Стекляшки

      — Поттер, — где-то на грани слышимости, почти как шелест, проносится рядом, Гарри слегка поворачивает голову, чтобы встретиться с ним взглядом, попытаться найти ответ. Но радужки такие же стальные, как обычно, а на губах надменная усмешка.       — Малфой, — уже почти ритуал.       И снова растворяются в толпе, теряясь в изобилии розовощеких лиц и цветных галстуков.       Гарри затягивает свой потуже, чувствуя, как начинает задыхаться, тут же, впрочем, ослабляя. Он никогда не был мазохистом. Хотя правильнее было бы сказать, не был до поры до времени, потому что то, что происходит сейчас, отнюдь не пахнет ничем здоровым.       И эти чувства…       Гарри втягивает воздух носом, прислонившись к дверце в туалете, хватаясь за дужку очков и стягивая их с носа. Миллионы мыслей судорожно вращаются в голове, пока он смотрит на эти темные, абсолютно не просвечивающие стекляшки, улавливая в них отражение собственных глаз.       В них больше нет никакой зелени. Словно кто-то сделал черно-белый снимок, оставив лишь эту мутную серость да суженные из-за солнечного света зрачки, кромешные, как ночь.       Эти черные очки, словно у слепого, старающегося скрыть недуг. Такого же слепого, как сам Гарри, влюбившийся абсолютно не вовремя, как идиот. Он по уши в дерьме, но упорно не желает этого признавать, не говоря вслух. А очки гарантируют ему защиту. От чужих взглядов, от перешёптываний за спиной, от едкой ухмылки, непременно настигнувшей бы его со скоростью света, стоило только… Гарри даже думать об этом не хочет.       Этот… недуг… почти никак не влияет на его жизнь.       Разве только самую малость?       Малфой же совсем не изменился с последнего года, лишь стал чуть шире в плечах, перестал смотреть загнанным зверем, стоило войне закончиться, а Поттеру — выступить в его защиту. Он делал вид, словно ничего не произошло. И Гарри решил, что так даже проще.       Если бы не одно «но»…       Гарри помнил тот день так четко, словно проживал его из раза в раз. Впрочем, в какой-то степени так оно и было.       Это случилось прямо по прибытии в Хогвартс.       Запахи выпечки и сладостей, сливочного пива и чужого веселья доносились со всех углов, когда Гарри ступил на платформу. Сбоку послышалось копошение, заставившее повернуть голову. Совсем слегка. Краем глаза сразу же заметив платиновые пряди и черный выглаженный костюм.       Малфой выглядел безупречно.       Выглядел так, словно его отца не посадили в Азкабан с легкой руки того же Поттера, а мать не слегла с болезнью, лишившись поддержки мужа. Нет. Малфой даже расцвел. Его взгляд как никогда открыто пробегался по всем уголкам платформы, сканируя пространство, цепляясь за разные мелочи, отдавая такой высокомерностью, что Поттеру захотелось сжаться.       Однако он развернулся всем корпусом, выпрямляя плечи и вскидывая голову.       Выдерживая колкую сталь чужих глаз, едва не проткнувшую кожу.       — Малфой, — выдохнул он едва слышно. Облачко пара вылетело изо рта.       — Поттер, — растягивая гласные в привычной манере, произнес Малфой. Однако отчего-то привычная фамилия на губах недруга звучала… непривычно. Не так колко и язвительно, как раньше. Не так грубо и отчаянно зло.       Гарри потребовалось несколько секунд, чтобы понять, в чем дело.       Малфой больше не пытался задеть его.       А позже и вовсе просто прошел мимо, пока Поттер застыл каменным изваянием, слегка округлив глаза и чувствуя, как бешено стучит сердце.       Звуки за спиной вдруг затихли. А потом снег, свалившийся на их голову ещё ранней осенью, скрипнул под чьими-то ботинками.       — Спасибо, — и едва слово долетело до чужих ушей, едва Гарри успел обернуться, Малфоя уже и след простыл.       Именно тогда всё началось.       Этакая точка невозврата.       Сделав несколько шагов, Гарри подходит к зеркалу, взъерошивая темные вихры. На лбу темнеет молнией побледневший, уже заживший шрам, щеки горят от воспоминаний, пока Гарри смотрит на себя, разглядывая радужки. Серые, ледяные, колючие, сменившиеся уже как полгода назад после роковой встречи на платформе у Хогсмида.       Гарри надеется, что Малфой не заметил смены.       Гарри надеется и лелеет эту надежду, потому что теперь он знает наверняка: прошло уже полгода, а радужки Малфоя так и не поменяли свой цвет. Прошло полгода, а Малфой так и не забрал себе его зелень.       Потому что Гарри влюблен невзаимно.       И ему впервые действительно хочется быть Избранным. Не для миллионов и восторженно кричащих ему вслед масс, а для него. Он хочет быть избранным лишь для него. Для Драко.       Но в этом году Гарри не замечает в свою сторону абсолютно никаких признаков внимания. Ничего.       Сначала исчезают подколки. За ними и драки в коридорах, теперь в коридорах исключительно Драко — Драко, опускающий глаза при виде Поттера и хмуро кивающий очередное «Поттер». Больше нет никаких записок, сложенных в виде лебедя. Лебедя же? У Поттера никогда не было шанса спросить. Нет ничего, кроме редких взглядов через весь зал за приемами пищи и этих тихих приветствий.       — Поттер.       — Малфой.       Уж они-то повторяются изо дня в день.       И Гарри едва не скрипит зубами, когда слышит свою фамилию снова.       Ему хочется заставить его посмотреть на себя. Ему хочется кричать о том, насколько важными были те взгляды. Ему хочется закатить масштабную истерику, устроить драку или погром, окликнуть Малфоя, выплюнуть ему в лицо какую-нибудь гадость, лишь бы не просить прямо то, что крутится на языке. Обрати. На меня. Наконец. Внимание.       Поттер так сильно устал. И ему не хватает этих перепалок. Ему жутко не хватает самого Драко.       А Драко ныкается по углам, всё так же кивает хмуро в знак приветствия и пытается притвориться одной из теней, сливаясь со стенами. Словно после того суда Поттер вдруг получил неприкосновенность от его нападок.       Если бы не выступление Гарри в суде над Малфоем, его бы ждал срок в Азкабане или же домашний арест. Гарри не устраивает ни первый ни второй вариант, но когда он в очередной раз слышит от Малфоя «Поттер», когда тот снова опускает взгляд, это становится невыносимым. Поттер хочет отмотать время назад и ничего не может с собой поделать.       Может, тогда всё было бы по-другому. Может, тогда Малфой бы вёл себя как прежде.       И эта мысль сжирает по кусочкам и разбирает на кирпичики.

***

      Гермиона была первой, к кому он прибежал, когда заметил изменения. Не называл имен, не исторгал проклятья, однако сочувствие в родных глазах ударяло под дых. Разумеется, Гермиона знала. Грейнджер знала всё.       Именно она опробовала заклинание смены цвета глаз, едва не истратив весь магический потенциал. Именно она, написав родителям письмо, добыла ему цветные линзы.       Но носить привычные ему очки, пряча под ними ещё и линзы, перестало быть возможным, когда Поттер связал воедино этот факт и то и дело возникающую головную боль. Глаза ужасно слезились, стоило ему проходить в них пару часов.       И Гермиона наконец-то сжалилась. Тщательно поколдовав над очками, она выписала ему несколько заклинаний, которые нужно было то и дело обновлять. Затемняющие чары, удерживающие чары, скрывающие чары и вуаля. На носу Поттера красовались два черных блюдца, скрывающих его глупую пылкую влюбленность.       Наверное, эта история кончилась бы совсем иначе, догадайся Гермиона не затемнять их, а лишь вплетать в круглые стеклышки немного иллюзии, размывающей серые радужки, превращающей их в зеленые.       Но тогда темная гладь едва ли была проблемой.

***

      Малфой наконец замечает его. На пару секунд на его лице проскакивает удивление, прежде чем он прячет его под одной из масок. Отчужденный взгляд скользит по его лицу, и это почти напоминает Гарри заинтересованность.       Он видит, как слегка вздрагивает нижняя губа Малфоя, как позже он сжимает их в тонкую линию, словно передумав говорить гадость, пришедшую в голову. Гарри едва заметно замедляет шаг, будто нарываясь на эту грубость, но Драко молчит.       — Поттер, — лишь цедит он сквозь зубы, засунув руки в карманы брюк.       — Малфой, — парирует Поттер с долей раздражения.       Чтобы снова разойтись по разные стороны.       А по школе начинают ходить слухи. Гарри почти видит, как обрывки фраз перелетают из одного уха в другое, как шепчутся за его спиной, как хихикают девушки курсом младше, как ухмыляются парни.       Но Гарри сносит всё, потому что слухи о его влюбленности не обходят и Малфоя.       И тот наконец смотрит.       С дальнего стола Большого зала, всего на несколько секунд дольше, чем обычно, с почти нечитаемой примесью какой-то эмоции в глазах, но смотрит. И Гарри чувствует, как мерзкая улыбка расцветает на его лице, когда в его голове наконец созревает план.

***

      Поттер, черт бы его побрал, не дает Малфою прохода. Совсем.       Малфой в очередной раз вздрагивает всем телом, когда тот лениво вываливается вместе со своим дружком из-за угла. В руках у него какая-то бумажка, вальяжно расправляющая крылья, чтобы секундой позже, под смех самого Поттера, вцепиться в пряди Малфоя и потянуть назад, словно возомнив, что она чертов пикси.       — Малфой, ну мог бы не так откровенно пятиться, завидев меня, — усмехается едко Поттер, а за черными стекляшками не видно ни зги, и это раздражает куда больше, чем если бы насмешка в зеленых глазах заливала своим ядом весь коридор.       Малфой ловит бедную птичку, тут же сжимая кулак и слыша хруст бумажной шеи. Бросает её себе под ноги, наступая пяткой, прежде чем сделать шаг вперед.       Теперь, когда Поттер сам нарывается, сдерживать себя становится ещё труднее, чем в начале года. Но Драко старается изо всех сил: стискивает зубы до мелкой крошки, отдающей на языке, врастает ступнями в пол и смотрит так, словно может испепелить одним взглядом. Но молчит. Внутренне напоминая себе, что он благодарен Поттеру.       Долбанный очкарик вытащил его из Адского пламени, а потом выступил в его защиту и в защиту его матери на суде. Драко старается даже не вспоминать о постном лице Поттера, и правда на секунду задумавшегося вытащить Люциуса из-за решетки, его взгляд останавливается на Драко, пока он выступает в качестве свидетеля. Гарри таращится на него добрых пять секунд, прежде чем облизать губы и… замяться. Прежде чем рассказать, как всё было. Смягчив местами преступления его отца до невозможности.       Так что да. Малфой благодарен.       Чертовски, мать его, благодарен, что очередной дементор не питается сейчас его душой. Но от этого желание врезать Поттеру по морде не уменьшается.       Даже более того.       Драко как мог сглаживал углы в этом году, старался даже не попадаться тому на глаза, сделав для себя вывод, что может провоцировать Поттера и раздражать одним своим видом. Что, сказать честно, донельзя удручает, потому что ещё с третьего курса Малфой замечает в отражении зеленый цвет. И безошибочно узнает оттенок.       И после всех его стараний, теперь полетевших, очевидно, кельпи под хвост, Поттер сам достает его.       И Малфой решительно не понимает, почему.       Почему он постоянно, с ужасным, не понять откуда взявшимся энтузиазмом, целенаправленно доводит Драко до нервного срыва. Но Малфой терпит. Терпит, потому что благодарен. Потому что обязан быть вежливым. Потому что это единственное, чем он может отблагодарить Поттера, которому теперь обязан по самый гроб жизни.       Когда Гарри делает шаг вперед, вызывающе выпячивая грудь, Малфой с досадой сжимает кулаки, тут же разжимая, словно кто-то собирается взять у него кровь из вены. Усердно. Несколько раз. Словно раздумывая.       — Бессердечный ублюдок, — шипит Гарри, с намеком прослеживая за убитой птицей. — Война давно закончилась, а привычка убивать невинных осталась?       И Драко кажется, что это уже грань. Что он сам уже где-то за гранью. Потому что то, как Поттер это произносит, скрывая выразительную мимику глаз, ударяет куда-то под ребра.       Он открывает рот, чтобы ответить, но тут же осекается, чувствуя, как огонь словно лижет его пятки, этот вымышленный огонь, едва не превративший его тело в прах. И содрогается.       Он разворачивается на пятках, прибавляя шаг, почти переходя на бег, слыша, как шумно выдыхает Поттер за его спиной, прежде чем запустить в стену около его головы заклинание. Малфой лишь кривит лицо и сворачивает за угол.       Он обязан терпеть.       Поттер сам навязал ему это. Малфой не просил его помощи. Малфой ненавидел чувствовать себя должным. Но у него не было выбора. И теперь он просто погряз в этих долгах.       Чем ещё он мог их отплатить?       В голове судорожно перебираются варианты. Один за другим.       Ещё пара таких дней, и Драко просто сойдет с ума.

