не на что, но Джеку не нужен повод, он прекрасно знает, что хочет его принцесса. Леон встает на самом краю и знает, что Джек подарит ему пьянящие опасностью минуты над пропастью, когда от падения в ничто его удержат лишь крепкие руки. Джек даже устраивает ему небольшой сюрприз, подхватив за подмышки и крутанув так, что его заляпанные глиной ботинки отрываются от земли и оказываются прямо над бездной. Они смеются, а после Леон выдыхает, оказавшись на земле, рядом с ним. — Если упадешь, плага тебя вылечит? — просто бездумные слова, но Джек — это Джек. — Не знаю. Проверим? Минута кажется вечностью. Джек делает шаг к обрыву. Еще один — и его огромную фигуру проглотит пустота. Леон не думает. Кидается вперед, скользит по мокрой земле, цепляется за талию, ни разу не подумав, что он вряд ли удержит вес Джека, тащит прочь, откидывает от края, сам не понимая, откуда силы, загораживает от пропасти своим телом, а потом они оба падают на землю, прижимаются друг к другу, цепляются, сплетаются руками и ногами… Леона оглушает далекий стук мелкой каменной крошки, далеко внизу, по склонам ущелья. — Не смей так делать! — их голоса звучат в унисон, отражаясь друг от друга эхом. Джек рычит зло, Леон — еще злее. — Дурак… — выдыхает Леон. — Ты… Он не может продолжать, стараясь унять барабанную дробь сердца, бьющегося о ребра, но успокаивается в секунду, хватаясь за широкие плечи, затянутые в жесткое хаки, и не морщится от силы ответных объятий. — Леон, — тихо шепчет Джек и Леон прикрывает глаза, не веря в нежность быстрых порхающих поцелуев. Нос, щеки, шея, губы… Губы. Он открывает рот, настойчиво скользит языком в чужой, позже — уступает ответному поцелую, ведь Джек не позволит ему доминировать даже в такой малости. Потом — лихорадочные объятия, потом — приспущенные джинсы и горячая ладонь на его члене, потом слезы на скулах и натертые губы. Леон не особенно хорош в оральном сексе, но Джеку нравится его старание, а рука на затылке помогает держать нужный ритм.        Каждый день.        — «Ты не виноват в провале миссии, Леон», так сказал Бенфорд, — Леон впивается в куриную ножку, будто она виновата во всех несчастьях. — Погибший отряд — просто часть провала для них, понимаешь? Им плевать… Джек кивает и не говорит о своих мертвых ребятах на Хавьере, ведь Леон и так помнит все. Они вспоминают ушедших и пьют, не чокаясь. Джек — пиво. Леон — свежий апельсиновый сок.        Присутствие майора Краузера идет на пользу Леону. — Ты вновь стал красивым мальчиком, принцесса, — шепчет Джек вечером, пристраиваясь к его привыкшей к сексу за эти дни заднице и входит одним движением.        Они гуляют под дождем, доводя до нервной дрожи хозяйку отеля, когда врываются затемно в зал ресторана, обнимая друг друга за плечи, отвешивая друг другу шлепки и подзатыльники. — Мадам, — рычит Джек и строгая дама вытягивается перед ним в струнку. — Му-зы-ку! Мадам шутливо отдает честь и выполняет приказ. Они танцуют в пустом зале — рок-н-ролл, латино и даже страстное аргентинское танго.        В последний вечер Леон сидит сверху, терзает ногтями широкую грудь и требует, задыхаясь от мерных движений в растянутой заднице: — Не смей меня будить… когда уйдешь… не хочу… не хочу снова видеть… После он не может заснуть и вновь требует чтения в слух. — «Тоска — это плохо. Тоска предвещает либо дезертирство, либо измену. Именно тоска предшествует предательству»… Леон вновь видит в сумрачных глазах простой вопрос: когда ты решишься, Кеннеди? Брось. Оставь. Пойдем со мной… Он прячет лицо в ямку ключицы и молчит, молчит, молчит…        Утро встречает пустотой и холодной постелью. На тумбочке в ряд — фляжка, ключи и новый кнопочный телефон, ведь тот, старый, Леон выбросил в пропасть в первый день приезда сюда, в умытую туманами и дождями глушь. «Жди» — короткая записка рядом. Он тяжело поднимается и идет в душ. На его бедрах до сих пор липкие следы их ночи. Он трет кожу до красных пятен, долго смотрит на себя в зеркало и уходит, не побрившись. Он медленно спускается в пустой зал ресторанчика. — Chivas Regal. Бутылку. Завтрак не нужен, — и смотрит в окно, не обращая внимания на исказившееся презрением лицо хозяйки отеля. До конца отпуска еще несколько дней и Леон Кеннеди намерен закончить отдых на своих правилах.        Тоска…        Леон слышит шаги, но не поднимает глаз от стакана. Он никогда не возвращается. Он умеет двигаться скрытно, словно тень. Леон узнает размытые силуэты в витрине, делает усилие и заставляет себя открыть рот: — Ваш стелс дерьмо.        Сам Леон учился у лучшего. Того, кто ушел так незаметно, что Леон не проснулся, хоть, вопреки своим же словам старался лишь делать вид, что спит, и цеплялся за плечи до последнего. Возможно, Джек подсунул ему что-нибудь снотворное с водой... Майор Краузер всегда был мудаком.        Резкий тон Крис Редфилда немного раздражает. И черт побери, от чего каждый большой парень учит его жизни? Ребекка забавна в попытках казаться вежливой и тактичной. Хороший коп и злой коп, да? Леон думает, что в этом местечке становится шумновато. Мертвый сезон подошел к концу. — Чего. Ты. Хочешь. Редфилд? — А чего ты хочешь, Леон?        Ждать.