Бенефиций

      Кавех смотрит в потолок, тусклый свет лампы отбрасывает слабые тени на деревянные балки. В его голове царит беспорядок — спутанный клубок мыслей и эмоций, которые никак не могут улечься. Альхайтам все еще здесь, лежит рядом с ним, и комната наполнена тяжелой тишиной, которая скорее тревожит, чем успокаивает.       Под одеялами его кожа почти обнажена, на нем нет ничего, кроме нижнего белья, и тело слегка побаливает, что обычно сопровождает подобные занятия. Не то чтобы Кавех не привык к таким ночам, но это странно из-за того, с кем именно он провел эту ночь.       Как он позволил этому случиться снова?       Все началось с безобидного предложения. Ну, или не совсем безобидного — он с самого начала точно знал, что это за предложение. Они оба были взрослыми мужчинами, оба испытывали стресс, оба нуждались в разрядке. Альхайтам, как всегда раздражающе прагматичный, подошел к этому вопросу именно так, заставив его звучать как логичное решение.       Мы оба заняты и эмоционально не привязаны друг к другу. Нет причин, по которым это соглашение может не сработать.       Эмоционально непривязанные, да конечно! Но Кавех согласился, потому что что еще он мог сказать? Не то чтобы он никогда не задумывался об этом раньше. Когда он действительно задумался об этом, плюсы перевесили минусы. Утверждение Альхайтама о том, что это простое решение, имело под собой некоторые основания: они знали друг друга много лет, так что близость породила между ними врожденное доверие. Господь свидетель, у Кавеха было несколько ужасных связей на одну ночь с незнакомцами из таверны.       К тому же они жили вместе, так что ни одному из них не приходилось далеко ходить, чтобы удовлетворить свои потребности.       Не говоря уже о том, что этот ублюдок был привлекателен, этого нельзя было отрицать. И хотя эти двое постоянно ссорились, под всем этим скрывалось странное напряжение — что-то, что кипело прямо под поверхностью, ожидая момента, чтобы вскипеть.       Сегодняшний вечер был одним из таких моментов: жаркий спор о декоре, который, конечно же, перерос в обычную перепалку, с повышением голоса и оскорблениями. И вот, прежде чем Кавех успел осознать происходящее, он оказался прижатым к стене, губы Альхайтама — на его губах, руки — на его теле, и все их сдерживаемое раздражение переросло в нечто совершенно иное.       Однако Кавех не может солгать и сказать, что это не было приятно. Честно говоря, он бы даже сказал, что это лучший секс в его жизни.       И вот теперь они лежат бок о бок, а прежний огонь догорает, превращаясь в угольки. Кавех неловко сдвигается, чуть плотнее натягивая на себя простыню.       Теоретически он должен был бы смириться с этим. Это просто природа. Они не влюбленные со звездочками в глазах, дающие друг другу обещания. Да и девственниками их не назовешь.       Это просто разрядка, говорит себе Кавех, способ избавиться от напряжения между ними. Вот и все. Но это не похоже на правду, не так ли?       Кавех бросает взгляд на Альхайтама. Он, как обычно, выглядит совершенно невозмутимым. Рука небрежно закинута за голову, дыхание ровное, взгляд устремлен куда-то вдаль, как будто между ними только что не произошло ничего значительного. Его спокойствие почти раздражает, словно это просто очередное логическое решение одной из его обычных проблем.       Если, конечно, можно отнести возбуждение Альхайтама к обычным проблемам. До прошлой ночи Кавех даже не подозревал, что у этого человека есть чертово сексуальное влечение.       Кавех прикусывает губу, желание что-то сказать бурлит в его горле. Он должен спросить — это просто физическая потребность? А Альхайтаму вообще не наплевать, или это просто удобство?       Он слегка поворачивает голову. Он действительно должен спросить.       — Так, значит, это... договор без обязательств, верно? Никаких обязательств, никаких эмоций, ничего.       Глаза Альхайтама метнулись к нему, он едва заметно приподнял бровь.       — Мы ведь так и договаривались, разве нет?       Кавех внутренне поморщился. Конечно, именно об этом они и договорились. Тогда это казалось таким простым, но сейчас, лежа здесь, вес этого соглашения кажется намного тяжелее, чем можно было ожидать.       — Я знаю, — пробормотал Кавех, внезапно почувствовав себя глупо. — Просто... наверное, я никогда раньше не заключал подобных соглашений, так что прости, если я испытываю некоторые сомнения. А вот ты, кажется, в полном порядке.       Взгляд Альхайтама заостряется, изучая его, но выражение его лица остается нечитаемым.       — Не думал, что тебе будет трудно отделить физическое от эмоционального, — говорит он почти так, словно констатирует факт, а не обвиняет.       Грудь Кавеха напряглась, под кожей зазвенела струна разочарования.       — Дело не в том, что я безнадежный романтик, который не может с этим справиться, — отвечает он. — Просто... — выдыхает он, проводя рукой по волосам. — Не бери в голову. Забудь, что я что-то сказал.       Альхайтам садится, опираясь на локоть, и смотрит на Кавеха с тем же раздражающе спокойным выражением лица.       — Если ты не можешь с этим справиться, старший, нам следует остановиться, пока все не усложнилось.       — Усложнилось? — Кавех насмехается, его голос повышается. — Все и так сложно! Ты ведешь себя так, будто это какой-то контракт, будто это только бизнес и ничего больше.       Глаза Альхайтама слегка сужаются.       — Я просто предлагаю, раз тебе уже трудно с этим соглашением, то для нас обоих будет лучше его прекратить.       — А что насчет тебя? — спрашивает Кавех, уже полностью сидя, пока простыня сползает ему на талию. — Тебя это вообще не трогает, не так ли? Никаких чувств, никаких проблем, просто... совершенно логично, как обычно.       Альхайтам наклоняет голову, выражение его лица бесстрастно.       — Это не я все усложняю.       Кавех издал горький смешок, его разочарование закипало.       — Конечно, нет! В твоем мозгу, наверное, все аккуратно рассортировано. Но ты забываешь, что я не какой-то безэмоциональный кусочек головоломки, который можно вписать в свою жизнь так, как тебе удобно.       Глаза Альхайтама мерцают, всего на секунду, в них промелькнуло что-то похожее на раздражение.       — Если ты не хочешь продолжать, просто скажи, и мы сможем забыть об этом.       Кавех колеблется, слова застревают у него в горле. Он не хочет останавливаться. Не совсем. Но то, как ведет себя Альхайтам, как будто это просто обычная сделка между ними, — от этого у него голова идет кругом.       — Я просто не понимаю, как ты можешь быть таким отстраненным, — бормочет Кавех, его голос стал тише. — Ты ведешь себя так, будто тебя все это не касается.       На мгновение Альхайтам умолкает, его взгляд прикован к Кавеху. Затем он полностью садится, выражение его лица не поддается прочтению, но голос спокоен.       — Я не настолько отстранен, как ты думаешь.       Кавех моргает, сбитый с толку внезапной сменой тона.       — И что это значит?       Альхайтам отвечает не сразу, и впервые Кавех видит в его выражении лица что-то незнакомое. Не обычная холодная логика, а нечто более настороженное.       — Это значит, — медленно произносит Альхайтам. — Что если я внешне не так эмоционален, как ты, это не значит, что я ничего не чувствую.       Кавех смотрит на него, его сердце колотится. В воздухе между ними происходит какой-то сдвиг, что-то невысказанное, но тяжелое.       — И ты думаешь, что это я все слишком усложняю, — говорит Кавех, хотя голос его смягчился.       Альхайтам ничего не отвечает, но взгляд его не отрывается, словно осмеливаясь на дальнейшие действия Кавеха. Между ними повисает напряженная, электрическая тишина.       В голове Кавеха проносится мысль о том, как совместить того Альхайтама, которого он знает, с тем, кто сейчас перед ним, — Альхайтамом, который не просто холодная, расчетливая загадка, а человек со слоями эмоций, которые он отказывается показывать. Это приводит в ярость, и все же... Кавех чувствует какой-то проблеск, что-то, что всегда было рядом, но то, что теперь невозможно игнорировать.       Он должен просто отпустить это. Принять все как есть.       Между ними воцаряется густая тишина, напряжение почти удушающее. Кавех до сих пор ощущает тяжесть слов Альхайтама, витающих в воздухе: Я не такой отстраненный, как ты думаешь.       Он ожидал типичного ответа, чего-то пренебрежительного, что положило бы конец разговору. Но это...? К этому Кавех не был готов. И теперь он не знает, что сказать.       