***

      А Поттер бесится, потому что Драко упорно игнорирует его. Драко просто встает и уходит, завидев Поттера поблизости, он не появляется в Большом зале, зная, что в него может прилететь пару ласковых, а затем и кусок пирога, если не повезет. Что сова вдруг, заставляя его щеки алеть, сбросит на стол перед ним письмо-кричалку, где гриффиндорки, по просьбе самого Гарри, стонут в один голос вызывающе громко и весело смеются, пока Драко судорожно пытается уничтожить письмо.       Но не говорит ни слова. Не ввязывается в драку. Просто уходит, словно выше всего этого.       И Поттер недоумевает.       Недоумевает и хочет кричать, потому что это — не его Драко. Его Драко уже давно бы кинулся на него с кулаками, не дав вякнуть и слова в свою сторону. Драко Малфой выплеснул бы на него такой ушат яда в ответ, что Гарри бы захлебнулся.       А этот… этот вечно угрюмый слизеринец становится мрачнее с каждой выходкой, но упорно стискивает зубы и молчит.       А однажды и вовсе вынуждает впечатать его в стенку и пересчитать зубы. Потому что после всего того, что Гарри уже учудил, после всех издевок с его стороны Малфой низко склоняет голову, когда Поттер проходит мимо него в коридоре и едва слышно здоровается:       — Поттер.       Одно ебучее слово, и Гарри взрывается. Кидается на него, как собака, сорвавшаяся с цепи и целится прямо в глаза. Потому что те не зеленые. И за это Гарри его ненавидит ещё больше.       Бить не сопротивляющегося странно. Ещё страннее, когда этот человек — Малфой.       Когда Малфой смотрит, пытаясь одним взглядом вывернуть его душу наизнанку, когда не уводит его в сторону, когда тот настолько прямой и измученный, Гарри не остается ничего другого, кроме как отступить, почти машинальным движением поправив воротник рубашки Малфоя. Драко вздрагивает от этого простого жеста и слегка втягивает шею, пряча гусиную кожу за белым воротом.       Больше не смотрит. Снова копошится, собирая свои вещи с пола, и уходит прочь.

***

      Малфою хочется смеяться в голос от всего происходящего, потому что… да какого вообще черта происходит?       Но хуже всего даже не то, что Поттер его донимает, когда Драко не может открыть рот в его сторону. Даже не то, что с каждым разом тот кажется всё более слетевшим с катушек, а эти его черные блюдца на лице.       Те самые, из-за которых по школе ходит слухов в сто раз больше обычного.       И Драко тошнит от каждого предположения. Но особенно больно задевает то, что Драко знает: Поттер, очевидно, в кого-то влюблен. И пытается это скрыть.       На его факультете некоторые азартные личности уже начинают делать ставки, кто бы это мог быть, пока Драко запирается в ванной, снимает серые линзы и смотрит на себя в зеркало, едва не захлебываясь подступающей истерикой.       Драко и так знал, что у него нет никаких шансов. Пожиратель Смерти и Национальный Герой? Даже звучит бредово.       Но тело не слушает доводов рассудка и трясется, как осиновый лист на ветру. Если раньше Драко тешил себя мыслью, что ему хотя бы не придется смотреть, как Поттер забирает себе цвет чьих-то радужек, спустя время наконец признается своей возлюбленной, а затем… Драко чувствует спазм в горле, склоняясь над раковиной и сплевывая ставшую вязкой слюну. Подташнивает.       Драко не хочет видеть этих сцен, но они сами рисуются четкими картинками на обратной стороне век. Поттер счастлив. Не с ним. Целуется на каждом углу с какой-нибудь девушкой, кидает на неё влюбленные взгляды на уроках. Нежно придерживает за талию, утягивая за собой в коридор.       Мерлин…       Слухи о рыжей были любимой эпопеей всех сплетниц. Младшая Уизли занимала первое место в списке претенденток, потенциально укравших сердце Поттера. И сама она, как назло, стала садиться к нему всё ближе. На уроках, за завтраком. В кровать тоже успела залезть?       Драко судорожно сглотнул, прикрывая веки.       Он так сильно устал.       Почему Поттер не мог подождать всего лишь последний год? Почему Драко вынужден видеть, как тот счастлив не с ним?

***

      А бонусом ко всему, словно всего предыдущего вкупе с этой его дурацкой влюбленностью в кого бы там ни было, на которой все, казалось, просто помешались, было мало, Поттер решил доводить его до белого каления в два раза усерднее. Почему неймется?       Стоило Драко прийти в Большой зал, на колени падает ворох новых кричалок, скандирующих в унисон его имя вперемешку со сладкими стонами. Драко стремительно заливается краской до самых кончиков ушей, когда слышит едва слышные вздохи и стоны Поттера на заднем фоне, едва разборчиво на фоне старательно подвывающих девиц. Но это… его голос… вот, что окончательно сводит его с ума. Едва не смахивая со стола кружку с тыквенным соком, пошатываясь и задевая стол, расплескивая чужие напитки, Драко поднимается из-за стола, пятясь. Ему плевать на взгляды преподавательского состава. Честно говоря, ему плевать даже на то, что его могут отчислить. Что угодно, если это поможет ему избежать Поттера.       — Привлек кто-нибудь, Малфой? — слышит за спиной знакомый тембр. Перестук чьих-то туфель, впрочем, уже тоже прекрасно знакомых. — Ты только скажи.       — Да что ты ко мне привязался? — выплевывает Драко в сердцах, останавливаясь к Поттеру полубоком. Его плечи вздрагивают, а грудная клетка тяжело вздымается, когда он сжимает кулаки, переходя на едва слышный, но оттого не менее злой шепот, облизывающий Поттера, оставляющий на нем свою желчь. — С самого начала года, Поттер. Если так хочешь, чтобы я свалил из Хогвартса, мог бы не заступаться за меня в суде, — склоняет голову, смотря затравленным взглядом.       Гарри смотрит непонимающе — брови взлетают над гранью жалких стекол его очков, но от его молчания и позы мурашки проходятся по коже, настолько внимательно он вслушивается в каждое слово.       — Видит Мерлин, я старался быть с тобой вежливым, — выделяет Малфой едко, стреляя глазами в замершего на месте Поттера. — Но только посмотри на себя, на нас. Ты мне и шагу ступить не даешь спокойно! Хочешь, чтобы я свалил, Поттер? — ухмылка повисает на его губах, тут же, впрочем, цепляясь за правый уголок и тяжелым грузом утаскивая его за собой вниз. — Так и скажи. Прямо сейчас мне в лицо. У меня перед тобой, кажется, должок. Скажи прямо, чего хочешь. Хочешь, чтобы я ушел, — уйду. Что угодно, — цедит Малфой. Ему надоело. Надоели презрительные взгляды и шепотки, надоело держать спину так, словно в позвоночник воткнули отцовскую трость. Но ещё больше ему надоело молчать, когда Поттер только и делает, что пытается вывести его из себя.       А Поттер молчит. И Драко бесит ещё больше то, что он даже не видит его глаз.              — Что угодно? — задушенно выдыхает Поттер.       Драко лишь угрюмо кивает в ответ. Он обязан Поттеру. И он должен об этом помнить.       Сперва Гарри злится, думает, что Малфой слишком легко разбрасывается обещаниями, которые не сможет выполнить, потом тяжело вздыхает, окунаясь с головой в собственную тоску, просчитывая каждый шаг и не находя ни в одном из развитий событий того, о чем действительно хочет попросить. Встряхивает головой, отгоняя от себя все мысли о том, какие у Малфоя изящные губы. Поднимает голову, встречаясь с Драко взглядом через мутную пелену тьмы. Благо тот не видел ни единой микроэмоции, проскользнувшей на его лице.       — Перестань вести себя так, словно ты выше всех, — Драко едва не давится этими словами.       — Что? — переспрашивает он удивленно.       — Ты избегаешь меня, словно я и мизинца твоего не стою, Малфой, — выплевывает Поттер настолько небрежно, насколько может. — Это жутко раздражает.       — А что ты хочешь? Чтобы я бросился тебе на шею с криками: «О, мой Герой!», а потом долго-долго пресмыкался в благодарность за твою защиту в суде? За твое покровительство? — плещет ядом он, пытаясь защитить остатки собственной гордости. — Я не просил тебя об этом. Но хотел я того или нет, ты снова влез не в свое дело. И я даже не удивлен, Поттер. Ты всегда так делаешь. Лезешь куда тебя не просят и помогаешь даже тем, кто в этом не нуждается, — Драко делает шаг вперед, тыкая пальцем Поттеру в грудь. — Если бы ты хоть раз спросил меня, а надо ли мне всё это, я бы посоветовал тебе подтереться своим предложением помощи. Но вот проблема, да, Поттер? Ты не спрашивал, — сверкнул глазами Малфой, припечатывая гневным взглядом к месту.       — Хочешь сказать, что предпочел бы остаться гнить в тюрьме? — хмурится Гарри.       — Если бы это значило больше не видеть ни тебя, ни твою ебаную благодетель, то да, Поттер. Хватит с меня твоей щедрости. Я сыт ей по горло. И я просто ненавижу тебя за то, что ты привязал меня к себе этим долбанным чувством долга, за который я никогда не смогу расплатиться, — Драко почти переходит на крик под конец. Остывая, прокручивает в голове собственные фразы, удивляясь и ужасаясь тому, сколько всего наговорил сгоряча. Почти сгорает от стыда и засевшего в горле комка.       — Но ты ведь уже благодарил меня? — на лице Поттера оседает недоумение, так и оставаясь легким отпечатком. — Разве не ты говорил мне «спасибо»?       — Спасибо, Поттер? Я никогда не смогу отплатить тебе за то, что ты сделал. И ты знал это. Знал и намеренно шел на это. Теперь валяй. Скажи, наконец, чего хочешь, — взмахивает Драко рукой позволительно.       Поттер сперва открывает рот, чтобы возразить, но почти сразу затихает, изучающе сканируя взглядом сверху вниз худощавое, сгорбленное тело. Аристократичная осанка в раз покидает сведенные впереди плечи, словно в попытке защититься, взгляд лениво и в то же время почти судорожно бегает по углам, словно Драко ищет, в какой угол забиться на этот раз.       Так вот, в чем все дело? Драко чувствует себя обязанным? Чувствует себя его должником?       Что ж, есть кое что, что Поттер вполне может попросить у него.       — Чего я хочу? — шипит он ему в лицо, приближаясь, не замечая, как трепещут ресницы Драко от этой близости и как вздрагивают губы, слегка приоткрываясь. — Просто веди себя как раньше, Малфой. От твоего нынешнего… — он взмахивает рукой, не зная, как описать его поведение, — от твоей благодарности, — шепчет он, понижая голос, — меня уже тошнит.       Драко отшатывается, делая несколько шагов назад и пытаясь успокоить бешено колотящееся в груди сердце.       — Да пошел ты, Поттер, — почти истерично выкрикивает он, разворачиваясь на пятках и еле удерживая себя от того, чтобы не перейти на бег.       И уже не видит, как губы Поттера после этой фразы растягиваются в довольной улыбке.

