неограненные алмазы

Рокухира Кунисигэ изготавливает новый клинок. Самура, конечно же, не может его увидеть; но ему рассказывают, какого цвета цуба и ножны, а еще он ощупывает его, чувствуя шершавую текстуру под пальцами, и, в целом, примерно представляет, каков же новый меч Рокухиры. Разумеется, как и для всякого созданного им клинка, претендент на место владельца уже имеется — порой Самура не уверен, находит ли Рокухира человека для меча, или же выбирает человека, и уже для него кует меч. Все это детали крайне для него далекие и недоступные, которые его, признаться, интересуют мало. Он просто держит новый клинок, новое оружие смерти, когда Рокухира говорит ему (они оба сидят на террасе дома рядом с кузней, курят, хотя Рокухира говорит, что хочет бросить). Затягиваются одновременно, и пепел сыплется на землю. Самура может вообразить себе, как алеет закат. Он чувствует, что солнце садится, лишь по тому, что воздух начинает холодать. Без зрения нет больше и красот природы, лишь ее звуки, и порой он жалеет, что не может насладиться больше мирскими утехами, хотя очень сильно хочется. — Ты встречал его? — Да, — они говорят о новом мечнике. — Он хороший юноша. Совсем молодой, ему только недавно стукнуло восемнадцать. Самура разочарованно фыркает. — Сопляк. Даже пить еще не может. — Зато он хороший фехтовальщик и готов пожертвовать своим чародейством ради клинка, — замечает Рокухира и тушит сигарету в стоящую между ними пепельницу. — Но он еще слишком зелен. Поможешь ему? — Ты хочешь, чтобы я его тренировал? Рокухира, я все же не мастер своей школы. Я не так хорош в обучении. — У тебя высокий ранг. — Он мало что дает, — смеется Самура. — Считай, дали по блату. Почти все ученики померли в первый месяц войны, зато остался я. — И ты хочешь сказать мне, что ты — не отличный фехтовальщик? Да ладно тебе. Я доверил тебе клинок по многим причинам, и твои умения — одна из них. Вот же льстец. Но Самура знает, что Рокухира говорит искренне. Он всегда говорит такие вещи от чистого сердца… Порой это вынуждает Самуру впасть в меланхолию. Он не считает себя настоящим героем, он скорее герой по нужде — потому что никого больше не осталось, потому что его товарищи стали удобрением для травы, они никогда не вернутся, двери его школы никогда не будут открыты теми людьми, что прославляли ее совсем недавно. Он взял в руки меч лишь потому, что больше никого не осталось. Никакой он не герой. Лишь так, убийца. Просто его союзникам выгодно то, что он льет кровь раз за разом, просто сейчас это модно — называть их, главный козырь армии, состоящий из ровного ряда палачей, «героями». И титул-то такой дураций, тьфу… Он затягивается сигаретой до того, как от нее не останется только пепел, а потом кладет остаток окурка в гору таких же. Когда-нибудь он обязательно бросит, поклянется будде, что будет вести честную жизнь, что не прольет ни единой капельки крови, но все это — если он выживет. Но война все не кончается, а потому Самура грешит, грешит страшно. Ему все равно. Ему уже давно все равно. Он вздыхает, чувствуя уходящее тепло закатного солнца. Все это так бессмысленно. — Этот мальчик хотя бы убивал? — Да. Что ж, с этим будет проще работать. Они хотя бы будут глядеть друг на друга, как два грешника, а не как идеальный чистый образ молодого идола, которого Самура очернит собственными руками. Юноша прибывает на следующий день в храм, который они используют и как базу, и как госпиталь, и как кузню (скорее всего Рокухира зовет к себе молодого мечника, потому что будет доделывать клинок под него на ходу, это хорошая практика). Он действительно молод, слышно по голосу, но Самуре сложно представить, как он выглядит, потому что часто внешность резко контрастирует с голосом и повадками, он знает это — знает по Рокухире тоже, вот уж где человек-парадокс. Из встречающих навстречу автомобилю выходит только он, остальные заняты на базе. Это, в конце концов, их маленький оплот спокойствия, а новый мечник — не столь важная шишка, чтобы встречать его с фанфарами. Самура думает о том, что юноша недоволен — его голос резко меняет тональность. Он ударяет сандалией по земле. Этого звука недостаточно, но он понимает, что новоприбывший гость ростом примерно ему по плечо, может, чуть выше. И еще на нем большая шляпа, потому что шелест ее украшений слышен на ветру, но не волос. — Значит, это ты мой будущий товарищ? Немного помпезный. Наверное, из какой-то пафосной школы, где любят больше стиль, чем умения. Понятно, почему Рокухира попросил за ним присмотреть. Может, навыки у пацана и блестящие, может, пару сражений он и прошел, но этого все еще недостаточно. Но сейчас, в момент, когда они не дрожат от перспективы скорого нападения, этого не понять. Самуре надо взглянуть лично (каламбур не задуман). Но ему интересен этот новый мечник. Он подходит ближе и затягивается сигаретой, потом швыряет ее под ноги. Слышит тихий цык со стороны юноши. Ох, он, наверное, чистюля. Вероятно, он был частью тех войск, которые воевали на спокойном фронте, потому он больше привержен стилю, а не настоящей технике убийства. Где же Рокухира откопал его такого? — Как тебя зовут, чудо? — Уруха Йодзи. Интересное имя. Самура добродушно хмыкает, сам представляется, и голос Урухи немного меняется, проступает нотка доброжелательности. Ох, он не такой самовлюбленный выскочка, скорее просто немного себе на уме. Это забавно. Он тянет руку вперед, к шляпе, потом замирает рукой у ее края. Черт. Это же не близкий знакомый. Надо бы вести себя не так, как он привык, а то малец сбежит, а Рокухира на него наорет. Ладно, шутка, ничего не случится, но все же стоит быть осторожнее. — Можешь снять? Хочу посмотреть на тебя. — В смысле?.. — удивляется Уруха. — Ты же слепой, разве нет? Он оглушительно взвизгивает, когда Самура обхватывает его лицо руками и начинает