На скале

      Яркое солнце освещает расположенные вдали скалы. Листва немногочисленных деревьев шелестит под глухие завывания ветра. Посреди тихого нигде, лишь где-то вдали, у самого края склона виднеется одна единственная человеческая фигура. Если присмотреться, подле нее то и дело летали разноцветные зеленые искры.       Ветер обдувает темные растрепанные волосы. Зеленая бандана, что когда-то располагалась среди прядей, сейчас небрежно была закреплена на запястье, ровно на том месте, где когда-то располагался широкий браслет с зеленым камнем. Но того аксессуара уже нет.       Издали кажется, будто бы "Кинич" совсем никак не изменился.       Но Муалани знает, что это впечатление было бы ошибочным. Об этом сейчас знает практически каждый житель Натлана, кому не посчастливилось лично встретиться с "Киничем" после…       Она жмурит глаза, намеренно не договаривая об этом даже в собственных мыслях. И делает последний рывок вверх, окончательно забираясь на отвесную скалу. Голова кружится после интенсивных усилий. Она может быть хорошим серфером, но ни в коем случае не скалолазом. Однако люди, что могли бы ей в ее цели помочь, стараются намеренно обходить эти места. И сочли бы ее скорее чокнутой самоубийцей, чем решили добровольно, вместе с ней лезть на местные скалы.       Потому что никто не хочет лишний раз сталкиваться с «Киничем». А он и сам будто бы ни с кем не хочет встречаться, вскоре после своего взрыва в племени Потомков Крон. Того самого взрыва, произошедшего через день после… После произошедшего.       Это ни в коем случае не было тем, чего от него ожидали другие. Но они не спорили. Лишь перекрестились, решили на всякий случай не трогать облюбованные им места и лишь иногда, втихомолку, обсуждают, когда им предстоит обратиться к Архонту за помощью.       За помощью в запечатывании. Потому что они боятся той силы, что он несет за собой, и которую лишь по какой то удаче до сих пор не стал использовать, как бы не бахлился этим ранее.       И пускай нельзя винить людей за страх, но никто никогда не пытался вникнуть в ситуацию глубже. Никто никогда не видел глубже алчного охотника на заврианов, готового пойти на все ради моры и его вечно раздражающего окружающих спутника.       Муалани быстро качает головой, стряхивая с себя все лишние мысли, столь кажущиеся сейчас ненужными. И лишь твердо делает первый шаг вперед.       В отличии от тех людей, от напуганных людей, она не боится. Совсем.       Но даже так, острый, пронзительный взгляд заставляет ее замереть на полпути. Потому что чужая радужка слишком голубая, сияет холодным блеском, и это столь сильно противоречит прежним глазам Кинича-       Она знала, на что шла, поднимаясь сюда. Но это вовсе не значит, что она не чувствует боли, смотря в лицо человека, который уже не является самим собой.       — Поверить не могу… — грубость, столь привычная кому-то другому, голосом Кинича звучит донельзя неестественно. Неестественно выглядит и его лицо, искривленное в глухой проникновенной хмурости, и выпяченная в угрозе грудь. — Наше Величество, великодушно решило уйти от ваших племен, позволить сохранить вам всем жизнь еще ненадолго. И заместо того чтобы уважать волю великого Кухул Ахава, ты приходишь сюда лично? Если ты думаешь, что ваша с Киничем связь в прошлом тебе поможет, то вы, люди, должны быть еще более глупы, чем я думал!       Бахвальство и пустой треп. Многих эта его черта раздражает, и Муалани не является исключением. Но сейчас, сквозь все это напускное раздражение и показательное высокомерие она определенно может слышать нечто большее.       Нечто, из-за чего Ахав предпочел уйти на отвесные горы, а не исполнять свои старые угрозы в жизнь. Нечто, из-за чего он до сих пор так и не удосужился сменить старые одежды Кинича, хотя определенно имеет отличный от него вкус.       