***

      В Большом зале царит какой-то переполох. Нетерпеливое копошение с невнятным гудением голосов, чужие локти, врезающиеся в бока, и шепотки, нарастающей волной скользящие от одной стены к другой. В другом конце зала толпится кучка студентов, не предоставляя возможности разглядеть, что происходит. Издали слышатся приглушенные фразы и голоса. Но сколько ни пытайся разобрать хоть слово, всё сливается в единую какофонию, уловить в которой что-то членораздельное — та ещё задачка.       Неожиданно от Гермионы прилетает локтем в бок, кажется, задевая жизненно важные органы. Морщась, Гарри переводит на неё взгляд, чуть приспустив очки к носу, слыша очередное гневное шиканье, требующее вернуть те на место, чтобы скрыть за темными стекляшками сероватую дымку глаз, похожую на сигаретный смог в туалете Плаксы Миртл после нашествия туда старшекурсников. Потасовка за дальним столом Слизерина тем временем не стихает.       Гарри всматривается в толпу, пытаясь разглядеть происходящее сквозь разноцветные макушки. И ему это только кажется или… дело в Малфое? Несравненном, извечно задравшем нос и игнорирующем его последние несколько месяцев Малфое, который только вчера послал его?       Гарри, пожалуй, даже не удивился бы, случись это да хотя бы в прошлом году.       Сколько бочек ни поставь, в каждой затычкой был, разумеется, Малфой. Словно тот не мог и дня прожить, держа рот на замке. А может, для него это действительно было невозможным. Когда язык без костей, — тот самый ядовитый слизеринский язык, — то и дело рвался наружу, Драко не мог сдержаться.       Тот самый язык, который Поттер так часто представлял у себя во рту. Господи прости, это ж ещё что такое? Неужели всё началось куда раньше, чем он думал? Неужели дело было не в том «спасибо», окончательно заставившем переступить черту? И если всё же не в нем, то что держало его за этой гранью столько времени?       Воспоминания о разгорячившемся, плюющемся ядом Малфое приносят с собой почти извращенное удовольствие. Гарри прикладывает прохладную тыльную сторону ладони к щеке, лишь бы охладить этот пыл.       Когда всё это началось? Почему он позволил зайти этому так далеко? И почему не замечал ничего раньше?       Стараясь выкинуть из головы лишние мысли, Поттер трясет головой, будто так те могут не просто перемешаться, подкидывая ещё более неуместные фантазии, а исчезнуть насовсем.       Гарри почти ухмыляется себе под нос, когда Крэбб оттаскивает Малфоя от парня курсом младше. Красочно выведенное на лице негодование быстро сменяется изумлением, стоит Драко обернуться на своего друга, не понимая, почему их прервали. Издалека приходится щуриться, чтобы уловить хотя бы каплю того, что здесь вообще происходит. И, расталкивая парочку младших курсов в сторону, Поттер неосознанно отхватывает себе место в первом ряду. Интересно же.       Стоит сделать ещё несколько шагов к месту событий, как подбородок Малфоя дергается в его сторону, словно стрелка компаса к северу, словно чувствует его присутствие и может узнать за версту. Стальные глаза с этой дымной поволокой вцепляются мертвой хваткой, — почти такой же, что и хватка Крэбба у него на воротнике, — в стекляшки Поттера.       Малфой уже очень давно не смотрел на него так.              И теперь, когда Поттер снова становится центром его внимания, скоплением всей его чертовой ненависти в одном человеке, Гарри почти мурлычет от тех мурашек, что пробираются вверх по шее. Пальцы на ногах довольно поджимаются, пока он нервно сглатывает, искренне надеясь, что у него не встанет от одного только взгляда.       Секунда, две, три, а Драко всё никак не отворачивается. Лишь взгляд становится жестче, будто его бесит само наличие у Гарри этих темнеющих очков, не дающих разглядеть глаза за ними.       Непреодолимое желание отвернуться зудит под кожей. Электрические разряды впиваются в мышцы шеи и плеч как пиявки. Гарри ощущает его взгляд физически. Физически невыносимо. Его взгляд — пытка, самая настоящая, битва, в которой Гарри заведомо проиграет. Ни единой эмоции, ни единого намека на то, что происходит в его голове, просто пустой взгляд серых глаз, пробирающийся в самую душу.       Гарри едва морщится, пытаясь выдать это за брезгливость и раздражение. Драко в таком состоянии — возбуждение в чистом виде.       А сталь лишь твердеет, точится, становится острее.       И на миг кажется, что его собственные серые глаза видны всем окружающим. Хотя в черных стекляшках по-прежнему читается лишь отражение, подрагивающее из-за противной, выдающей с потрохами дрожи.       Гарри нравится думать, что эти очки обеспечивают его безопасность. Что пока он прячется за этими тонированными стеклами, ему ничего не угрожает. Ни ему, ни его тайне, которую он уж точно не собирается раскрывать. Более того, которую он прячет усерднее, чем что-либо, о которой старается даже не вспоминать. Пусть та предательски и всплывает на поверхность каждый божий раз, заставляя совершать глупости одну за другой.       Хочется думать… Однако…       Когда Малфой смотрит на него вот так, всё меняется. Переворачивается вверх тормашками и летит кубарем в пропасть. Потому что больше нет никаких стен и преград, потому что Малфой всё рушит. Сносит на своем пути, докапываясь до истины, читая главное между строк. Может, это и есть его суперспособность, а может, Малфой действительно читает мысли. Однако, как бы то ни было, Гарри становится не по себе.       Он ёжится, прежде чем, наконец, отвернуться и последовать за Гермионой, уставшей от этого зрелища. Гарри не хочется уходить, пусть и в этом представлении нет абсолютно ничего интересного, да и происходит такое слишком часто, чтобы обращать внимание, пусть и действующие лица всегда Поттер с Малфоем. Здесь нечего ловить, не за что зацепиться, разве что кроме… Малфоя. Гарри не хочется уходить, но он плетется вслед за подругой, пытаясь успокоить зачастивший пульс. То, как Малфой влияет на него, всё ещё пугает. До дрожи в коленях. До хриплых стонов в душе, вызванных быстрой разрядкой и мыслями о подтянутом теле слизеринца. До волосков на затылке, становящихся дыбом, совсем как сейчас, когда…       Сзади слышится окрик, стены слегка кренятся, когда на плечо ложится тяжелая рука. Запах забивается в носовые пазухи, въедаясь намертво в стенки. Сочится прямиком из-под рукава Малфоя и врезается мощным киком в переносицу. Душит невидимыми путами, разрешая остаться в его власти. Делая глубокий вздох, Гарри пытается научиться дышать заново, — не помогает. Потому что Малфой. Малфой сидит в нем самом. Поттер дышит Малфоем. А сейчас тот стоит прямо у него за спиной.       Спустя столько времени и всех стараний, оказавшихся в конечном итоге не напрасными, Малфой стоит у него за спиной. Малфой, наконец-то, не игнорирует его.       И это всё вкупе с его запахом настолько невыносимо, что хочется дать себе волю и просто прокричаться. Может быть, даже ему в лицо. Прямо в лицо кричать об этих проклятых чувствах, мертвым грузом привязавшихся к его сердцу так же, как он сам неожиданно привязался к Малфою. К этому напыщенному индюку, вымахавшему за последнее лето, а потом разрушившему своим «спасибо» весь привычный уклад, из-за чего всё полетело к чертям. Из-за чего Поттеру пришлось переосмыслить все предыдущие годы, найдя столько подсказок, что уже тошнило.       Это чувство сидело в нем настолько давно, что Гарри, отложив его на дальнюю полку ещё на втором курсе, обещав себе поразмыслить над этим потом и так и не вернувшись, давно спутал все факты и чувства, смешав с другими. И эта гремучая смесь из раздражения, ревности, недовольства, восхищения, презрения и зависти переросла в одно большое и громкое слово под названием «ненависть».       — Не так быстро, Поттер, — слово, вылетевшее с молниеносной скоростью, буква «п», так вкусно задержавшаяся на губах. Гарри бы снял её оттуда своими собственными, он бы… — Из-за тебя собрались, Герой, — а звучит-то как едко. Драко намеренно выделяет последнее слово, звуча при этом отнюдь не восхищенно. «Герой» в его исполнении больше напоминает ругательство, когда он выплевывает его вот так: небрежно и озлобленно.       Гарри знает, что, повернись он, отражение в очках станет соответствовать скрытому под ними. Драко — его чертов соулмейт или ещё какая-то сказка по типу этой. Те самые восемьдесят процентов обещанной взаимности, на которую им не дали и шанса. Потому что соулмейтов не существует, существуют лишь дурацкие гормоны и их бушующая химия, заставляющая цвет глаз меняться на предательский. Оголяющая твою душу, словно чью-то бледную задницу перед поркой.       И всё бы ничего, но вся проблема заключается в том, что глаза сменили цвет только у Гарри. Сменили с привычного, уже почти родного, болотно-травяного на стальной дымчато-серый. Сменились у него одного.       Гарри знает, как это работает. Прочел почти все книги ещё в далеком детстве, стоило ему попасть в Хогвартс. Он верил в каждую сказку и хватал каждое слово, почему-то никогда не относя себя к тем двадцати процентам неудачников, что остались ни с чем, даже позаимствовав у возлюбленного цвет глаз. Драко не был обязан выбрать его или что-то вроде того. Драко мог выбрать кого угодно.       И этот факт, не замеченный гриффиндорцем ранее, теперь убивает его, угрожающе сжимая все органы в тугой клубок.       Потому что серый цвет глаз Гарри значит не только то, что он влюблен, но и то, что Драко подходит ему как никто другой уже никогда не подойдет.       И всё же…       Этого чистокровного ублюдка даже не задело по касательной. В него не угодило рикошетом. Потому что он живет дальше и даже не подозревает, насколько дерьмово всё может быть, сменись твой цвет глаз на цвет глаз твоего врага.       У Малфоя же нет ни единого намека на тот самый зеленый. На зеленый цвет глаз Гарри. Его уже бывший цвет глаз.       Ни проплешины.       Ни крупинки.       Ни точечки настолько маленькой, что разглядеть можно только под лупой.       Ничего.       Одна серая пустошь да выжженное поле на мили вокруг.       Гарри всматривается в его глаза уже как полгода, но те лишь слегка меняют густоту своей сероты, становясь то серебряными, как туман после дождя, то рябя грозовыми тучами с отблесками приближающейся молнии. Гарри полгода не теряет надежду увидеть хотя бы намек на взаимность. Но сталкивается лишь с пустотой.       Малфою нечего скрывать. Малфой не носит солнцезащитные очки. Малфой смотрит на всех свысока своими злобными стальными глазами, больше похожими на колючие ледышки, и даже не парится.       Поттеру хочется вопить от этой несправедливости. Потому что Малфой не обречен на страдания. Потому что Малфой ни в кого не влюблен. Потому что Малфой влюблен исключительно в самого себя, очевидно.       Но от этого не легче.       Приподняв одну бровь так, чтобы та показалась из-под тонированной глади, он разворачивается к Малфою плечами почти автоматически. Всё его тело мечтает быть ближе к нему. Предательское движение пальцев вдогонку убранной руке Малфоя, тремор этих согнутых отростков, пришедшийся вообще не кстати.       — Я тут при чем? — старательно насмешливый тон, небольшая ухмылка. Действия, отработанные годами. Тут и комар носа не подточит, да только… Когда Малфой делает шаг навстречу, Гарри отступает назад в попытке сохранить дистанцию. И это выглядит глупо.       Это выглядит будто он… шугается?       Да с каких, блять, пор?       Ещё вчера сам нарывался, едва ли не доводя до драки, а теперь?       — Руки грязные свои убери, — пытается оправдаться, в ответ на что получает лишь закатившиеся глаза. Серые. Без примесей, черт бы их побрал. Гарри закусывает губу.       Каждую долбанную встречу он вглядывается в этот туман чужих глаз и пытается найти проглядывающую зелень. Каждую долбанную встречу вглядывается и не находит ничего, кроме этого удушающего смога.       — Грязнее, чем руки Грейнджер, а? — парирует Малфой, намекая на чистоту крови подруги. Ещё два позорных шага, больше похожих на догонялки, и спина Гарри упирается в стену позади. Бежать больше некуда. Кадык нервно ныряет вниз, когда Поттер сглатывает, ещё более судорожно, словно в порыве неконтролируемого желания натыкаясь взглядом на тонкие аристократичные губы напротив.       Его любимые губы.       Слава богу, что он в чертовых очках, скрывающих и цвет глаз и все его любовные рвотные позывы.       Хватая Малфоя за грудки, Поттер меняет их местами, отбирая преимущество, — хоть что-то отбирая, раз уж не может добраться до сердца, — однако тот не выглядит застанным врасплох. Он выглядит так, будто всё ещё сверху. Будто сидит на его бедрах, вжимая руками в кровать, проводя ногтями по торсу, ерзая и выводя круги задницей.       