ощупывать, примерно представляя себе, как выглядит этот самый Уруха. Правильные черты лица, мягкие ресницы, на коже — ни одного шрама. Волосы длинные. Морщинок еще нет, но легко понять, где они будут — у бровей и в уголках рта, мимика очень живая. Текстура у глаз отличается, это краска?.. Да, смазалась. Он еще и глаза красит? На войне? Нашел время! Но Самуре смешно, потому что Уруха настолько шокирован его наглостью, что не может ни слова сказать, замирает, словно кролик перед удавом, а потом оживает и взвизгивает еще громче: — Ты че охренел?! — Какие у тебя приятное лицо. Очень правильной формы, — Самура продолжает ощупывать его, не давая вырваться. — И ни одной морщинки. А говорят, что на войне дети быстрее взрослеют. — Отпусти мое лицо! — Такой шумный. Орешь, как Сиба. Вы друг другу понравитесь. — Самура, прекрати мучить нашего гостя, — сзади раздается насмешливый голос Рокухиры, и когда Самура разворачивается в его сторону, то Уруха, подобно змее, выскальзывает из его хватки и мгновенно перемещается к кузнецу. Он явно прячется за его спиной, потому что бормочет что-то, и Самуре не слишком хочется вслушиваться в эти шутливые жалобы. — Эм, я так понимаю, вы уже познакомились. Уруха, это твой сэмпай. Самура, не мучай своего младшенького. Самура только хмыкает, когда Уруха издает крякающее кряхтение. — Магический клинок — вещь сложная для понимания, но я верю, что ты с легкостью им овладеешь. Если что, Самура тебе поможет. Спрашивай у него все, что угодно. Но без фокусов, ок? — Не делай из меня чудовище, Рокухира, я просто хотел осмотреть новичка получше, — Самура шевелит пальцами, отчего Уруху скручивает еще сильнее. — Не каждый день мы тут получаем молодняк. — Говоришь, будто старик! — Я стар душой, но бодр телом, — с видом крайне напутствующим произносит он и трясет пальцем, а затем шутливо козыряет. — Ладно, мелюзга, развлекайся. Если что, меня можно будет найти на тренировочной площадке. Я там инструктор. — Ни за что, — бормочет себе под нос Уруха, явно исключительно самому себе, но Самура все равно слышит. Ему становится очень смешно, но он решает, что не будет вступать в демагогию с только что оперившимся юнцом. Пусть Рокухира с ним развлекается и наставляет его на путь истинный, а у Самуры столько дел. Например, решить наконец, что делать с войной. Ах, как было бы славно наконец все закончить… Но, если нашелся новый мечник, может, дела пойдут в гору. В задумчивости он закуривает вновь, а потом неторопливо направляется в сторону тренировочной площадки, где отдает себя самого отточенным ударом по бамбуковым манекенам. Удар, удар, удар. К сожалению, пока что жизнь даровала ему лишь один талант — и это умение убивать. Когда он разрезает очередной бамбуковый стержень, он думает о том, как этот Уруха убьет человека магическим клинком, закрепляя за собой статус убийцы и палача, несущего перед толпой имя Рокухиры Кунисигэ. Все они… лишь его знаменосцы, а их горном станет вой новой войны. Несмотря на не слишком удачное первое знакомство, Уруха Йодзи оказывается довольно забавным молодым человеком, за которым весело наблюдать (каламбур не задуман). Во-первых, он очень эмоционален. Он словно комок энергии, который постоянно куда-то стремится, и это хорошая черта, ведь, значит, на поле боя он будет подобен раскату молнии, что создает Мисака. Чем более живой союзник, тем сильнее его ранить, это Самура знает по себе — он тоже очень быстр, и враги боятся его, слагают страшные байки. Во-вторых, он мелкий и юркий, что тоже крайне полезно на поле боя. Но Самуре просто нравится слушать, как Уруха постоянно с кем-то аргументирует, как кривляется (это слышно по изменению голоса), как грозно топает, когда идет, и когда его охватывают гневные мысли. Какие резкие и разные у него интонации. Самого Самуру Уруха считает извращенцем, потому что тот находит его по запаху, и это еще смешнее, потому что меняться тот не собирается. Он продолжает выискивать Уруху по его аромату (он любит жасминовый чай, и от него пахнет именно им), подкрадываясь к нему, а тот кричит. Порой слишком громко для чувствительного слуха Самуры, но это забавный перерыв в рутина между убийствами. На поле боя Уруху пока не выпускают. Ждут что ль чего-то? Или Рокухира пока тестирует клинок в контролируемых условиях. Вопросов много, но Самуре некогда их задавать — нужно убить очень много людей. Одним вечером (птицы начинают петь иначе; насекомые меняются; солнце греет меньше) он стоит на тренировочной площадке и практикуется с клинком. Слишком душно, слишком жарко, потому он обходится без рубашки. Его стиль не столь элегантен, он направлен на быстрое устранение, практика против красоты клинка, который изготавливает Рокухира, но на тренировке он никогда не использует свое сокровище, слишком уж оно ценно. Но оно всегда рядом, потому что враг не дремлет и жаждет лишить их армию своего единственного шанса на победу. Он слышит тихие аккуратные шаги. Несмотря на эмоциональность, в этом Уруха элегантен. Он словно распустившийся в грязи цветок. Наверное, поэтому Рокухира доверяет ему меч. В нем есть что-то (помимо забавной эмоциональной одержимости кузнецом) эдакое, присуще всем им, владельцам мечей. Самура не может назвать эту эмоцию конкретно, но он чувствует ее, когда смотрит на человека (точнее не смотрит, но это фигура речи, окей?!). Мало кто подходит на такую важную роль, но Уруха… Нет, Уруха, пожалуй, идеален. Потому, когда он останавливается чуть поодаль, Самура опускает тренировочный простой меч и оборачивается. Они бы могли смотреть друг другу в глаза, но Самура знает лишь цвет глаз Урухи, может представить форму, но он никогда его не увидит. Может, так даже лучше. — Никогда не видел твоей школы. — Ну, это нормально, — Самура лающе смеется. Он позволяет Урухе подойти ближе, чувствует на себе его пытливый взгляд. — Ты ведь обучался