Ахав никогда не раскрывает собственных мыслей и едва ли признается в чем либо. Но порой действия говорят в разы ярче слов. Муалани знает об этом как никто другой, за свои годы знакомства с дуэтом.       Поэтому заместо того, чтобы раздражаться на чужое бахвальство она лишь неспешно движется вперед, практически без каких либо колебаний.       — Ты глухая? Я предупреждаю в последний раз… — разумеется, ее действия не остаются без внимания. «Кинич» стремительно поднимается на ноги, защитно рычит, сверлит ее своим пристальным взглядом и формирует в ладони стремительно возрастающий заряд, бьющий несдержанной энергией и теми странными, неестественными частицами, что всегда сопровождали проявления силы самоназванного Владыки Драконов.       Страха перед чужой силой нет, но она все равно останавливается. Взгляд мелькает между чужим лицом и бьющим комом энергии, сжатым в чужой ладони, но отнюдь не стремящимся ее покидать.       Она не думает, что он выстрелит. Но будет держать расстояние чисто из чувства уважения. Для Ахава оно всегда имело наивысшую ценность.       — Извини, что прихожу внезапно, — Муалани улыбается, стремясь сосредоточиться на том, что изначально заставило ее подняться в горы, а не на том чувстве острой боли, расцветающем в груди. — Но я просто подумала, что тебе может быть тоже нужна компания.       Она видит это. Проблеск в чужих глазах, прежде чем чужие эмоции уже привычно скроются за маской глухой высокомерной напыщенности.       Ахав смеется ярко, громко, и это звучит так неправильно. Его собственные интонации смешиваются с голосом Кинича в дискомфортную, неприятную смесь.       Он запрокидывает голову и взгляд Муалани тут же цепляется за след на чужой шее. Белоснежный рубец, от которого она ощутимо вздрагивает, а после сжимает одну из своих рук в мелко подрагивающий кулак.       Как именно эта рана была нанесена — она не знает. Не видела лично, а застала лишь ее последствия. Но по многочисленным циркулирующим в Натлане слухам, казалось, это произошло на одном из отданных Киничу поручений.       Несколько человек были свидетелями произошедшего. Они называли эту трагедию случайностью. Обыкновенным несчастным случаем, от которых даже такой ас, как Кинич, к сожалению, не мог быть застрахован на все сто.       — Ты всегда меня раздражала, — ее мысли обрываются чужим голосом. Пульсирующая зеленью энергия пропадает в чужой ладони с ярким всполохом спецэффектов, когда Ахав наконец перестает смеяться. На его губах застывает неровный, дерганый оскал. — Своей… Наивностью! И постоянными разговорами о дружбе. Только самый глупый человек станет лезть ко мне просто, чтобы наговорить всей этой чуши. Я чувствую себя великолепно, так что если ты пришла только за этим, то можешь уходить.       — Ты все же не собираешься меня убивать?       — Ты меня повеселила. А как ваш будущий владыка, я могу быть иногда милосердным.       Он вновь отворачивается, переводя взгляд вдаль, к далекому горизонту Натлана. И лишь поэтому не видит царящую на губах Муалани легкую улыбку. Может быть, оно и к лучшему.       — Но ты не спешишь нас завоевывать, — напоминает она, намеренно чужой «милостью» не пользуясь и лишь наоборот подходя к Ахаву ближе. — Разве нет?       Она видит, как напрягаются чужие плечи. И сразу задумывается о двух вещах.       Первая, не поспешила ли она со словами, ненароком рискуя спровоцировать Ахава на действия.       И второе. Мысль, возникающая практически сразу следом за первой. Когда Ахав в последний раз вообще всерьез задумывался о том, что будет делать, когда их с Киничем сделка достигнет своего неизбежного финала?       О, он постоянно рассуждал об этом. Постоянно грозился всем смертью, вещал о своих планах по уничтожению всех, кто так или иначе умудрился ему не понравиться, и стоит просто поверить, этих людей было много.       Но что из этого были серьезные обещания, а что необдуманными выкриками и высокомерным бахвальством? Ответ известен лишь самому Ахаву.       — Чем ты вообще сейчас занимаешься? — спрашивает она, когда понимает, что тишина слишком уж затягивается и Ахав явно не намерен отвечать на ее ранние слова. — Когда его не стало…       — Наслаждаюсь своей долгожданной свободой, — в ответ глухое, практически мгновенное фырканье. — Глупый вопрос.       В этот раз он отвечает быстро. Даже подозрительно быстро.       Муалани косится буквально самым краем глаз, замечая столь нехарактерно сморщенную складку на чужом носу, хмуро сведенные брови и плотно поджатые губы. В отличии от Кинича, имеющего эмоциональный диапазон кирпича, читать Ахава даже слишком легко.       — Ммм…       Она ничего говорит ни о своих наблюдениях, ни о своих сомнениях. Лишь протяжно, задумчиво мычит, оседая на каменистую землю.       Ахав, по какой-то причине, больше не гонит ее прочь.       Ветер приятно треплет волосы, трава шуршит под голыми ногами, а где-то там, внизу, под скалой видно резвящихся заврианов.       Место кажется донельзя одиноким.       — Знаешь, — говорит она негромко, слыша, как трава сминается под весом чужих ботинок. — Я тоже скучаю по нему.       Тень, отбрасываемая рядом с ней, замирает. Но Ахав не отрицает, не спешит ринуться в защиту, и не бросает ее вниз со скалы. Это хороший знак.       — И я тоже умею делать вкусный сок… — так что она решается рискнуть. Смотрит на игру юмкозавров там, внизу, перебирает пальцы и продолжает. — Кинич говорил, что тебе нравятся фрукты.       — К чему это?       «Тебе опасно оставаться здесь одному. Люди строят планы по тому, как им от тебя избавиться.»       «Я сочувствую тебе, несмотря на то, каким придурком ты был в своей драконьей форме. Каким бы вредным ты не был, но ты точно не заслуживаешь смерти или одиночества.»       «Кинич не для того заключал свой дурацкий контракт, чтобы ты так глупо использовал его тело.»       У нее есть множество ответов на этот вопрос, но вслух не произносится ни один из них.       — Не хочешь спуститься со мной? — заместо этого она задает свой собственный. — Возможно, мне бы не помешала помощь эм… Переговорщика с Кохолазаврами?       Чужой взгляд едва ли ее не сверлит. Пристальный и пронзительно острый. Несмотря на свою огромную разницу в характерах, они с Киничем все же имели некоторые общие черты. Например, оба прекрасно знали цену себе и своего времени.       — Почему я должен?       Он ворчал. После смерти Кинича это звучало совсем по иному, нежели когда Ахав еще был пиксельной раздражающей ящерицей. Словно бы более человечно.       Это имело смысл, учитывая обстоятельства.       — Тут одиноко, — Муалани отвечает искренне, оставляя эту мысль на будущее. — Разве нет?       — Я не для того получал тело, чтобы снова кому-то прислуживать.       — Но?.. — нетерпеливо подталкивает она.       В воздухе нависает тишина. Возможно напрягающая, возможно неуютная.       Что если он все же…       — Я подумаю об этом.       Ее руки вздрагивают в последний раз, прежде чем замереть, стягивая мягкую, голубоватую ткань юбки. Муалани плотно сжимает губы, чисто, чтобы сдержать так и просящуюся проявиться улыбку. Потому что Ахав может неправильно ее понять.       В нынешней ситуации следует быть осторожной с каждым своим словом и жестом.       — Но я делаю это вовсе не из-за того, что ты просишь! — возможно, впрочем, Ахав все равно что-то улавливает. Недовольный вопль едва не заставляет ее в голос расхохотаться.       — Конечно.       — Я серьезно. Столь великий дракон, как Наше…       — Да, да, я все понимаю!       Ветер, столь сильный на такой высоте, треплет ее косы. Где-то внизу резвятся молодые юмкозавры, а солнце неспешно уходит все дальше и дальше к горизонту. Совсем рядом с ней слышно недовольное сопение Ахава, явно не стремящегося возвращаться к диалогу.       Сердце все еще болит, от одного лишь вида на него. Потеря Кинича наверняка будет ощущаться еще долгое, долгое время, пока рана окончательно не затянется временем.       Но по крайней мере, она в этой лодке будет не одна.