Да Мерлин!       Одергивая полы рубашки, Гарри вдруг отстраняется, краснея, надеясь, что появившийся на щеках румянец спишут на жару в помещении и его горячность. Надо намекнуть Макгонагалл поубавить количество свеч. Топят как не в себя.       За слова про Гермиону хорошо бы врезать, — доходит до Гарри с опозданием. Но он не делает ровным счетом ничего. Так и стоит на месте: помятая рубашка выпущена из брюк, мантия скрывает нехилый бугор в брюках, щеки алее флага факультета, и эти дурацкие очки, съехавшие набекрень и абсолютно лишние в его образе. Волосы торчат во все стороны, сам Гарри тяжело дышит, хотя драки еще даже не было.       Малфой изучает его с той же неторопливостью, не добавляя ни яда ни желчи. Просто смотрит, будто и правда может разглядеть что-то за черными стекляшками. Словно Поттер больше не в безопасности.       — Роджер сказал, что тебе есть что скрывать, вернее — кого, — ухмыляется Малфой. — Нам всем интересно, с кем ты там развлекаешься. Не просветишь нас?       — И ты поэтому с ним подрался? Ревнуешь? — хмыкает Гарри заносчиво, чувствуя, как скрипит ткань рубашки, когда Драко хватает его за плечо. Ещё бы немного усилий, чтоб пуговицы рассыпались по полу, а одежда оказалась на полу, чтобы не было никаких преград. Глаза слегка затуманиваются, а мысль теряется.       — Разумеется, Поттер, — тянет улыбчиво-едко Малфой. — Кто она? Настолько стремная, что решил её спрятать? Или же наоборот? Боишься, что не потянешь? — когда его пальцы почти касаются дужек, Гарри отпрыгивает на шаг назад. Разговор набирает нехилый оборот. Поттеру хочется поставить паузу, но рамок плеера нигде не видно. — В общем, нам всем интересно, кого ты так прячешь. Так что, — мимо сверкает вспышка заклинания, от которой удается увернуться. Следующая, ответная, почти сбивает Драко с ног, когда Поттер делает ещё несколько шагов назад, пытаясь очистить себе путь отступления.       Но, как назло, все лишь плотнее прижимаются друг к другу, смыкая круг.       Соулмейты — сказка для слабаков, — так думает Поттер, сплевывая вязкую жидкость от прилетевшего в нос удара. Но очки держатся. Трещат по швам, но держатся. Держатся на носу, потому что снять их может только он сам. Как давно он обновлял удерживающее заклинание? Паника лихорадочно схватывает спазмом горло.       Соулмейты — лишь сказка.       Потому что настоящая реальность там, где о твоей симпатии знает каждый, если ты не попытаешься это скрыть. Каждый, кто увидит цвет твоих радужек. Каждый, с кем ты общаешься.       О твоей гребаной невзаимной симпатии. Где шанса на взаимность нет.       Гарри знает это наверняка. Потому что тот, чей цвет радужек он позаимствовал, стоит напротив него.       Его невзаимность смотрит на него своими собственными стальными радужками и едко ухмыляется, намереваясь оголить его чувства перед всем миром. И Гарри бы соврал, если бы сказал, что ему не страшно.       Не соулмейты, даже не близко.       Скорее отвергнутые, почти как у Гюго.       — Приклеил к носу, Поттер? — смеется невзаимность, словно одного её существования недостаточно. — Настолько боишься своих чувств? Так давай вместе ей расскажем, а, Поттер? Давай покажем ей твой цвет глаз и узнаем, что она думает? Кто в своем уме откажет Национальному Герою, а? — и снова эта едкая интонация, когда он выплевывает данный ему всеми газетами титул. Издевается. Так, как Гарри и просил. То, чего и добивался. Но отчего-то на душе снова погано. Потому что кем бы он ни был, хоть Национальным героем, хоть Спасителем, хоть Санта-Клаусом, хоть самим Мерлином, тот, в кого он так сильно влюблен, тот, чьи радужки присвоил себе в знак искренней симпатии, никогда не посмотрит на него влюбленными глазами. Никогда не опустится даже до дружбы с ним.       Гарри плотно смыкает зубы, поднимаясь с пола. Надеясь, что Драко не додумается ударить его ещё раз. На этот раз заклинание может не выдержать.       И все узнают его маленький грязный секретик.       Все узнают, на кого он дрочит втайне в душевой старост и о ком плачет в подушку, потому что взаимности не дождется никогда — то, что он знает точно. Он не знает, кем станет после Хогвартса, как сдаст экзамены и кто будет преподавать ЗоТИ в следующем году, но то, что его чувства невзаимны, знает наверняка.       Драко тем не менее отчего-то медлит. Наслаждается моментом или раздумывает, неясно.       — Теперь лучше, Поттер? — язвительно спрашивает он едва слышно, вполне явно намекая на их последний разговор на повышенных тонах. — Любой каприз за ваши… подачки, — выплевывает. — А теперь сними их или я сам найду способ их снять, — шипит Малфой ему в лицо, обозленный на ситуацию. Все смотрят, а он никак не может содрать с Поттера чертовы очки. Справиться с такой пустяковой задачей.       Брызги слюны покрывают стекла, и Гарри небрежно стирает их рукавом, отворачиваясь и делая несколько шагов назад. Чувствует, как под ногами возникает невидимая нить магической подножки, и не успевает сообразить, как в следующую секунду больно ударяется копчиком о каменную плиту. Так больно, что звезды сыплют из глаз. Но лучше бы то были звезды. Потому что то, из-за чего глазам больно на самом деле, — так это от дужки, съехавшей со своего места окончательно и настойчиво ткнувшейся в веко.       И от этого факта становится больно не только глазам. В груди что-то щемит, и Гарри моргает лишь раз, пытаясь смахнуть это наваждение, эту противную пелену, цепляющуюся за ресницы, прежде чем опустить взгляд, замечая ботинок Малфоя, с треском проезжающийся по стеклу очков.       Заклинание не выдержало.       Больше нет никакой защиты.       Никаких барьеров.       Ничего.       Смотря строго в пол, Поттер не спешит поднимать глаза. Даже когда Драко, ошеломленный собственным успехом, падает на пол рядом с ним и хватает за подбородок, пытаясь заставить посмотреть на себя. Даже когда хочется потянуться взглядом вслед за его голосом. Он смотрит только вниз, почти закрывая веки, чтобы за пушистыми темными ресницами не было видно ни зги.       Хватка становится жестче, Драко — всё нетерпеливее.       — Остановись, — просит Гарри почти скулежом, так умоляюще, как Драко от него никогда не слышал. — Остановись, — исправляется тут же, улавливая чужое замешательство, уже более настойчиво, грубо, уверенно. Приказом.       Гарри знает, что стоит ему напомнить, что Малфой ему обязан, что связан по рукам и ногам, что это не просто просьба или жалкое требование, не какая-то прихоть, а что-то, что Драко ему задолжал, тот отступит. Уберет свои длинные пальцы с его подбородка, отступит на шаг назад, а потом позорно сбежит, продолжив избегать Поттера.       Но несмотря на то, что Гарри знает, какую власть имеет над ним теперь, он ни за что не воспользуется этой лазейкой. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Даже если это значит, что он не сможет остановить Драко, дав сломать себе жизнь. Дав увидеть, в кого Поттер на самом деле так пылко и искренне, по уши, по самые ебучие гланды влюблен. И как только он увидит в его глазах понимание и осознание, быстро сменяющееся презрением и брезгливостью, с которой Малфой сделает шаг назад, как только узнает, разрушит его только возвратившуюся в относительный порядок жизнь, разобрав на мелкие частицы, в какие Гарри превратил Волдеморта.       И хотя все возможные исходы уже крутятся в его голове, заставляя судорожно сглотнуть и задрать плечи к ушам, Гарри молчит, ни словом не обмолвившись по поводу долга.       Возможно, в какой-то степени Гарри жаждет, чтобы он увидел. Чтобы всё, наконец, закончилось.       — Как только увижу твои радужки, так сразу, — руки его у Гарри на подбородке отчего-то дрожат.       Обхватив его запястье со всей оставшейся жесткостью, Гарри отрывает его руку от своего лица и находит глазами чужие. Такие же, как у него.       Но Драко не выглядит удовлетворенным.       Очень медленно, словно в замедленной съемке, ехидная ухмылка от очередной победы исчезает с его лица, как под воздействием ластика. А в глазах, прежде чем он поднимет окклюменционные стены, читается уязвимость. Разочарование. То, что секундой после сменяется пустотой, и сколько бы Гарри ни пытался найти там ответ, натыкается на глухую стену.       А Малфой встает.       Встает и зачем-то подает ему руку.       Будто бы забыл, в каких они отношениях. Будто бы забыл, что они враги.       — Найди другие способы привлечь к себе внимание, — ворчит он холодно, обдавая осенним ветерком, от которого хочется укутаться в зимнюю мантию. — Такую сплетню уничтожил, Поттер, — стоит Гарри оказаться на ногах, прикосновение теряется в сотне других. Все молчаливо расходятся по своим делам, некоторые толкают Гарри плечом, проходя мимо, другие — похлопывают.       Лишь одно тянет его куда-то в сторону.       Когда Гарри наконец возвращает себе способность соображать, его взгляд натыкается на внимательные карие глаза и непослушные волосы. Гермиона выглядит уставшей, практически вымотанной. Заперев за ними дверь в пустующий кабинет, она протягивает Гарри поломанные очки с треснувшими стеклами — на темной изорванной глади зияет след от ботинка.       Сложив два и два, Гарри чешет затылок, выбирая между благодарностью и извинениями.       Однако Гермиона, не дожидаясь ни того ни другого, начинает первой.       — Починишь сам, — протягивая его очки. — У меня почти не осталось магии.       — Прости, — отвечает он тихо, едва слышно. Гермиона фыркает. — Спасибо, — благодарит коротко.       — Порой я думаю, что нужно перестать спасать твою задницу и дать Вселенной шанс расставить всё по своим местам. Сегодня ей почти удалось. Может, то было к лучшему? — складывает она руки на груди. — Это заклинание слишком затратное, Гарри. Едва ли в ближайшие дни я смогу провернуть это снова, если тебе вдруг понадобится прикрыть задницу, — констатирует Гермиона.       — Прости, — всё так же немногословно. А потом до него, кажись, наконец, доходит. Накрывает огромной волной. И он оседает на пол, зарываясь носом в сгибы локтей. — Боже… Если б не ты…       — Если б Малфой узнал, что ты по нему сохнешь? — дополняет Гермиона цепочку из тревожащих вопросов. — Полагаю, ничего особо страшного? — хмыкает она. — Посмеялся бы, поиздевался пару недель и забыл, нашел бы новую тему для насмешек. У него это отлично получается. К тому же, как ты сам говорил, он чувствует себя обязанным, — нехотя подмечает Гермиона. — Может, нашел бы хотя бы каплю благородства, — морщится она, — чтобы принять это с достоинством.       Оперевшись на стену, Гермиона не спускает с него взгляда.       — Что ты вообще в нем нашел? — усталый выдох спустя несколько минут безмолвной тишины.       Едва ли этот вопрос требует ответа. Но Гарри почему-то нестерпимо хочется ответить. Защитить. Оправдать Драко в глазах подруги. Обелить его имя. Рассказать, сколько всего хорошего Гарри нашел в нем. Что Драко очень защищает своих друзей, насколько ценит свою семью, даже несмотря на то, сколько дерьма привнес в его жизнь Люциус, рассказать, какой яркой может быть его улыбка, когда он не строит из себя чистокровного сноба. Какой он на самом деле умный и сколько всего знает, какой он вышколенный, насквозь пропахший окружавшей его аристократичностью, отразившейся даже в его походке — донельзя грациозной.       Но молчит. Всё ещё молчит. Потому что то, что он чувствует, едва ли можно описать словами.       К тому же Гермиона никогда не поймет. Никогда не простит, слишком ярко помня каждое злое слово, сорвавшееся с губ копирующего отца мальчишки.       Поэтому Гарри лишь пожимает плечами.       — Ты же понимаешь, что не сможешь так и дальше? Рано или поздно все узнают. Таким же нелучшим образом, как могли сегодня. А я не всегда буду рядом, чтобы помочь, — садясь рядом, Гермиона опускает свою миниатюрную ладошку поверх его рук. — Будет лучше, если ты сам ему расскажешь. Покажешь. Наедине и без лишних… зевак. Может быть, Малфой умеет разговаривать, и вы… ну, придете к чему-нибудь… стоящему, — она морщится, словно даже представить подобное ей тяжело.       — У него не сменились радужки, Гермиона, — поясняет он нетерпеливо, почти перебивая. — Мы никогда не сможем…       — Да, но он может… понять и… в общем, будет лучше, если ты перестанешь скрывать свои чувства к нему. Я не говорю, что нужно кричать о них. Или сделать публичное объявление. Но если ты сперва расскажешь Малфою об этом всём, а потом снимешь эти дурацкие очки и… в общем, может, всё пройдет довольно гладко. Прости, — сухо замечает она под конец, — я не эксперт в таких делах, я больше по… учебной части.       В ответ на это заявление Гарри слегка хихикает, прикусив губу и стирая отпечаток тоски с закрывающихся от усталости век.