в другой, верно? Учителя не особо любят говорить о конкурентах. Мы вроде как фехтовальщики, а ругаемся порой, как торгаши на рынке. Кто лучше и так далее… Уруха ничего не произносит. Сложно сказать, как изменилось его лицо. Но молчит он недолго: — Рокухира-сан говорит, что я должен учиться у тебя. Но я считаю, что моего мастерства достаточно. Ты знаешь, в чем причина? — Рокухира боится, что тебя, молодого увальня, убьют на поле боя. Может, он боится за сохранность клинка тоже, но Самура уверен, что жизнь всегда стоит для того на первом месте. Уруха еще молод, он младше их (хотя они и сами еще не старики, разница между ними слишком мала, но в войну она ощущается намного сильнее), и Рокухира чувствует тягость ответственности. Эта просьба не связана с несовершенством стиля Урухи, все намного проще. Самура — бывалый боец. Он убил столь многих. Рокухира доверяет ему эту молодую жизнь. Это большая ответственность. — Он мне не доверяет? — Нет. Доверяет. Иначе не вручил бы клинок, — Самура критично водит головой вверх и вниз, будто осматривая Уруху с головы до пят, но это просто жест без особого смысла. — Он просто очень добрый человек. — Ох. — Он за тебя волнуется. — За меня? — голос у Урухи немного дрожит. Он польщен. Это так забавно. — Правда? Ого… — Конечно. За всех нас. Затем Самура задумчиво стучит пальцем по подбородку. — Ну-ка покажи мне свой стиль. — Э… Но ты же слепой. — Я оценю по другим качествам. Поверь, — Самура хмыкает. — Я все увижу. Он отдает Урухе в руки тренировочный клинок, и тот, все еще недоверчиво смотря в сторону Самуры, отходит к бамбуковым манекенам. Просьба проста — просто показать умения, движения. Сам же Самура тянется к своему мечу, и, когда Уруха делает первый шаг, он едва слышно ударяет цубой о ножны. И, будто бы, видит. Фехтование Урухи напоминает грациозный танец — таков стиль его школы. Он быстр, он смертоносен, но он очень легок, Он кружится на тренировочном поле, каждый его прыжок, каждый его замах — все это напоминает течение потока, то бурное, то спокойное, но столь невероятное красивое. Уруха очень быстр, это правда. Его стиль позволяет ему утекать из захвата противника, словно вода сквозь пальцы. Самура прекрасно понимает, почему Рокухира доверил ему клинок — потому что сейчас он видит перед собой нечто завораживающее. Нечто за гранью. А еще Уруха — просто неплохой парень. Глуповатый, конечно, но кто из них без греха? Когда он прекращает демонстрацию и возвращается к Самуре, тот улыбается; он уже сидит на веранде рядом. Он забирает тренировочный меч, а потом весело фыркает. — Красиво. — Охрененный комплимент от слепца. Самура начинает смеяться громче. — Эй, я не настолько незрячий! — У тебя буквально вырезаны глаза! — Я улавливаю все иным способом! — возражает он. — Но это неважно. Я понял, о чем говорил Рокухира. Можешь… Только не ори, хорошо? Сними рубашку. Урухе это явно не по душе, но он чувствует подвох, потому стягивает с себя одеяние и терпит, когда Самура начинает его ощупывать. Хорошо сложен, ни лишнего грамма жира. Кожа гладкая, и Самура понимает, что следов на ней нет. Шрамы чувствуются, даже совсем мелкие — на ощупь они похожи на бугорки. Так не приметишь, но он бы мгновенно понял. Только руки все в мозолях — знак усердного фехтовальщика, совсем стертые. Значит, Уруха старателен. Это хорошо. Но вместе с тем — плохо. Получается, теорию он знает прекрасно, убивать людей умеет, но вот в бою его не ранили. Это делает молодежь более рисковой, не знавшие боли обычно не следят за тылом. Потому Рокухира волнуется. Самура чувствует, как подрагивает Уруха при каждом прикосновении. Ох, он, наверное, смущен. Наверняка девственник. Это так забавно. Самура хмыкает, потом подбирает его рубашку и сует ему в руки, после чего вздыхает. — Ты действительно хороший фехтовальщик. Но еще неопытный, и эта неопытность заметна. Пойдем, я тебе кое-что покажу. Уруха вздыхает и идет за ним, а себе под нос бормочет: — Покажет… Я хотя бы это увижу… — Я все слышу. Уруха тоненько взвизгивает, но ничего больше не произносит. Но походка немного сбивается, значит, он точно смутился. Он останавливается перед манекеном, берет в ладонь тренировочный меч, сжимает рукоять двумя руками. Самура цокает языком и подходит к нему со спины и накрывает его ладонь своей, после чего немного перемещает его руку, помогает изменить стойку. — Вот так. Твой стиль хорош для выступлений, но в бою может сыграть против тебя. Так тебя будет сложнее сбить с ног, а еще изменится точка опоры, — вместе они поднимают руки, и тут Самура разжимает пальцы. — Бей. Когда Уруха наносит удар, верхняя половина бамбукового манекена падает на землю. Самура улыбается. — Вот видишь. Намного проще же, да? Все зависит от угла удара. Простая физика в действии. Уруха ничего не произносит, но Самуре не нужно обладать зрением, чтобы понять, что он думает. Он улыбается и наклоняется к нему ближе, а потом шумно втягивает носом воздух. — Я чую, что ты смущен! В следующее мгновение кулак врезается ему прямо в нос. Первый раз вдвоем на поле боя они выходят спустя две недели; это тестововое использование клинка Урухи, и потому на поле боя присутствует Рокухира, но вокруг него такая толпа солдат во главе с его главной любимой цепной псиной Сибой, что Самура удивлен, как они сюда дополнительно не вызвали Мисаку для полной надежности. Впрочем, для него самого это самый обычный день. Он ныряет в битву, словно в воду, убивает столько противников, сколько не смог бы обычный чародей. Кровь летит во все стороны. Он слышит позади такие же крики, звон клинков. В битву вступает Уруха. Легко изобразить, как он смотрится на поле боя — весь разукрашенный, молодой, будто павлин, рядом с ним Самура и другие солдаты будут чувствовать себя не так уверенно, потому что он источает ауру, что он — избранный, а они — просто сборище