Рдеет переплёт корней, засыпает пара янтарей

— —

             «Генерал, почему Вы так часто медитируете?»        Когда-то его ученик любил изводить не только себя надоедливыми вопросами, но и своего наставника. Единственного близкого человека, которому всецело доверял да поучениям внимал. Конечно, не без новых вопрошений.              «Наши предки считали, что медитации помогают успокоить разум и укрепить дух. По истечении времени эта тенденция сохранилась и у сяньчжоуцев нынешней эры. Хочешь попробовать?»        Цзин Юань осознавал ребяческое поведение, посему нисколько не будировал — напротив, поучал и направлял на путь жеманный.             «Генерал, я наконец освоил ту технику, о которой Вы рассказывали!»        Он не забывал, когда бахвалился наивно мастеру, дитем перетекая то в гордость, то в ослепляющую радость, а Цзин Юань с усмешкой отвечал безропотно, лернейской гидрой похищая пустосвятов нарекания.              «О? Ты постарался на славу, Яньцин».              «Мм… Как насчёт спарринга?»        До той поры, покуда не меняться начал муштрованный строй — заблуждало облако.        «Генерал, Вы когда-нибудь ели столетнее яйцо?»        «Генерал, Вы знакомы с…»        «Генерал, тот удар…»        «Генерал…»               Учитель.

[🍂]

       Как давно он видел червленую ленту, повязанную где-то на макушке?        Последний раз знаменовался мяуканьем домашнего кота. Почти безмолвным. И покорным.        Спустя десятки лет Он стоял пред ним — не такой высокий, как при первой встрече.        При первой встрече радужки глаз от роду канареечных не были столь красны, как сегодня. Побеги, выросшие в ветви кривые, не цеплялись за космы волос. Не мрачнел юнца лик, теперь прославившегося знаменитым Мастером меча.              Колит.               Минувшие фрагменты осколками пронзают тело так же, как и листья, приправленные позолотой, кружащие вокруг некогда Божественного Предвидения. Благодушного, любимого народом. Очень знакомого.        Немые сожаления вберёт лишь пыль, оседающая на скорбящем Сяньчжоу.        А сам сидит средь водяных просторов, волн могучих, руин разрушенных, у каменистого стола. Мест ровно пять. Четыре опустевших. И не сказать теперь, что он за человек — уж давно генеральское обмундирование не обрамляло Цзин Юаня.        Охватывает разум бренность. Чрез дрёму улавливает он рассветный звон. Туман закатный нутро окутывает.        Приглядывается — впереди медовый взгляд фигуры изучает силуэт его. Ближе двинется.              Он хранить молчание продолжит.        Тягучее злато пшеничных колосьев — цвет, заметный даже в темень. Даже сейчас.

Они всегда были такими длинными?

Ответ не вертится на кончике языка.

       Мара — скверна, спящая в бессмертной крови сяньчжоуцев. Всегда неизбежна и неподвластна контролю. Злотворный порок; не дар, а проклятье. Рано или поздно каждый из них окажется подвержен ею. Лечения нет: Яньцин успел убедиться в этом, когда тщетностью окончилась очередная попытка помочь генералу. Уже сбился со счёта, в какой раз они пытались бремя облегчить, тяжестью своей хоронившее зарницу надежды.        Он хотел верить, что она не затронет его мастера. Человека, не сделавшего ничего дурного. Человека, обеспечившего Лофу процветание. Беспощадны, однако, житейские законы. И отнюдь не грехи забрались в замшелые семена, а само веление удела вида долгоживущего.

Теперь он не хочет мириться.

       В янтарях встречного не отразится привычная радивость располагающегося напротив. Уголки губ не растянутся в повадную улыбку, а рот так и останется сомкнутым, не в состоянии утешить чаемого ученика.        Ветер всколыхнётся. Горящая грудь встрепетнётся. Барабанщик отстучит ритм. Не выдавить и звука не сможет Его ученик.

Тук. Тук. Тук.

             Слышишь? Оловянное сердце, присыпанное золой и пеплом бьётся. Вдох.        Яньцин возвёдет меч крепкой синевы — дарение генерала — над собой. Крупицы льда вокруг почти застыли, пока температура воздуха всё опускалась. А когда-то и за робоптахой гнался еле-еле.

Он вставать не поспешит.

Выдох.

Ученик клинок опустит. Не вышло.

       Произвольно наставник к нему приблизится.

И рухнет.

[⚘]

             Видишь? Цветы алеют, ликорисы распускаются.        Зальется пурпуром небесная высь. Хрусталь разбиться не смеет. Масляной поволокой глаза дёрнутся, на закате потухнет искра звёздная, на рассвете почиет свет солнечный.        В мгновение ока нива прокажённого этюда урок завершит.              Шутишь?        Мир вокруг замрёт резко. Усопшие дышать не умеют. Но ему и не нужно.        Крепко-крепко Яньцин обхватит бездыханное тело.

Вот весь эндшпиль.

***

       Цзин Юань спит беспристрастно и неоднократно. Неважно, в каких условиях статура леностная пребывала: будь то снятие замеров в Центральной гавани, перерыв короткий, выслушивание незнамых жалоб мудрейших из уст чужих — не перебивало дрёму генеральскую ничто, ибо ведали о привычке сяньчжоуцы, оттого и придумали правило, негласное гостям издалека: «Не беспокоить во время сна».        — Поспеши, Цзин Юань. Если ты опоздаешь на Звёздную церемонию, то продемонстрируешь неуважение к Облачным Рыцарям и Повелителю Небесной Дуги.        — Иду, учитель!

Скоро он пробудится, в этом даже сомнений нет.

— —