***

      Холодная вода падает обжигающе ледяными каплями на разгоряченную после стычки кожу, пока Драко закатывает рукава белоснежной рубашки и чуть ли не погружает голову под струю. Ему так невыносимо жарко…       Стягивая с себя жилетку, Драко видит в отражении серый блеск глаз и бесится, ударяя ладонями по пошатнувшейся раковине и едва слышно скуля, закусывая тыльную сторону ладони. Взмах палочки — и линзы резким движением покидают глаза, погружаясь в специальную жидкость в контейнере. Хрусталик режет от боли. Или же от того отчаяния, что постепенно охватывает миллиметр за миллиметром, стискивая вздрагивающие плечи Драко.       Это несправедливо.       Вся его жизнь, всё, что ему когда-либо доставалось.       Всё это было словно создано лишь для того, чтобы покрутить перед его носом всеми возможностями, которые можно было бы получить, протяни только руку. Но стоило Драко потянуться вслед, оно смешливо скалилось и даже не махало рукой на прощание.       Богатство его семьи, приносившее одни неприятности, статус и чистая кровь, отвернувшая от Драко многих, отвернувшая от Драко Поттера. Его воспитание, призванное сделать его достойным наследником, а по итогу превратившее в монстра. Отец со своей гиперопекой, обращающий эту опеку вовсе не туда, куда стоило. Вечное желание угодить, лишь бы быть лучшей версией себя. Постоянные неоправданные ожидания. От всего этого его уже тошнило.       А теперь Поттер.       Поттер, никогда в жизни не ответивший бы ему взаимностью, оказался человеком, подходящим Драко как никто другой.       Всхлип застревает где-то посредине глотки.       А в зеркале усталый блеск серых глаз, так похожий на тот отблеск, что он увидел в глазах Поттера, прежде чем тот опустил взгляд, прикрыв эту серую темень ресницами.       Драко просто слишком сильно этого хотел. Настолько сильно, что выдал желаемое за действительное. Настолько сильно, что ему примерещилось. Потому что в следующие мгновения на него смотрели эти лесные, почти что болотного оттенка лужицы, что так его раздражали. Его собственные. Не чьи-то.       И как бы Драко ни хотелось выдохнуть, что Поттер ни в кого не влюблен. Что у него ещё есть шансы, Драко знает, что шансов нет. Знает так же, как знают основы магии все чистокровные дети ещё до школы.       Поттер в жизни не обратит на него внимания. А если узнает, что Малфой умудрился влюбиться в своего врага, и вовсе поднимет на смех.       Неужели ему правда показалось?       В тот момент, когда ресницы затрепетали и Поттер поднял на него взгляд, а хватка на подбородке вдруг исчезла, Драко уже знал, что это разобьет его. На тысячи мелких кусочков. Потому что на взаимность никогда нельзя надеяться. Ему было не на что рассчитывать, а он взял и… идиота кусок.       Этот неуверенный взгляд ударил его куда сильнее, чем предыдущее, такое жалкое «остановись», почти убедившее приблизиться к чужим губам и закончить представление феерией, и уж тем более сильнее слов Роджера о том, что у Поттера кто-то появился.       Драко был вынужден доказать ему, что он ошибается. Потому что Роджер также сказал, что эта незнакомка явно заняла место Драко, о котором тот влажно мечтал.       И если заметил Роджер, то неужто… Поттер не мог знать о его небольшой слабости. Поттер не мог заметить. Разгоревшийся огонек страха быстро перетек в ярость.       Кулаки зачесались, Роджер нежданно-негаданно получил в морду, однако это не утолило разбушевавшуюся внутри ревность. А Поттер оказался на месте стычки как нельзя кстати.       Теперь Драко даже немного не по себе, что так на него набросился, впрочем…       Смотря за плавающими в жидкости серыми линзами, он аккуратно закручивает крышку. Несколько месяцев назад, когда магия смены радужки потратила весь его магический потенциал, а тело почти превратилось в живой труп, Панси нашла его, окоченевшего, в коридоре, быстро поставив на ноги и посоветовав пару действенных способов, на которые тратится разве что немного времени. Сказала, что позаимствовала этот аппарат у маглов, немного усовершенствовав технологию с помощью магии. И теперь Драко пользовался этим чудо-аппаратом, именуемым линзами, порой раздражающими глаз, однако спасающими его задницу от кучи проблем.       Его радужки горели этим болотно-зеленым ещё после их с Поттером едва не случившегося поцелуя на третьем курсе. Так глупо было считать это чем-то хотя бы малость похожим на поцелуй. Но воспоминания о том, сколько раз после этого Малфой дрочил на это невесомое ощущение чужих губ, поглощали его целиком. Осознание медленно убивало свернувшиеся клубком органы.       Было так глупо воспринять это за что-то большее, чем обычную драку, но то, как, споткнувшись, они повалились на землю, прокатившись кубарем, а затем неожиданно столкнувшись губами, пытаясь выпутаться из силков чужих рук и ног, было подобно другой близости. Той, которой действительно хотелось. Той, при мысли о которой сводило живот.       С той злосчастной драки прошло столько гребаных лет, а Малфой до сих пор помнит этот удивленный выдох прямо ему в губы и то, как Гарри подвис на несколько лишних секунд. Сердце привычно колет: дальше Гарри в воспоминании презрительно кривит губы и едва не отплевывается, больно надавливая собственным коленом Малфою на бедро и заводя руку для удара.       Уже тогда Малфой понимает, что ему ничего не светит.       Уже тогда смиряется.       Но продолжает с тоской коситься на Поттера издалека, с удовольствием принимая те грубые касания, что Поттер ему дарит. Выжимая из их вражды хотя бы каплю хорошего — хотя бы каплю тактильности.       Драко больше не мог смотреть на Поттера как прежде. Не мог чувствовать его не так ярко, как сейчас. Больше не мог искренне его ненавидеть. Да и была ли она, ненависть? Или всё то — обида за ту неполноценность, что он ощутил, — он, Драко Малфой! — когда Гарри Поттер, мальчик, о дружбе с которым он мечтал с самого детства, отверг его дружбу.       Чем вообще была эта ненависть?       Малфой вздрагивает и суетливо вытирает намокшие глаза запястьем, надеясь, что те не успели сильно покраснеть.       Панси стоит в дверях с полотенцем на плече, застыв на пороге. Оперевшись плечом о проем, наблюдает, как Драко переводит на неё взгляд болотных глаз. Тех, что Драко так проклинал. Тех, к которым стремился всем естеством.       — Догадывалась, что однажды ты попытаешься это сделать. Столько времени ходить в темных очках, провоцируя, и правда, — ядовитая улыбка скользит по змеиным губам. Легкие руки опускаются на широкие плечи, слегка разминая огрубевшие мышцы. — Стало легче?       — Нет, — хрипло и разбито. С Панси он больше не боится быть собой. Она видела его в состоянии и похуже. И несмотря на её острый язычок, у неё доброе сердце, которое она тщательно скрывает. Что сделать куда легче, чем с радужками, которые та прячет за такими же цветными линзами. Драко не знает, какой цвет скрыт за ними, просто позволяя хранить эту тайну.       Панси лишь грустно улыбается ему в ответ, смотря на него через зеркало. Рисует линию шрамов на его груди, скрытых под рубашкой, едва заметно улыбается самой себе, прежде чем протянуть почти шепотом, зная, что Драко всё равно услышит — прочитает по губам, если нужно:       — Поттер никогда не был к тебе равнодушен, — качает она головой, касаясь мочки его уха своими губами. — И даже если сейчас его радужки зеленые, — она кивает на тот же болотный оттенок глаз, что и у Драко в отражении, — это не значит, что ты не в силах это исправить.       Так завораживающе тянет, касается плеч, снова слегка массируя, надавливая сперва пальцами, а потом и словами.       — Он такой эмоциональный, стоит тебе появиться рядом, — шепчет Панси.       Драко почти поддаётся этим словам. Таким желанным. Таким очаровывающим одновременно.       А потом Поттер снова удивленно выдыхает ему в губы и презрительно кривится. И Малфой в миг скидывает с себя остатки чар этой неугомонной ведьмы.       — Не нужно, Панс, не давай мне надежду, — сглатывает он.