вояк, которые как-то выживают, но Самура знает, что этот флер долго не продолжится. Война довольно быстро сдирает с тебя кожу и заменяет наждачкой. Но этот бой проходит как надо. Они уничтожают вражескую базу и не оставляют там ничего, а все наработки передают руководству. Самура чувствует, что устал — после отката адреналина наступает момент, когда не хочется шевелиться вообще, и он просто прислоняется к стеночке (тому, что от нее осталось), закуривает сигарету. Он так сильно насытился такой жизнью. Когда же этот кошмар завершится… Он поднимает голову, слыша знакомые легкие шаги. Судя по походке, Уруха воодушевлен. Он останавливается рядом и сбивчиво начинает бормотать: — Вот это да! Вот это сила! И Рокухира-сан за нами наблюдал! — он кружится вокруг Самуры, а тот не знает, что сказать. С одной стороны, он рад, что Уруха воодушевлен. С другой, у него нет сил реагировать. — Это было так невероятно! Когда я взял в руки меч, я словно ощутил себя другим человеком! Все же Рокухира-сан обалденный. Создать такое!.. Я так рад! — Чему? Что будешь убивать? Самура решает не спрашивать. — Что я помогу принести победу стране! — гордо отзывается Уруха. Ах, наивный юноша… Но Самура решает не быть злодеем и не рушить мимолетное счастье. Он давит из себя улыбку, подзывает Уруху ближе, а когда тот подступает, то треплет его по волосам. Тому, конечно же, это не очень по душе, но он просто фыркает, когда чувствует прикосновение, и Самура знает, что на самом деле ему нравится. Он и правда всего лишь юнец, один из сотен тысяч, которых их страна отправила на убой ради… чего? Лишь бы все завершилось. — Ты молодец, — с шутливым смехом произносит он, и, кажется, Уруха улыбается. Чем ближе зима, тем агрессивней становится враг, не оставляя времени на отдых; путешествовавшие до этого по стране в качестве ударной силы, они вдвоем возвращаются обратно в храм, где Рокухира кует новый клинок, и Самура сбивается, какой это по счету. Он не знает, что думать, признаться, он просто хочет уснуть стоя, потому что противник не дает отдыха вообще. Но он уже бывалый солдат, ему не привыкать. Он много дерьма видел, и многое уже стало для него утомительным и рутинным. Уруха же… Наверное, он немного беспокоится за Уруху. Это проблема, которая будет возникать каждый раз. Юные мальчики, чей жизнерадостный фасад разрушен войной, чьи тела изранены и изъедены смертью. Самура уже не ребенок, но он тоже молод — достаточно молод, чтобы руководство игнорировало некоторые его прошения, намекая, что он еще жизни не знает, и это злит его почем зря. Но Уруха еще младше, он совсем юнец, он только переходит в ту стадию, когда мальчик становится мужчиной, и момент, когда жизнерадостные идеалы разбиваются о стену крови, крайне неприятен. Самура знает. Знает, и не может выпустить эту мысль у себя из головы. Но он не человек, который легко может поддержать или протянуть руку помощи. Он так не умеет. Кажется, нечто человечное в нем было убито еще во время начала войны. Он сидит на пороге храмовых ворот. Дует холодный пронзительный ветер. Храм находится на горе, но даже тут Самура может почувствовать запах горящего внизу города — и он воображает себе, как в ночной темноте вспыхивает зарево, как золотом полыхает горизонт. От гари слезятся глаза, но Самура не моргает, ведь его ему все равно. Его глаза давно не зрячи. Он так хочет спать. Но он не может. В храме много раненных. Сегодня его очередь дежурить и защищать их сон. Простым солдатам нужен отдых, потому что без них их армия падет. Даже если ее заменят все мечники, избранные Рокухирой Кунисигэ. Потому Самура продолжает сидеть на холодных ступенях, надеясь, что эта ночь пройдет спокойно. Он пытается вслушаться в треск огня, но слышит только стоны раненных позади. Сражение сегодня унесло много жизней, оно было сложным. Если бы не мечи… Черт, если бы не мечи… Он едва не роняет сигарету, когда сзади слышит шорох. Уруха. Сейчас его шаги не такие легкие, он тоже устает. Он доблестно сражался сегодня, Самура знает, но иногда люди требуют слишком много от них, избранных мечников, будто они какие-то боги войны, а не люди. Уруха тоже может устать, тоже может ощутить грусть. В конце концов, он может просто задолбаться. Потому, когда он садится рядом с Самурой и выдыхает сквозь зубы — тот воображает себе, как из его рта выходит облачко пара — тот приподнимает руку, приглашая поближе к себе. Тут слишком холодно, чтобы возражать. Солдаты часто спят в обнимку, Уруха это знает — он не начинает возмущаться и просто ныряет ему под руку, под хаори. Он довольно костлявый, но Самура оставляет эту мысль при себе. — Почему не спишь? Отдохнул бы до своего дежурства. — Сон не идет, — честно признается Уруха. Самура понимает. Он помнит первые бессонные месяцы, когда он чувствовал себя уставшим, но не мог уснуть. Потому он ничуть не осуждает, просто позволяет Урухе устроиться рядом с ним поудобнее, буквально вжаться в него, ведь тут так холодно. Он кладет руку ему на плечо, и в шею тот выдыхает: — Как думаешь, это надолго? — Не знаю. Я молю богов каждый день, чтобы война поскорее кончилась. Но она все идет и идет. Может, думает Самура, боги сделали их своими посланниками, тех, на кого пал взгляд Рокухиры. — Я не застал активного начала войны… В смысле, мы тогда тренировались в школе, все были заняты. Я думал, что она быстро закончится. Погрызутся немного, а потом все вернется на круги своя, — Уруха ерзает рядом с Самурой. — Но потом пара наших учеников ушла на войну… Меня тогда не пустили, сказали, не прохожу по возрасту. — Тебе недавно восемнадцать? Уруха показывает что-то пальцами. Ему явно нравится этот жест, но потом он вспоминает и чертыхается. — В смысле, полгода. — Тю. Совсем мелочь. А понтов столько, что не описать. Уруха фыркает. Он прячет лицо от стужи в теплой одежде Самуры, и потому его голос звучит немного сдавленно. — А ты будто такой старик, ага? — Ой, уел. Но я-то тут с самого начала войны. Это меняет. — Ты думаешь, я тоже изменюсь? Это вопрос, который юноша задает мужчине. Но Самура знает, что он не настолько старше, чтобы ответить на него всерьез. Он вспоминает себя из начала войны (это было всего год назад, только подумать), потом оценивает себя настоящего. Да. Многое изменилось. Потому он кивает. Уруха же выдыхает сквозь зубы. — Надеюсь, я не стану таким же шутником, как и ты. — Не. Скорее таким же унылым, как и я. А прекрасное чувство юмора — это у меня от природы… — Природе стоило бы постараться над тобой лучше. Иногда Уруха страдает слишком драматично. Ему бы выступать в театре в женских ролях, он бы там мгновенно прославился, но нет, взгляните, решил стать мечником. Самура смеется, когда его пихают острым локтем в бок, но веселое настроение быстро кончается, потому что Уруха вновь прячет ему лицо в плечо и замирает, и Самура гладит по его по волосам, спутанным, грязным. Им сейчас не до красоты. Наверное, он разительно отличается от себя того, каким прибыл в этот храм в первый день. Но ничего. Когда-нибудь эта война закончится. Ничто не вечно. Самура думает, что скучает по дурацкой широкополой шляпе Урухи. Продолжает падать снег, а внизу под горой горит город. Самура впервые думает о том, что слепота спасла его не только от бренных желаний, но и от того, чтобы видеть весь этот ужас. В отличие от остальных, его кошмары будут крайне скудны. — Я так устал, — хнычет Уруха, и Самура просто кивает. — Да. Я тоже. Он позволяет юнцу уснуть, уткнувшись носом ему в шею, а сам вслушивается в треск огня уничтоженного города. Самура ныряет в темноту, которая зовется бойней. Он слышит этот крик — слишком далекий, чтобы быть замеченным другим человеком, но четкий для него самого — и спешит как может, разрезая на своем пути все. Он полагает, что оказывается среди врагов, потому что исчезает аромат армейского одеколона, и потому расходится всласть, разрезая людей, чувствуя, как жестокий металл превращает плоть в ошметки. Он спешит, словно молния, созданная Мисакой, торопится, но не чувствует, что успевает, хотя, казалось бы, с его скоростью преодолеть поле боя можно за считанные минуты. Их окружают. Засада. Самую большую драгоценность армии пытаются уничтожить — их, мечников. Самуре все равно. Он расправляется со всеми, но остается Уруха, но битва затягивается, их разделяют… И он слышит этот душераздирающий вопль вдали. Хотя, может, не такой уж он и громкий. Это Самуре вечно кажется, что Уруха кричит, но тот мог просто вскрикнуть от боли — но ему это показалось оглушающим, словно рев водопада. Но он стремится туда, боясь… чего? Похищения клинка? Смерти юнца? Он не знает. Он просто поддается жажде крови, взмахивает клинком — и десятки голов летят с плеч. Самура слышит сдавленный вздох. Дыхание сквозь зубы. Звуки шагов, падение на землю. Шорох одежды. И звон стали. Главная проблема того, чтобы поддаваться эмоциям — это то, что можно задеть своих. Самура хорошо запоминает запах Урухи, но проблема в том, что здесь воняет только кровью, а понять, где именно Уруха в этой толпе невозможно. Потому он просто отключает в голове все разумное и нет, начинает резню. Он не знает, как именно противник подловил Уруху, но Самура быстрее и сильнее, и потому спустя пару минут жесткой схватки он опускает меч и, понимая, что тут воняешь лишь сильным запахом железа, на выдохе напугано зовет: — Уруха! Впервые он жалеет по-настоящему, что не может видеть. Ответа нет. Неужели он задел его? Неужели случайно убил, заигравшись? Он делает неуверенный шаг вперед, но когда слышит шевеление на земле, то резко оборачивается, готовясь атаковать — но Уруха (это именно он) слишком хорошо знает его привычки, и потому сипло выдыхает, давая понять, что это он, а не враг. Самура тут же бросается к нему, падает на колени, игнорируя кровь, грязь и снег. Судя по вздохам, его задели. Обычно он легко может ощутить идущую от клинка духовную энергию, даже ее крохи, но тут — пустота. Он примерно понимает, что происходит. Его загоняют, словно лисицу на охоте. Вынуждают использовать всю духовную силу, просто заваливая мясом, а когда сил не осталось — появились сильные чародеи. Они знали, что против Самуры не выстоят, а вот против молодого солдата — наверняка. — Где? — Плечо… левое… Самура касается этого самого левого плеча, и Уруха в его руках извивается, словно уж, тихо вскрикивает, но теперь он понимает, что пытался сделать враг — ему почти отрубили руку, резанули глубоко по предплечью. Непонятно, цела ли кость. Это опасная рана, промедлишь — пацан либо потеряет руку, либо умрет от боли и кровопотери. Везет еще, что он в шоке, явно не чувствует боль, но это может стать проблемой. Но выбора нет. Придется справляться. К счастью, помимо эхолокации Самура все еще может ориентироваться на банальный слух, а свою сторону он хорошо помнит по голосам. Потому, немедля, он убирает меч в ножны и подхватывает Уруху на руки, и тот охает. Все такой же слишком костлявый для своего возраста, хотя им, мечникам, выдают паек больше из-за трат духовной энергии. Хотя, зная Уруху, он наверняка отдает его кому-то, кто больше в нужде. Глупый юнец. Давно он так не нервничал. — Не закрывай глаза. Слышишь? Уруха? — почти отчаянно шепчет. — Останься со мной. Названный кладет голову Самуре на плечо, явно не в силах держать ее прямо. — Да… Да… — Сколько лун на небе? Этот глупый вопрос — проверка на сознание. Уруха вдруг слабо смеется. — Тупость. Ни одной. Она вообще… одна всегда. Сейчас день… Для Самуры день и ночь теряют истинное значение. В его мире всегда темнота. Уруху мелко трясет. Нет… Хорошо, что Самура ничего не видит. Он не хочет воображать себе бледное, словно мел, лицо Урухи, ему хватает пропитавшейся кровью ткани под его