***

      С утра по пути в Большой зал на него направлено слишком большое количество взглядов, а ученики, стоит Драко пройти мимо, начинают шептаться. И Малфой едва ли понимает, в чем дело.       Двери Большого зала и вовсе встречают его поднявшимся гомоном, когда он, поторапливаясь, стремительно направляется к своему месту, недоумевая ещё больше. В чем дело? Линзы перестали работать?       Драко садится торопливо между Панси и Блейзом и поворачивается тревожно к подруге, заглядывая ей в глаза.       — Они всё ещё серые? — шепчет он сбивчиво.       — Внешне? — улыбается она довольно, намекая на то, каким взглядом Драко обычно смотрит на Поттера, и едва ли линзы могут это скрыть. Малфой лишь цокает, но всё же успокаивается, пока не замечает Поттера, смотрящего на него с противоположного конца зала.       Да в чем, блять, дело?       Снова подаваясь к подруге, Малфой шепчет, не разжимая губ.       — Что произошло? — беря в руки стакан с любимым тыквенным соком.       Панси рассматривает его несколько секунд, пробегаясь взглядом сверху вниз и обратно, прежде чем перевести взгляд в свою тарелку и как можно безмятежнее прошептать:       — Поттер без своих темных очков. И у него далеко не зеленые глаза, — то, что Поттер без очков, Малфоя едва ли удивляет, после вчерашней показухи от этого фарса теперь вряд ли есть смысл. Но… Стоп, что? Малфой закашливается, убирая стакан на стол.       — В смысле? — внутри всё холодеет при мысли о том, что Гарри всё-таки влюблен в кого-то. Что все уже в курсе, кто оказался объектом его симпатии. Кому так чертовски повезло, что сам Герой положил на него глаз. Драко скалится, почти не контролируя этого, и низко опускает голову, потому что глаза предательски щиплет.       Как же он по-мерзки уязвим, когда дело касается ебаного Поттера.       — И кто? — спрашивает он спустя несколько секунд бездействия, почти всё внутри него трясется в ожидании ответа, а выстроенные с большим трудом города под воздействием этого землетрясения безвозвратно рушатся.       Панси лишь пожимает плечами, игриво прикусывая костяшку пальца и переводя на Драко взгляд.       — Но, если хочешь знать, пиздецки смело с его стороны, — подмигивает Поттеру вдруг Панси, заставляя щеки Драко алеть, а самого его резко повернуть голову в сторону гриффиндорца, напряженно рассматривающего его с другого конца зала. Отсюда Драко едва ли может разглядеть цвет его радужек, но всё внутри него кричит и вопит разными голосами, погружая его в хаос.       Он чувствует на языке горький привкус разочарования и едва ли способен испытывать чувство голода. Скамейка протяжно скрипит, когда Драко поднимается со своего места, чувствуя на себе любопытный взгляд Панси.       Морщась, Драко бурчит что-то о том, что подождет её у кабинета и займет им место, длинными шагами пересекая зал, чтобы наконец скрыться от этого вездесущего взгляда.       Но он дурак, если подумал, что Поттер так просто его отпустит.       Стоит ему почти оказаться у выхода, в поле зрения появляется черная копна волос, кромешных, как сама мгла. Гарри осторожно подталкивает его к выходу со спины, заставляя поперхнуться воздухом, и почти тут же ловит за локоть, стоит Драко ускориться в попытке сбежать от него.       — Поттер, что ты, блять… — шипит он, пока Поттер не прикладывает его об стенку, вышибая воздух из легких.       Но стоит свету факелов отразиться в его глазах, всякое напряжение в его теле пропадает, как и способность сопротивляться силе и всплескам магии Поттера, почти искрящим в воздухе. Потому что чистота серого цвета его радужек теперь словно приставлена к его горлу этой сталью, и он просто не может пошевелиться, зачарованный этим серебром, напоминающим первый снег, бликующий на солнце.       Поттер смотрит серьезно, улавливая каждую эмоцию, проскользнувшую на лице, и разве может Драко не узнать свой цвет глаз?       В том, что радужки эти — Малфоя, сомнений нет. В том, что Поттер явно над ним издевается, — тоже.       И от одной этой мысли сердце Драко ухает в пятки, когда он сглатывает, пока его лицо принимает отчужденное выражение.       — Зачем? — лишь спрашивает он как-то потерянно.       Сомнений почти нет. Поттер знает о его чувствах. Поттер знает и теперь будет использовать каждый шанс дернуть за эту ниточку, чтобы заставить Драко плясать под его дудку, чтобы задеть Драко побольнее. Потому что это то, что делал сам Малфой столько лет подряд.       Лицо Поттера вытягивается в недоумении.       — Что «зачем»? — Драко почти закатывает глаза, но в последний момент берет себя в руки, цокая языком и растягивая губы в приторной ядовитой улыбке.       — Не знаю, кто тебе что там наговорил, Поттер, но, — он смачивает губы языком, втягивая воздух жадно, когда Гарри прослеживает его движение, — можешь заканчивать этот цирк. Меня это ни капли не цепляет.       — Цирк? — эхом отзывается Поттер. Хмурится больше обычного, из-за чего Драко зависает на ямке между его бровей, сжимая руки в кулаки, лишь бы не дотронуться до неё пальцами в попытке разгладить, а Поттер вдруг крепче вцепляется в его локоть, таща за собой куда-то в сторону. Пытаясь увести от любопытных взглядов. — Цирк? — снова шипит он уже чуть тише, едва не запуская Инсендио Драко в ноги, когда они наконец скрываются за нишей, стоя слишком, на взгляд Драко, близко друг к другу.       — А на что это ещё похоже? — шипит Драко в том же тоне. — Ты носил свои поганые очки, провоцировал меня, лишь бы я наконец с тебя их снял и увидел, что на самом деле твои глаза нихуя не поменялись, а ты просто чертов идиот. Герой, которому мало того внимания, что дает ему каждая газета без исключения. А на следующий день я вижу вот это… И все смотрят на меня как на придурка, потому что ты, Поттер, решил надо мной подшутить, наверняка услышав какую-нибудь байку про… — он запинается, переводя дыхание и поднимая глаза на Поттера, сложившего руки на груди и откинувшегося на стену напротив. Теперь у Драко хотя бы получается думать, когда в пространстве между ними наконец появляется кислород, так необходимый его мозгу.       — Ты думаешь, я сделал это, чтобы над тобой поиздеваться? — хмыкает Поттер досадливо спустя довольно продолжительное время, и Драко готов оставить ему синяк под глазом прямо сейчас.       — Ты удивительно сообразителен сегодня, Поттер, — выплевывает Малфой. А когда Гарри открывает рот, чтобы оправдаться, затыкает его гневным взглядом и теплой рукой, крепко прижатой к его губам. Его лицо выглядит настолько же удивленным, как и лицо Поттера в считанных сантиметрах от него. — Заткнись. Ничего не говори больше. И завязывай с этим всем.       Гарри впивается в ребро его ладони зубами, яростно вытянув шею и делая шаг вперед, заставляя Малфоя отступить к стене позади, столкнувшись с ней лопатками. Тупая боль слегка отрезвляет, но всё ещё недостаточно освежает мысли и уже поплывший взгляд.       — Это твои глаза, Малфой, и мне плевать, что ты об этом думаешь. Я скрывал их с начала этого года, но теперь, после твоей последней выходки, мне больше не страшно, знаешь. И я не хочу больше носить эти дебильные темные очки или зеленые линзы, лишь бы никто не узнал, насколько я, блять, в тебя влюблен, — Драко хапает ртом воздух, но его здесь, в этой тесной нише, катастрофически не хватает. Ему просто нечем дышать. И то, насколько Поттер безмятежно говорит Драко о своих «чувствах», в очередной раз проезжаясь по старой мозоли, безбожно злит. — Можешь смеяться сколько хочешь, — добивает его Гарри.       И Малфой и правда смеется. Нервно. Истерически. Надрывно и почти горько, оседая на каменный пол.       — Это слишком, Поттер. Даже для тебя, — шепчет он себе под нос почти как мантру.       Он видит, как неловко Поттер переминается с ноги на ногу, как раздумывает присесть рядом, так и не решив, с какой стороны лучше подобраться. Едва не касается ладонью его плеча, когда наконец выдавливает из себя тихое:       — Драко, что… — и Малфой окончательно взрывается, даже не пытаясь потушить в себе это.       — Никогда. Не смей. Называть. Меня. Так, — цедит он, каждым словом ударяя наотмашь, пока Гарри отшатывается назад, налетая на стену. — Только не ты, Поттер. У тебя на это нет никакого, мать его, права. Не было и никогда не будет. И уж тем более нет сейчас, — смахивая с себя кисть, пытающуюся ухватить за запястье, Драко быстрым шагом вылетает из ниши, едва не переходя на бег.       Он жалок.       И Поттер и правда перешел все границы на этот раз.       Потому что у Драко существует лишь два табу, затронь которые — он взорвется: его мать и чувства к самому сраному Поттеру, которые тот решил превратить в мишень, совершенно наглым образом метая туда ножи, каждый из которых прилетел прямо в цель.

***

      Драко кажется, что он попал в ад. Свой персональный ад, который Поттер создал лично для него.       Драко меньше всего рассчитывал на взаимность.       И, по секрету, боялся взаимности куда больше невзаимности.       Ему триста раз с высокой колокольни наплевать, что Поттер к нему ничего не чувствует. Драко никогда в жизни не влюблялся в тех, кто мог ответить ему взаимностью. Да куда уж там, он вообще ни в кого, кроме Поттера, не влюблялся. Первый курс — Поттер. Третий — опять он. И сейчас снова. Что ещё ему оставалось делать?       Поттер столько раз отталкивал его, даже не догадываясь, что ранит чужое сердце, что Драко перестал надеяться на что-либо с его стороны, приняв отсутствие чувств у Поттера как должное. Он встречал невзаимность как давнего друга и уже и думать забыл, что могло быть иначе. Что Поттер мог разглядеть в нем… что?       Драко в ступоре застывает посреди коридора. Мысли, будоражащие психику, водят хороводы и прыгают через костры, а эти их заупокойные песни, больше похожие на завывания злых духов на кладбище, бьют по вискам. Он почти скулит от боли и непонимания, что делать дальше.       Что завтра? Он наденет линзы и снова вольется в рабочий ритм, будет ходить на занятия, получать хорошие отметки, делать домашние задания, пытаться угодить отцу хотя бы в этом, а Поттер… Что ж, очевидно, просто забыть обо всём этом больше не получится.       Его серые радужки будут преследовать его во снах.       Но едва ли Малфой поверит Золотому мальчику. Мальчику-который-выжил-чтобы-насмехаться-над-ним.       Если раньше Драко сторонился Поттера, то теперь он его откровенно избегает. Больше не приходит в Большой зал поесть. Совсем. Наверняка урывает на кухне у домовиков чего-нибудь съестного в перерывах между занятиями. Его больше не видно ни в одном коридоре, на занятиях он сидит тише воды ниже травы в дальнем углу класса, куда едва ли падает достаточно света. Единственное место, куда тот не боится приходить, — под ивой у озера. Но Гарри отчаянно не хочет спугнуть Малфоя ещё больше, заставив отказаться и от него, пусть ему и не хватает Драко до стиснутых челюстей и бездумного разглядывания потолка вместо сна.       Он думает, что, возможно, ему не стоило тюкать Малфоя при каждом удобном случае, когда тот перестал нарываться сам. Возможно, тогда всё было бы по-другому, и Малфой отреагировал бы совсем иначе. Посмеялся бы, как Гарри изначально и рассчитывал. Как Гарри и боялся.       Оказалось, что бояться стоило совершенно другого.       Потому что стоило Драко бесследно пропасть из ранее наполненной им жизни, как Гарри стало почти физически плохо. Ему казалось, что он сходил с ума. За каждым поворотом ему чудилась платиновая макушка, а карту он разворачивал и крутил в руках, поглядывая на точку с именем Малфой чаще, чем общался с Гермионой и Роном.       Он никогда им не признается, но порой он даже надевал мантию-невидимку, точно зная, что сейчас Драко на кухне, и следовал прямиком за ним, просто чтобы видеть, что тот хотя бы в порядке. Что он ест достаточно несмотря на то, что не ходит в Большой зал. Потому что Гарри беспокоится. Теперь это было далеко не то беспокойство, как на шестом курсе, когда Гарри так же шаг в шаг следовал за Малфоем по пятам, пытаясь понять, что он задумал и остановить — тоже своего рода беспокойство. Нет, теперь всё иначе. Гарри беспокоится, когда видит темные тени под серыми глазами от недостатка сна, как нервно Малфой выстукивает пальцами по столешнице на каждом уроке, как дожидается, пока все покинут класс, чтобы выйти самому. Как почти не присоединяется к своим друзьям, уходящим в Хогсмид, лишь бы не пересечься с Гарри.       — Это глупо, — доносится до него обрывок разговора Малфоя с Панси однажды. Поттер тут же застывает, остановившись за углом. Малфой сидит на подоконнике, пока Панси стоит рядом с ним, прислонившись спиной к стене. Сгорбленная спина Драко - лишь отголосок его прежней аристократической осанки.       — Вовсе нет, — отрицает Драко. — Даже если Поттер… Господи, да это даже звучит как бред, понимаешь? — его голос резко становится сиплым и вылетает резкими выдохами, словно у него не хватает запала или дыхания, чтобы совместить всё в одну длинную фразу. — И что ты предлагаешь? Просто взять и…?       — Просто взять, — слышится от Паркинсон безмятежно, звеня улыбкой. Драко едва не рычит от досады.       — Почему у тебя всё всегда так просто?       — А почему у тебя всё сложно? — показывает ему язык она. — Ты ведь можешь просто снять их. И всё. Он ведь так и сделал.       — Ты не понимаешь, — выдыхает Драко. — Когда Поттер влюбляется в Пожирателя Смерти… Фу, Панс, это даже звучит отвратительно, почему ты настаиваешь, чтобы я воспринимал это за правду, а не очередной масштабный затянувшийся прикол?       — Потому что они кончились и вы давно выросли? Тем более Гарри не тот человек, кто станет шутить над подобным, разве ты сам об этом не задумывался?       — Я… — голос Драко внезапно проседает становится тише, прежде чем он выдавливает снова. — Я правда думал об этом. Но этот год… Ты же видишь, как он ко мне цепляется, даже когда я терплю все его нападки. Неужели после всего мне стоит воспринимать это иначе, нежели как насмешку? Поттер просто заигрался. Снова. И перешел границу. Не одну. Панс, это ведь не в первый раз, — Гарри выглядывает из-за угла лишь на секунду, чтобы заметить руку Драко, уязвленно покоящуюся на его животе, словно тот пытается её убаюкать. Сектумсемпра, шрамы… Поттер гулко сглатывает, сжимая губы в тонкую линию. — В любом случае, даже если… повторяю, если! Поттер в меня влюблен, общественность закроет на это глаза, лишь умиляясь тому факту, что Спаситель волшебного мира продолжает заниматься чертовой благотворительностью. И представь, что будет, когда Скитер прознает обо… мне? Все будут смотреть на меня как на жалкого неудачника, который загляделся на самый вкусный и самый большой кусок торта, который ему никто даже подержать не даст, не то что попробовать.       — Тебе так важно мнение людей? — склоняет голову Панси заинтересованно.       И Драко молчит. Его молчание кажется практически оглушительным.       Поттер думает, что ему давно пора. Что он не должен был слышать то, как Драко вывернул душу наизнанку. И что значит «узнают обо мне»? Мыслей так много, что за их шумом и собственными удаляющимися шагами Гарри не слышит главного:       — Нет, только его.