пальцами, влажной, липкой. Он бежит вперед, моля богов, какие услышат, чтобы хотя бы этот день закончился нормально, и чем дальше он бежит, чем чаще капает на землю кровь, отмечая их путь, тем страшнее становится ему, бывалому бойцу. Вечером того же дня он добывает себе бутылку алкоголя и идет пить на крыльцо, предпочитая компанию Рокухиры одиночеству, хотя Самура знает, что старый приятель сможет его подбодрить — но ему хочется побыть одному. Он понятия не имеет, как там сейчас Уруха. Как только его уволокли медики в переоборудованную под операционную комнату, где раньше жили монахи, Самура перестал различать запахи — здесь все слишком воняет спиртом и лекарствами, и это резкий неприятный запах, вынуждающий его покинуть место прочь и уйти на крыльцо. В одиночестве он некоторое время пьет, предаваясь волнениям. Кто-то бы сказал, что нельзя привязываться к сослуживцам, больнее будет потерять, но Самура уверен, что это чушь собачья. Чем дороже тебе человек, тем сильнее вы будете бороться за свои жизни. Да, терять друзей больно. Он потерял много товарищей. Но нельзя оставаться безразличным ублюдком, хоть так и проще. Всегда нужно искать в себе что-то человечное. Вот он, например, согласился тренировать Уруху, хотя из него никудышный мастер, а Урухе не нужен учитель. Но что-то же у них вместе получилось. Что-то же… Рокухира помог оттереть ему кровь с ладони, потому что Самура уже перестал различать запахи в тот момент. Но так противно на душе у него не было давно. Настолько привязался? Настолько переживает? Уруха же тоже солдат. Он не ребенок, между ними всего пара лет разницы. А он все так беспокоится, носится… Будто пытается собственную утраченную юность сохранить вот так, только вот это глупо. Уруха уже убивает людей. Такое… в голове меняет что-то окончательно. Про себя Самура чертыхается, потом тянется рукой к карману, где лежит пачка сигарет. На улице холодно, ночью вновь ударили морозы, а он сидит в куртке нараспашку и одной водолазке — и ему нормально. Надо вернуться в тепло, пока он тоже не слег. Они и так чуть не потеряли одного мечника. В ближайшее время от Урухи никакого проку не будет, даже если руководство потребует — ему чуть не отрубили руку, вряд ли в ближайшие несколько дней он вообще встанет, а что там говорить про полноценные сражения… Он не вздрагивает, когда рядом с ним садится Рокухира. В этот раз от сигареты он отказывается. — Ты переживаешь. Это не вопрос. Самура рассеянно кивает. — А кто не стал бы? — Главное, что он выжил. — Знаешь, если бы я не знал тебя, я бы подумал, что ты говоришь, как наше руководство. «Как хорошо, что наше оружие уцелело»… — он затягивается сигаретой, затем вертит ее между пальцев. — Хорошо, что это не так. Но мне все равно страшно. — Что он испугается? — Ему недавно исполнилось восемнадцать. Мальчишки в таком возрасте слишком много берут на себя, а когда они это делают, то разочарование первого проигрыша может уничтожить стержень, с помощью которого они продолжали сражаться. Он у меня чуть на руках не загнулся, когда добрались до базы — едва был в сознании, Вдруг что случится? Осложнение или что-то еще… Да хоть возьмет в руки меч, а его вдруг начнет трясти от ужаса. Что мы будем делать? Руководству не нужен бесполезный фехтовальщик. Одна маленькая жертва стоит жизни миллионов, так они считают. А так как каждый клинок связан со своим владельцем пожизненным контрактом, то способ сменить владельца клинка будет только один. И Самуре совершенно не улыбается видеть, как Уруху убьют просто потому, что война создала очередного покалеченного ею человека. Но то, как он легко может вообразить себе эту сцену, его почти что пугает. Он поднимает голову в сторону Рокухиры. Тот чешет затылок. — Если потребуется — скую еще один. — Ты думаешь, руководство согласится? — Им придется, — холодно отрезает Рокухира. Что ж, остается верить, что если все пойдет по худшему сценарию, то Рокухира отстоит Уруху. Самуре хочется верить в лучшее, но война делает из него реалиста, потому он решает просто жить настоящим. Он затягивается еще раз, до того, как сигарета обжигает ему пальцы, а потом поднимает голову кверху, будто надеясь, что луна или какое-то божество могут ему ответить, но небеса молчат — как и всегда, и даже он, обладая острейшим слухом, не может их услышать. В таком беспокойном ритме проходит несколько дней. Руководство недовольно временной (Самура пытается убедить себя в этом — что все это временно) потерей одного из своих главных ресурсов для победы, потому на Самуру ложится двойная нагрузка, но тот не жалуется, делает все, что от него требуется, потому что выбора нет. Он сражается до тех пор, пока не падает от усталости, пока из носа не начинает течь кровь. Тратит всю духовную энергию и даже больше. Рокухира говорит, что это опасно, что организм начнет пожирать сам себя. Самура знает. Так загнали Уруху. Но выбора нет. Около храма, где они сейчас, самое пекло фронта. Думается, скоро сюда пригонят и остальных мечников, может, Мисаку. Им нужны быстрые бойцы. Но он забывает про усталость, когда Рокухира после сложной миссии говорит ему, что юноша очнулся. Нет смысла спешить, и Самура заканчивает с рапортом, немного отдыхает (он словно намеренно оттягивает момент), а потом все же идет в медицинское крыло, где ему позволяют посетить пациента. Пора взглянуть страху в лицо — смешная фраза относительно него. Он не знает, чего именно боится. Уруха выжил. Он даже очнулся спустя несколько дней, хотя ему распилили плечо напополам, хотя он чуть не лишился руки. Все будет в порядке. Должно быть. Он входит в уединенную комнату. Не знает даже, есть ли тут свет, но чувствует, что окна плотно закрыты — потому что на улице зима, морозы, но при этом тут душно и жарко, пахнет потом, антисептиком и кровью. Это запах болезни, слабости. Он проходит вперед, к постели, с которой слышит поверхностное быстрое дыхание. Садится на ее край (с правой стороны, где рука цела) и рукой находит пальцы Урухи — тот сжимает его ладонь, тем самым оповещая, что не спит. — Самура-сан… — Как ты? Глупый вопрос. Самура просто не знает, что ему спросить. Он даже не знает, как лучше подбодрить. — Все так болит… Даже дышать больно… Ему точно вкололи обезболивающего. Один из сильнодействующих наркотиков. Но даже они не помогают. — Когда используешь духовной силы с избытком, чем у тебя есть, такое случается, — мягко произносит он, поглаживая большим пальцем сбитые костяшки на руке Урухи. У того горячая кожа. Его лихорадило после операции. — Это пройдет. Скоро тебе станет получше. — Когда?.. Не тот вопрос, на который можно дать ответ. Потому Самура просто качает головой, и Уруха вздыхает тем самым обреченным вздохом, каким молодые юнцы встречают неизбежность взросления. Раны — одна из таких. Он откидывается на подушку назад, и Самура чувствует, как вновь по телу юноши проходит мелкая судорога. Он тянет руку к лицу, но не для того, чтобы попытаться осмотреть. Он только что с улицы, у руки у него холодные. Это поможет остудить жар. Легко забыть, что ты человек, когда тебе доверяют божественное оружие. Может, с Урухой это и происходит. Под пальцами он чувствует чуть вьющиеся от влаги волосы. Уруха без хвоста, с распущенными волосами. Жаль, что не рассмотреть его сейчас. Дыхание чуть затихает, когда Самура оставляет ладонь у того на лбу. Столь желанная прохлада. — У тебя такие холодные руки. Так хорошо. Не уходи никуда, пожалуйста. — Куда я уйду? — улыбается Самура. Он жестом просит Уруху подвинуться на постели, если тот может, а потом ложится рядом. Он и сам жутко устал, но сон никак не идет. Раз так, то он должен помочь тому, кому сон сейчас намного нужнее, чтобы подняться на ноги и вновь вступить в схватку. Уруха мгновенно льнется к нему, но очень неловко, левое плечо слишком сильно болит, но он еще может немного двигаться — без обезболивающего было бы совсем плохо. Он просто слегка не в себе из-за всех этих наркотиков. На нем сейчас лишь льняной халат, и даже сквозь ткань Самура чувствует его костлявые плечи. Чувствует бинты. Пятерней он проводит по спутанным волосам Урухи. — Как рука? — Болит, — на выдохе произносит Уруха. — Так болит. Я, на самом деле, проснулся вчера. Но плечо так болело… Медики дали мне опиума, и я почти весь день спал. Но даже во сне… — Стало полегче? — Немного. Ну хорошо. — Пальцы чувствуешь? — Даже могу шевелить ими, — смешок Урухи тих и больше напоминает случайно услышанный сквозняк. — Но больно. Так больно. — Не шевелись почем зря. Отдохни. — Ты думаешь… я могу? Уруха наверняка сейчас смотрит ему в лицо. Самура легко воображает, как в его повергнутых мутной пленке глазах блестит неуверенность, страх. Только получая ранения, мальчики вспоминают, что смертны. Но ему нечем возразить. Бояться — нормально. Главное помнить, что все смертны. — Почему нет? — Все сражаются. Ты теперь почти не отдыхаешь. А я просто лежу тут… Ничего не делаю. — Тебя ранили, Уруха. Ты еще вернешься на фронт, если не испугаешься. — Нужно!.. Как можно скорее… Кажется, будто первое слово, сказанное с энтузиазмом, вдруг забирает у Урухи все силы (скорее всего он просто слишком резко дергается, и его пронзает боль), потому предложение он заканчивает едва слышным шепотом. Но на душе у Самуры становится спокойно. Его страшный прогноз не сбывается. Уруха вернется на фронт. Никто из руководства не подумает о том, чтобы его убивать. Он проводит пальцами по макушке Урухи, опускает на нее голову. Он чувствует, как рядом с ним ерзает тот, пытаясь найти удобную позицию, чтобы не болело плечо. Ему пока явно слишком больно шевелить левой рукой. Как это отразится на будущем стиле боя?.. Остается только гадать. Но когда Уруха затихает, просто дыша ему в шею, Самура пытается отвлечь его от боли. — Как ты умудрился стать мечником? У тебя такой стиль… Не типичный. Ты добавлял что-то в учение из школы? — Да… Немного. — И учитель не рассердился? Неожиданно, у того находится немного больше сил говорить. — Потому он меня и взял в ученики, — судя по голосу, Уруха улыбается. Он замокает на пару мгновений, а потом добавляет: — Я был служкой при храме рядом со школой. Часто видел тренировки, повторял движения вместо того, чтобы убирать двор от листьев. За это в храме меня часто колотили, — он слабо смеется. — Но мне так нравилось. Один раз уже под вечер я повторял все, что запомнил… Добавил несколько своих движений для удобства, а в храм как раз пришел мастер школы. И он меня увидел. Я так испугался!.. Думал, он начнет на меня кричать, что я просто ворую его стиль. — А он? — Ему так понравилось. Он попросил меня несколько раз повторить. Потому я теперь мечник, а не монах. — Ну, у него явно был глаз наметан. Уруха толкает Самуру локтем, и тот фыркает. — Ну, ну. Твой учитель был прав. Он просто увидел не ограненный алмаз в той самой куче листьев. И Рокухира тоже. А я вот сразу не увидел. Но это нормально, я вообще сейчас ничего не вижу. Не пихайся, — он опять смеется. — Тебе бы поменьше шевелить рукой. Но если можешь шевелить — все в прядке, еще выздоровеешь. Главное, что ты жив. Главное, что не потерял руку. Уруха молчит. Он явно что-то хочет сказать, но не находит нужных слов, Самура слышит это — как он кусает губы, как меняется дыхание. — Ты можешь отказаться от выхода на поле боя, — произносит он вдруг. — Мы с Рокухирой тебя защитим. Не бери на себя слишком много, если тебе страшно. — Нет. Я должен. Ради страны. Ради страны… Страны, которая дала им что? Фальшивая бравада и энергия наконец подходят к концу, и в силу вступает утомление, вызванное обезболивающим. Самура чувствует, как по плечам Урухи вновь проходит сильная дрожь, и он гладит его по спине, по волосам, когда тот, выдыхаясь, просто