***

      Малфой ненавидит всё это.       То, насколько его задели слова Поттера. То, насколько хочется им верить.       Казалось, что ничего хуже Сектумсемпры на шестом курсе уже и быть не может, но Поттер всегда был креативен в изощренности своих… Его слова, так ласково коснувшиеся ушей, были почти преступлением.       Драко морщится, опуская голову на сложенные перед собой на парте руки. В классе стоит тишина, заполняющая собой всё пространство, и лишь поэтому он может позволить себе немного расслабиться.       Избегать Поттера… тяжело. Куда тяжелее, чем до разговора с Панси.       Малфой давно перестал надеяться на что-либо в своей жизни, но недавняя выходка Поттера и уверенность Панси в том, что всё это — не шутка, подрывают его доверие к самому себе и недоверие к Поттеру.       Но разве может он? Может он позволить себе надеяться?       Он с самого детства о чем-то мечтал. Надеялся. На дружбу с Поттером, которую тот наглым образом отверг; угодить отцу, почувствовать, что тот любит его, гордится — и тут мимо. Надеялся, что отец не заставит его принять метку, — Лорд поселился в его родном доме, нарушая каждый миг душевного покоя и превращая его в гребаного параноика.       И после всего этого… разве возможно, что Поттеру он действительно нравится?       Он замечает едва слышный шорох только когда рядом с ним, словно из неоткуда, из-под прозрачной, колышущейся мантии, выглядывают круглые нелепые очки.       — Прости, мы можем…? — спрашивает Поттер, глядя на него своими до невозможности серыми глазами. А Драко лишь смотрит, едва заметным движением сдвигая брови к переносице, даже не моргая. — Поговорить, — выдыхает наконец Поттер.       Ментальные стены рушатся внутри с таким грохотом, что Драко вздрагивает, едва не всхлипывая.       — Пожалуйста, — просит Гарри.       И Драко сдается, указывая ладонью на свободное место рядом с собой. Сумка Поттера с глухим стуком падает на пол, а стул громко звенит, когда он разворачивает его спинкой к окну и садится лицом к Драко, изучая его сжатые челюсти и аристократичный, до жути великолепный профиль. Гарри не может нормально думать, когда Драко так близко. Все, чего ему хочется, — проследить эту линию челюсти языком, добравшись до губ, и уж точно не разговаривать.       Но он просто обязан объяснить несколько деталей.       Драко чувствует, что Поттер пялится, и ему становится не по себе. К тому же, он ощущает тепло его острой коленки, находящейся в считанных сантиметрах от его бедра, даже через плотную ткань брюк. Стоит лишь слегка раздвинуть ноги, и он сможет коснуться Поттера. Зубы сжимаются лишь крепче.       — Говори, — тихо просит он, пока ещё не сошел с ума. Пока ещё может сидеть так смирно, вытянув позвоночник в струну.       — Гермиона сказала, что со стороны это действительно могло выглядеть несерьезным, ведь я… Я лучше начну с самого начала, — бурчит он себе под нос, поправляя очки на носу. Драко набирает побольше воздуха в легкие, даже и не думая поворачиваться к нему лицом. — Мои радужки сменили цвет ещё в начале года, — его пальцы робко пересекают границу, подталкивая маленький, вполне узнаваемый контейнер на его половину стола. Драко плотно сжимает губы, угрюмо смотря на плещущуюся в них жидкость и маленькие кружки, сверкающие яркой летней зеленью. — На вокзале по приезде в Хогвартс, — мягко поясняет Гарри. Его голос слегка дрожит. — Ты поблагодарил меня, и я… Что ж, я подумал, что теперь между нами всё может измениться, что мы можем… могли бы… я подавлял в себе эти мысли годами, Драко, — шепчет он. И хотя Драко просил его не произносить это имя, оно кажется таким правильным здесь. Таким ласковым. Уместным. Поэтому он молчит.       — А потом я понял, что всё действительно изменилось. Не в ту сторону, в какую мне бы хотелось. И я просто не знал… Все семь предыдущих лет мы поступали именно так, я понятия не имел, как привлечь твое внимание иначе. Мне не хватало его жутко, — признается Гарри нервозно, прикусив нижнюю губу. — Но ты не поддавался, поэтому… Боже, я просто подумал, что потерял совсем всё. Даже ту последнюю ниточку, что нас связывала, — доносится до Драко загнанно. — И это так сильно… прости меня. Я… не подумал, что ты можешь воспринять мой настоящий сменившийся цвет глаз за одну из таких издевок, каких с моей стороны последнее время было ужасно много.       — И я не прошу ничего взамен, — поспешно добавляет Гарри, тут же умолкая и становясь ещё более печальным, чем был до разговора, кажется. — Просто не хочу, чтобы ты думал, что я… шутил, когда говорил тебе, что влюблен, — и Драко снова вздрагивает, когда слышит это нелепое слово.       — Поттер, — хрипло шепчет он в ответ. И Гарри замолкает.       — Если ты про то, что, когда ты снял очки, мои глаза были зелеными, то это Гермиона… — и когда молчание превращается после этого в затяжное и неловкое, Гарри отодвигает свой стул с лязгом и шепчет. — Просто хотел извиниться за этот год. Ты не обязан ничего отвечать по этому поводу… Это не так важно.       Гарри мотает головой из стороны в сторону, и Малфой не может больше.       Спинка его стула тревожно дрожит, когда он поворачивается к Гарри, смотря на него с нечитаемым выражением лица, рассматривая всего пару секунд словно сложную головоломку, прежде чем податься вперед всем корпусом, пальцами притягивая подбородок Поттера к себе и оставляя на его губах смазанный быстрый поцелуй. Сумбурно. Хаотично. Почти мимо. Но он вглядывается в Гарри с таким опасением и тревогой, что у Поттера в животе что-то сворачивается, прежде чем вновь распрямиться, хлестанув мощным ударом по органам. Он почти чувствует, как те подпрыгивают к горлу, когда он смотрит на Драко неверящим взглядом, пока на его губах расплывается улыбка, а глаза загораются.       И пусть глаза Драко по-прежнему серые, Гарри на секунду кажется, что он видит границу магловских линз, скрывающих, Поттер уверен, зеленый цвет глаз.       Драко почти сходит с ума от всего этого. От того, как Гарри смотрит на него, словно выворачивая наизнанку, как изучающе скользит по чертам его лица, как медленно переводит взгляд на губы.              И Драко едва ли в состоянии дышать, когда Поттер хватается за полы его мантии и тянет на себя.       Когда сухие губы Поттера словно наждачкой проезжаются по его собственным, заставляя дать больше пространства решительным действиям, когда вязкая дорожка слюны вдруг соединяет их губы блестящей ниточкой, когда Поттер вжимается в него всем телом, слегка прикусывая нижнюю губу и зарываясь пальцами в вихры на затылке, Драко издает предательский скулёж, не в силах сдержаться. Будто эта фантазия, как и все остальные, может исчезнуть в любую секунду.       Поттер отрывается от него лишь на секунду, чтобы перевести дыхание, когда Драко опасливо скользит взглядом к двери.       — Поттер? — всё так же хрипло, едва дыша, зовет Драко осторожно. — Я…       Подобрать слова не получается.       Хочется ещё. И все мысли заняты только этим.       Тумблер внутри Поттера вдруг наконец щелкает — он вытаскивает из кармана мантии палочку, наклоняясь вперед. Неожиданно резко. Заставляя застыть на месте.       Поттер почти всегда воплощает собой опасность. Чистый адреналин в венах. До мурашек, до приятной дрожи и вставших на затылке волос. И Драко впервые готов признаться себе, насколько сильно его тянет к такому Поттеру.       — Могу я… твои линзы? — выдавливает он из себя с запалом, иссякшим моментом после. Палочка в его руке дергается, кончик опускается вниз, вынуждая Драко достать свою собственную и нарисовать в воздухе загнутую линию, бормоча под нос едва слышное заклинание.       Гарри зависает на мгновение, следя за тем, как его линзы опускаются в тот же контейнер, в котором лежали линзы Гарри, а потом и вовсе растворяются в воздухе.       Глаза.       Его глаза, они…       — Посмотри на меня, — просит он настолько командным голосом, что у Драко едва не подгибаются ноги. Кажется, в его тоне появляются несколько новых хрипловато-грубых ноток.       Прикусив губу до боли, Драко опускает взгляд в пол на долю секунды, чтобы после, ленивым мазком пробежавшись по чужим губам, распахнуть глаза, зеленые, как трава на лугу, задыхаясь от искорок, высеченных сталью о сталь, пляшущих в глазах напротив.       Цепляя острый подбородок, Гарри разглядывает зеленые радужки на свету, вертя его голову из стороны в сторону, словно никак не может поверить. Полностью погруженный в свои мысли.       Гарри почти читает в чужих глазах все сомнения, эту жуткую уязвимость и заломанные пальцы на руках, спрятанные между колен. Сейчас Поттеру кажется, что он знал Драко всегда. Таким родным тот кажется, когда слегка приоткрывает рот, тяжело дыша и выглядя откровенно напуганным.       Поттеру легко удается сложить два и два. Он прекрасно понимает, сколько загонов роится в этой светлой макушке. Как сильно Драко хочется просто сбежать от их чувств, потому что едва ли Пожиратель достоин их.       Но Гарри не видит перед собой никого, кроме Драко.       Он много лет знал хулигана Малфоя, он отчаянно реагировал на каждое брошенное оскорбление и охотно вступал в драку. На смену Малфою хулигану пришел повзрослевший Малфой, последовавший по стопам отца и принявший метку.       Но сейчас перед Гарри сидит ни тот ни другой. Ни один из Малфоев, которых он знал.       Сейчас перед ним просто Драко. И этого, черт возьми, достаточно.       Потому что радужки у него ярко-зеленого цвета.       Всё, что ему нужно было знать, — то, что его чувства взаимны.       Глаза Малфоя кричат ему об этом. Эта болотистая лесистость в его радужках затягивает в свою воронку, трубя об одном: «Я влюблен в тебя».       И Гарри не слышит и не видит ничего кроме этого, когда медленно поднимает чужой подбородок, опускаясь губами к шее, находя слабое место с первого же захода. Эту выпирающую, бешено пульсирующую жилку на шее, всасывая её в себя, чуть царапая зубами, зализывая. И Драко сдается. Хватается за его плечи, будто сперва хотел оттолкнуть, а теперь прижимая ближе, повисая на них, уже не в силах держаться самостоятельно.       Поттер, кажется, совсем не щадит его. Пальцы грубо впиваются в плечо и бок, притягивая к себе ближе, рот ищуще и слепо, почти наугад, находит губы Драко, чтобы проникнуть ещё глубже. И этого всё ещё так сильно мало, что Драко едва подавляет всхлип, но Гарри отстраняется.       И теперь Драко тоже слышит это.       Первые голоса идущих на урок учеников.       Сердце лихорадочно стучит в груди, а щеки наливаются таким румянцем, что каждый, кто сейчас войдет в кабинет, поймет, что они… Глаза испуганно мечутся по лицу Гарри, который, после секундного раздумья, обвивает тонкую, словно женскую, талию Малфоя одной рукой, поднимая на ноги и утаскивая за собой в глубь кабинета.       Дверь в кладовку за ними захлопывается ровно в тот момент, когда первая кучка гриффиндорцев с Лавандой во главе смеясь заходит в класс. Гарри сосредотачивается на своей магии, чуть приоткрывая дверь и притягивая к себе палочку манящими чарами. Драко смотрит на него по-оленьи расширенными глазами, но когда Гарри успокаивающе поглаживает его бок, жмется ближе, слегка прикрывая трепещущие веки. В брюках так тесно, что Гарри почти сходит с ума.       И тело Драко, тесно прижимающееся к его, и запах старых книг в этой подсобке кабинета. Всё это так сильно давит на него, что он едва ли может сконцентрироваться на том, чтобы наложить парочку заклинаний. Но дыхание Драко так шумно звучит в его ушах, и без того набатом отстукивающих пульс, что Гарри наконец собирается с последними оставшимися на что-то разумное силами.       