погружается в беспокойную дрему, витая между сном и реальностью, сознанием и болью. Один из множества юных солдат, чьи жизни будут навсегда разрушены войной. Он воображает себе сцену, где тонкая юная фигура гарцует посреди осеннего листопада, и думает — такие мгновения уходят, словно вода сквозь пальцы. Может, когда-нибудь они могут их вернуть. Но Самура сомневается. Он просто остается рядом, слушая тихое дыхание, и молясь богам, что когда-нибудь все это закончится. Но боги как всегда глухи — ведь только люди властны над своей судьбой. Уруха возвращается в строй спустя две недели. Не то, что он полностью выздоравливает; Самура знает, что он до сих пор пьет обезболивающее, а еще то, что он пока не может поднять левую руку слишком высоко, но он в достаточной форме, чтобы сражаться. Вряд ли это приказ руководства, скорее стремление самого Урухи быть полезным. Самура считает это глупостью, но с возвращением Урухи в строй давление немного спадает, потому что два магических клинка приносят гораздо больше проблем противнику, чем один. Он старается не слишком разделяться с ним, боясь, что раненная рука даст о себе знать, что Урухе потребуется помощь. Черт, понимает он, он привязался к этому пацану. Стал мягче. Такие слабости нужно искоренять, но Самура не хочет. После очередного сражения руководство позволяет им взять перерыв (в этот раз дежурят другие люди). Чтобы смыть усталость, они идут к горячей ванной, где сейчас никого, кроме них. Пахнет минеральной водой. В таких условиях сложнее ориентироваться, потому Самуре приходится полагаться на Уруху, чтобы не оступиться и не упасть в воду. Это будет смешно, конечно, но… Когда они смывают с себя кровь и грязь и забираются в горячую воду, то Самура чувствует, как хорошо становится, как расслабляются напряженные за день мышцы. Но у него есть еще одно дело: он кладет руки на плечи Урухи, начиная разминать их. Это все — процесс лечения… Когда его пальцы касаются уже поджившего шрама на плече, невольно он задерживается на нем дольше нужного. Разрез въедается в плоть глубоко, идет до ключиц. Возможно, он будет болеть всю оставшуюся жизнь. Уруха не двигается, позволяя ему это сделать. Возможно, он не так смущен, потому что Самура слеп. Хочется вновь облапать его лицо, чтобы он смешно заорал, но Самура решает сдержаться. — Все еще болит? — Уже не так сильно, — признается Уруха, кладя ладонь на рану. Их пальцы соприкасаются, и Самура ждет, что сейчас он отдернет руку, но юнец так не делает. — Иногда ноет, но я принимаю лекарства… Допустимое количество. — Будь осторожнее. С обезбола трудно слазить. Я знаю. Уруха молчит. В воде хорошо. Прекращают болеть руки и ноги. Самура воображает себе, как идет пар от воды, как рядом сидит Уруха, раскрасневшийся от жара. Как вновь от влаги вьются его волосы, собранные в тугой пучок на затылке. Было бы интересно взглянуть на него хоть раз. Он не возражает, когда Уруха подсаживается к нему ближе, когда прижимается бедром. Проблема в том, что Самура знает причины. В этот раз это вовсе не холод, нечто за гранью допустимого, и он не знает, как на это реагировать. За время войны он отринул в себе человечное, потому вполне обычная ситуация вгоняет его в ступор. Видимо, настает тот момент, когда Уруха не выдерживает. Следующие его слова произносятся тихо, но Самуре кажутся оглушающими. Как гром посреди ясного неба. — Самура. Пауза. — Сеити. Уруха вздыхает. Это напоминает признание из какого-то глупого подросткового кино. Хотя, наверное, так оно и есть. Хотя жизнь не снята на целлулоид. — Я думаю, я в тебя влюблен. Нет, думает Самура, ничуть ты меня не любишь. Все это такой же слепой (ха!) фанатизм, как происходит с Рокухирой. Ты просто находишь еще одного человека, которым восхищаешься, но это ничуть не любовь. Ты путаешь два разных чувства, потому что никогда не любил. Но он не может просто так это сказать. Слова просто застревают в глотке, и кажется, будто он не слеп вовсе, будто вырезал себе не глаза, а язык. Потому он не знает, что делать, когда Уруха резко подается вперед, когда их губы соприкасаются. Наверное, он просто принимает это, как есть. Ничего. Когда-нибудь он поумнеет и поймет, насколько фальшивым было это чувство. Но сейчас Самура позволяет себе побыть той отдушиной, что нужна молодому мальчишке, что вступил в войну и привязывается к человеку, которому на него не наплевать. В будущем, если они выживут… нет, когда они выживут, когда они оба постареют, они будут вспоминать это со смехом. Но сейчас… Горячий шепот Урухи щекочет ему кожу. — Я слышал, раньше, когда самураи брали себе учеников, они проводили особый ритуал, передавая знания вместе с… — Ну уж нет, — смеется Самура и хватает Уруху за плечи. Он прижимает его к себе, чувствуя, как тот мгновенно обхватывает ему шею руками, а потом вновь гладит по мягким волосам. — Поцелуя хватит. А традиции — чушь. Особенно такие. Есть вещи, на которые даже он не способен согласиться. Одно дело — украсть первый поцелуй, но другое… Но на душе все равно тяжело. Впрочем, это их задача, избранных мечников, брать людские мечты и притворять их в желания, даже если для этого нужно соврать. Потому что людям свойственно верить в богов, даже если тех не существует. Самура гладит узкие тонкие плечи, а сам думает, что быстрее растопчет этот прекрасный цветок — война или его неспособность сделать что нужно. Но он не божество. Он врет даже самому себе. Потому сейчас он не делает выбора, просто останавливается на распутье. Если ему доверили свое сердце, он должен сохранить его до конца. Пальцы Самуры касаются свежего шрама на плече, и он надеется, что их не станет больше, но это очередная ложь. Потому он просто целует Уруху в макушку, слыша его тихий смешок, а потом смотрит в сторону, думая, что если бы увидел окно, то за ним бы шел тихий белый снег. Мертвенное спокойствие.