Муффлиато медленно окутывает их, погружая в тишину, из-за чего судорожное сбитое дыхание обоих, кажется, усиливается в разы. Гарри знает, что кто-то вряд ли зайдет в подсобку во время занятия, но всё равно наводит чары отвода глаз, чтобы их никто не посмел остановить.       Пару секунд он разглядывает горящие огнем щеки Малфоя и его тяжело вздымающуюся грудь, прежде чем ухватиться за воротник мантии в районе плеч и потянуть его назад, снимая ненужную тряпку.       Драко вжимается в него всем телом, слегка взмахивая руками, позволяя его слизеринской, выглаженной, вычищенной домашними эльфами и всеми возможными заклинаниями мантии, всегда выглядящей презентабельно, упасть на холодный пыльный грязный пол, вздымая волны пыли.       Он цепляется за шею Поттера, подтягивая того к себе, врезаясь лопатками в стену, утаскивая за собой в эту пропасть, и их губы наконец-то снова сталкиваются в ожесточенной борьбе, которую не назвать иначе. Драко кажется, что Поттер пытается забрать у него всё в этой схватке. Душу, разум, его трепещущее от этих пылких касаний и уже далеко не целомудренных поцелуев сердце. И он соврет, если скажет, что не позволит ему забрать всё без остатка.       Драко чувствует знакомую щетину, царапающую шею, и откидывает голову назад, наслаждаясь руками, ползущими по спине и задирающими рубашку всё выше.       И когда слегка грубоватая кожа кончиков пальцев Поттера соприкасается с разгоряченным шелком его спины, Драко вздрагивает и выгибается так, словно его ударили током. Зарядом, осевшим болезненной твердостью, упирающейся в молнию на брюках.       Мерлин, как же слишком.       Да и разве могло быть по-другому?       Разве не Поттер был единственным, кто мог в считанные секунды вывести Драко из равновесия? Разве не Поттер злил его до скрипа зубов, разве не Поттеру он завидовал до искр, вылетающих из глаз, когда отец вечно тыкал его носом в очередной провал, случившийся благодаря чудесному-просто-восхитительному Поттеру и его золотым друзьям? Неужели могло быть иначе?       Драко не знал никого, кто бы так легко вызывал в нем любые эмоции.       И сейчас, дрожа в его руках, зная, что они были созданы друг для друга, Драко знал наверняка.       С Поттером не могло быть иначе.       Это всегда был он.       Драко едва ли осознавал себя без Поттера.       А сейчас, когда их губы давно опухли и налились кровью, Драко не видит, где начинается один и заканчивается второй.       Пуговицы рубашки разъезжаются в разные стороны под сильными руками, а Гарри уже спускается поцелуями вдоль торса Драко, плавно опускаясь на колени, смотря на него снизу-вверх по-щенячьи преданно, перед тем как огладить дорожку светлых волос, уходящую под линию брюк, вырвав из Драко очередной тихий стон.       — Мерлин, — шепчет он тихо.       Гарри творит с ним невообразимые вещи.       Во рту скапливается так много слюны, что Драко едва не давится, когда наконец сглатывает, наблюдая за Гарри чуть запрокинув голову назад из-под опущенных ресниц. Его веки трепещут, когда Поттер непослушными пальцами расстегивает пряжку ремня, с присущей ему резкостью вытаскивая ремень и вжикая молнией, чтобы скользнуть рукой под резинку боксеров.       Драко сдавленно стонет и толкается в едва успевшую сжаться на его члене руку, прикусывая тыльную сторону ладони, когда Гарри властно прижимает его бедро к стене, удерживая на месте. Камень стен, холодящий кожу, на контрасте с горячими руками и вдруг мазнувшим по головке языком едва не заставляют Драко кончить. Он зарывается пальцами в волосы Поттера, — вообще не похожие на солому, как он себе представлял, скорее на шелк, мягко расплывающийся под пальцами, — и тянет ближе к себе, выстанывая интересное сочетание звуков, вкупе с жалостливым бормотанием и скулежом, когда Гарри аккуратно берет его в рот, втягивая щеки и касаясь языком места под головкой.       Колени подгибаются, и Драко бы давно осел на пол, если бы не рука Поттера на его бедре, удерживающая на месте. Ему хочется скатиться вниз по стене, его мозг едва ли способен выудить информацию о том, насколько здесь грязно, когда Поттер что-то тихо бормочет себе под нос, больше похожее на заклинание, поднимаясь на ноги с колен, в последний раз оглаживая чужую плоть и утягивая Драко за собой.       Он ловко меняет их местами, подводя Драко к столу и слегка подталкивая, подхватывая под колени и помогая сесть.       Драко елозит по столешнице и подается бедрами вперед, чувствуя, как их члены соприкасаются. Парта скрипит под его весом, а воздух в кабинете потрескивает от магического потенциала Поттера, явно не отдающего себе отчет в выбросе этой сокрушительной энергии. Но для Драко она больше похожа на… ласку. Точно такую же, как руки Поттера, обхватывающие сразу оба их члена и начинающие скользить вверх-вниз, его язык, скользящий по прокушенной нижней губе и уходящий влажной дорожкой к чувствительному месту за ухом.       Магия Поттера облизывает его своими всполохами вместе с Гарри, ублажая. И Драко почти теряется в этой многогранности, когда Поттер разворачивает его к себе спиной, укладывая животом на стол.       В деревянной двери с небольшим оконцем сверху вырисовывается прямоугольный длинный темный экран во всю дверь, одновременно отражающий развратность их позы и внешнего вида и показывающий происходящее в классе. Флитвик что-то пишет на доске, пока остальные внимательно слушают. И Драко знает наверняка, что те не видят и не слышат их, но это ощущение, что стоит им только повернуть головы, заставляет его потереться пахом о неприятный холод столешницы и шире развести ноги.       Гарри довольно хмыкает сзади него, оглаживая округлые бедра, переходя мягкими касаниями на спину. Магия игриво покалывает загривок.       — Не могу лишить тебя знаний, — шепчет Гарри насмешливо с хрипотцой в голосе, наклоняясь близко-близко к его уху, задевая горячим выдохом местечко за мочкой, из-за чего Драко подается назад, вжимаясь бедрами в чужой пах и едва не скуля от того, что на Поттере больше нет преграды в виде ткани.       — Пожалуйста, — шепчет он. — Гарри, пожалуйста.       Он чувствует, как пальцы Гарри скользят вдоль промежности, слегка приостанавливаясь у входа, прежде чем охлаждающая масляная субстанция с хлюпающим звуком не оказывается у него на копчике, медленно струясь вниз. Гарри подбирает её пальцами, бережно приставляя их к сжавшемуся колечку мышц, и на пробу медленно проталкивает один палец внутрь.       Когда Драко перестает так загнанно дышать и просяще двигает бедрами, Гарри выходит из него, тут же, впрочем, толкаясь внутрь, сгибая его, надавливая на упругие стенки, растягивая.       — Ты можешь, — сбивчиво шепчет Драко, не договаривая.       За спиной слышится тихий вздох и шипение сквозь зубы, когда Поттер скользит своим членом между ягодиц Драко, отстраняясь, чтобы коснуться себя, но остается терпеливым, медленно добавляя второй, давая привыкнуть. Проталкивается чуть глубже, сгибая пальцы, скользит внутрь и наружу, превращая Драко в такую же жидкую лужицу, что еще недавно была у него на спине.       Он прерывисто дышит и насаживается на чужие пальцы, игнорируя легкий дискомфорт. Тяжело дышит, прежде чем повернуть голову к классу и вспыхнуть до самых кончиков волос, кажется. Потому что профессор Флитвик стоит лицом к ним, объясняя какое-то новое заклинание.       Гарри лишь усмехается, слегка меняя угол и снова сгибая, надавливая, и Драко вскрикивает. Колени окончательно подгибаются, и Поттер подхватывает его под животом, ускоряя темп.       Магия Гарри вибрирует каждый раз, когда Поттер намеренно задевает эту точку внутри, заставляя Драко скулить, практически умоляя о большем. Просто пожалуйста. Драко давно превратился в одно сплошное пожалуйста.       Когда и два пальца входят в Драко без особых проблем, Поттер медленно добавляет третий, замирая на несколько секунд внутри, чувствуя эту бешеную пульсацию, скользя второй рукой вдоль живота вниз, только чтобы обхватить член Драко, спрятав налившуюся кровью головку в кулаке и начав быстро надрачивать.       В какой-то момент непрекращающиеся всхлипы и стоны Драко, давно переросшие в крики, казалось, стали слышны всем вокруг. Если бы не Заглушающее, их бы слышал весь Хогвартс. Весь Хогвартс бы слышал, как было хорошо Драко.       — Гарри, давай… уже, — выдавливает он едва слышно, зарывшись носом в собственное плечо. Цепкие тонкие пальцы хватаются за край столешницы, когда Гарри убирает руку с его члена и вытаскивает пальцы. Драко чувствует себя пустым без них. Каким-то неполноценным.       Он чувствует, как Гарри приставляет головку к его входу, слегка подаваясь бедрами вперед, надавливая, преодолевая преграду уже более расслабленных мышц. И как же блядски узко всё равно. Драко хрипло дышит, прислушиваясь к собственным ощущениям, когда Гарри полностью погружается в него и их бедра соприкасаются.       Драко кажется, что лучше этого уже никогда не будет. Драко кажется, что соединились последние детали пазла.       — Ты… в порядке? — голос Гарри низкий и хриплый, пускающий жалкие мурашки по хребту, теряющиеся за линией волос. Мерлин.       — Да, — вторит с хрипотцой Малфой. — Двигайся. Пожалуйста, Гарри, двигайся, — выдыхает он, чувствуя первый неуверенный толчок, выбивающий стон.       И, кажется, Гарри срывает крышу. Его магия настолько трещит в воздухе, что Драко едва способен дышать, содрогаясь от её мелких разрядов, проходящих по телу, когда Гарри чуть притягивает его к себе за плечо и живот, заставляя опереться обессилевшими руками на парту, и меняет угол проникновения, с каждым новым толчком попадая в нужную точку. И Драко мечется и всхлипывает в его руках, теряясь в окружающем пространстве.       Гарри так много.       Он в нем, вокруг него и напротив, что Драко хочется рассмеяться от наполняющей его эйфории. А потому он улыбается слегка сумасшедше и откидывает голову назад, чувствуя чужие крепкие пальцы, зарывающиеся в платиновые пряди.       Гарри рычит и кусает его за плечо, его толчки становятся более хаотичными, когда он наконец касается Драко, подстраиваясь под собственный ритм толчков и попросту доводя до исступления.       Когда Гарри в очередной раз проходится по простате, Драко открывает рот, запрокидывая голову, чувствуя, как поджимаются яйца, прежде чем выплеснуться в кулак Гарри со следующим толчком. Гарри ещё несколько раз скользит внутрь него резкими, беспорядочными движениями и наконец замирает глубоко внутри с хриплым стоном, затерявшимся в светлых вихрах волос.       Его тихие выдохи, с трудом проходящие через горло, всё ещё касаются остывающей кожи, когда Драко наконец находит в себе силы пошевелиться, ощущая тяжесть тела Поттера, навалившегося сверху.       — Что ж, — шепчет он с типичной малфоевской усмешкой, — газеты просто разорвут нас на куски, — несмотря на ту панику и беспокойство, что угадывались в его словах прежде, когда он говорил на эту тему, сейчас в ней нет ничего, кроме покорного смирения и тихой нежности.       — Пусть только попробуют, — усмехается Гарри ему в затылок, раздувая щекочущие нос пряди. — Я скажу им, что все куски тебя принадлежат мне, а меня — тебе, — его глаза снова любимого цвета Драко, и он, наложив на себя быстрое очищающее и неаккуратно застегнув рубашку, оборачивается к Гарри лицом, залезая на парту и слегка раздвигая ноги, чтобы предоставить Гарри место рядом с собой.       — Твои радужки идут тебе гораздо больше, — ухмыляется он. — Не то чтобы мои тебе не шли, — делает Драко небольшую паузу, — но эти…       Его теплый, полный нежности вздох касается губ Гарри, когда тот срывает его с них, оставляя себе.       — Как и тебе, — бормочет он куда-то в висок.