Вместо того чтобы настаивать, он позволил моменту затянуться. Кавех определенно не готов к тому, чтобы разбираться с чувствами, погребенными под поверхностью всего этого. Он не хочет расхлебывать кашу, которую они сами себе заварили. Ведь если он признает возможность того, что это нечто большее, чем просто физические отношения, то ему придется признать, насколько глубоко он завяз.       А это определенно нарушит шаткое равновесие нормальных отношений между ними.       Поэтому он делает вдох, заставляя себя говорить, прежде чем напряжение поглотит его целиком.       — Ну, — говорит он, его голос звучит легко, хоть он и чувствует тяжесть внутри. — Раз уж мы уже выяснили, что я слишком сложный человек, почему бы нам просто... не упростить все?       Глаза Альхайтама слегка сужаются, как бы взвешивая его ответ, но через некоторое время он слегка кивает.       — Упростить, — повторяет он, его голос ровный, но в нем есть какая-то нотка, которую Кавех не может уловить.       — Именно, — говорит Кавех, заставляя себя ухмыляться, хотя сердце его колотится. — Не стоит слишком глубоко в это вникать. Мы оба что-то получим от этого, верно? Так что не нужно... делать это странным.       Это самое близкое к тому, что может сделать Кавех, чтобы попросить заверения и не показаться неуверенным. Ему не нравится, что он чувствует себя уязвимым, даже в такие моменты, но он не собирается доставлять Альхайтаму удовольствие, давая понять, как сильно он расстроен.       Взгляд Альхайтама задерживается на нем еще на мгновение, словно пытаясь прочесть между строк слова Кавеха. Затем, слегка выдохнув, он откидывается на подушки, устремив взгляд в потолок.       — Не нужно делать это странным, — соглашается Альхайтам, хотя что-то в его голосе звучит слишком сдержанно, по мнению Кавеха.       Хуже всего то, что Кавех не уверен, верит ли он ему.

___

      Дни перетекают в недели, а договоренность продолжается. Каким-то образом им обоим удается влиться в рутину без каких-либо серьезных инцидентов. Их препирательства остаются прежними — колкими, остроумными, но в них чувствуется напряжение, которое было всегда, только теперь оно не чисто интеллектуальное. Физическая составляющая добавила новый слой накала, который они оба старательно избегают признавать напрямую.       Однажды вечером Кавех бродит по двору Академии, мысленно переигрывая их недавнюю встречу. Он ненавидит то, как тщательно он теперь все обдумывает.       Раньше все было проще — по крайней мере, не так запутанно. Он мог накричать на Альхайтама, поспорить с ним, а потом в раздражении уйти. Теперь же над ними висит странное молчаливое соглашение, согласно которому их обычные споры теперь приведут к тому, что Кавеха разложат на любой поверхности. Что, впрочем, не сильно его расстраивает.       Но притворяться становится все труднее. Кавех достаточно хорошо знает себя, чтобы понимать, что все это недостаточно стабильно. Он не может продолжать притворяться, что вид Альхайтама после их споров не действует ему на мозги! Или что его сердце не бьется так, как не должно!       Он прекращает прогулку и садится на скамейку, глядя на звездное небо. Все должно было быть просто. Какое-то время так и было. Они установили условия, держали все в узде. Но теперь он теряет контроль над тем хрупким равновесием, которое они создали.       Он вздохнул, откинувшись на спинку скамьи. Алхайтам, конечно, в полном порядке. Всегда спокоен, всегда логичен. Это бесит.       Шаги эхом разносятся по двору, и Кавех поднимает голову. Помяни черта.       К нему приближается Альхайтам, его обычная спокойная походка заставляет пульс Кавеха учащаться по причинам, которые он отказывается признавать. На нем обычная одежда Академии, руки засунуты в карманы, а лицо как всегда нечитаемо.       — Кавех, — приветствует он, голос ровный.       Кавех заставляет себя улыбнуться.       — А, это ты. Ты всегда находишь меня в самое неподходящее время.       Альхайтам приподнимает бровь.       — Или ты всегда дуешься в самое неподходящее время.       — Дуюсь? Я? — Кавех усмехается, но дразнящий тон в голосе Альхайтама что-то меняет в его груди, заставляя его чувствовать себя одновременно раздраженным и странно успокоенным. — Я не дуюсь, я... думаю.       — А, — сухо говорит Альхайтам, садясь рядом с ним на скамью. — Это объясняет хмурый вид.       Кавех закатывает глаза, стараясь не обращать внимания на то, что в нем вызывает близость Альхайтама. Просто смешно, как сильно на него влияет парень, сидящий рядом с ним. Глупо.       — Это не было приглашением сесть со мной, знаешь ли. Разве ты не должен сейчас читать какую-нибудь старую пыльную книгу или решать сложную академическую задачу?       — Может, я уже решил все сложные задачи, — говорит Альхайтам, устремляя взгляд на угасающий горизонт. — Может быть, я пришел, чтобы найти тебя, потому что мне нравятся эти увлекательные беседы, которые мы ведем.       Кавех бросает на него взгляд, но в глазах Альхайтама появляется намек на веселье. Он ненавидит то, что его это и правда смешит.       — Да, конечно. Тебе нравится спорить со мной.       — Разве не это у тебя получается лучше всего? — отвечает Альхайтам, в его голосе звучит раздражающее спокойствие.       Сердце Кавеха учащенно забилось. Если бы слух не предавал его, Кавех мог бы даже истолковать его тон как слегка ласковый. Прежде чем он успевает ответить, Альхайтам добавляет:       — Впрочем, если ты предпочитаешь сидеть в тишине и продолжать дуться, я всегда могу уйти.       Кавех чувствует, как в нем вспыхивает разочарование. Он передумал. Этот ублюдок никогда не сможет быть с ним милым!        Альхайтам откидывается на спинку скамьи, его рука касается руки Кавеха. Это невинное прикосновение, но кожу Кавеха бросает в жар, и он напрягается.       Вот в чем проблема! Они могут сколько угодно притворяться, что это просто секс, чисто физические отношения, но в такие моменты невозможно отрицать, что между ними происходит что-то еще.       А Альхайтам, этот эмоционально неполноценный засранец, всегда делает вид, что его это совершенно не трогает!       Кавех резко выдохнул.        — Знаешь, для того, кто утверждает, что ценит простоту, ты здорово усложняешь мне жизнь.       Губы Альхайтама слегка подрагивают — ровно настолько, чтобы Кавех заметил.       — Я могу сказать то же самое о тебе, старший.       Кавех поворачивается к нему, готовый ответить остроумной репликой, но слова застревают у него в горле, когда он встречает взгляд Альхайтама. Какое-то время они просто смотрят друг на друга, и мир вокруг них уходит на второй план. Впервые за последнее время у Кавеха нет сил спорить.       — Да уж, — тихо говорит Кавех, отворачиваясь, сердце его колотится. — Ты тоже не отличаешься простотой.       Альхайтам ничего не отвечает, но Кавех чувствует тяжесть его присутствия рядом с собой, напряжение между ними ощутимо, как никогда. Ни один из них не признается в этом, но этот договор явно не прост.       Кавех не уверен, как долго он сможет продолжать притворяться, что это не так.

___

      Кавех стоит на пороге кабинета секретаря, и тусклый свет, проникающий сквозь полузакрытые жалюзи, отбрасывает тени на полки и стены. В кабинете жутко тихо, лишь изредка раздается шелест бумаг, когда Альхайтам перебирает стопки документов, погрузившись в раздумья.       То, что этот человек работает почти в полной тишине, до сих пор поражает его. Альхайтам сидит спиной к Кавеху, который неловко застыл в дверях, не совсем понимая, зачем он вообще сюда пришел.       Прошло уже несколько недель с тех пор, как они заключили договор, и ситуация обостряется. Не в явной, драматической форме, но в маленьких моментах, которые заставляют сердце Кавеха биться так, что он чувствует себя слишком уязвимым. Как сейчас, когда он стоит здесь и хочет что-то сказать, но не уверен, что именно.       Очевидно, что логичнее всего было бы остановить это, пока не стало еще хуже. Но логика никогда не была его сильной стороной — особенно когда дело касалось Альхайтама.       Он прочистил горло и как можно непринужденнее прислонился к дверному косяку.       — Неужели ты снова собираешься зарыться в работу? Я думал, ты уже дома, наслаждаешься вином.       Альхайтам не поднимает глаз, но его голос, как обычно, спокоен и невозмутим.       — У меня есть более неотложные дела, чем потакание ненужным отвлечениям.       Кавех ухмыляется, проходя дальше в комнату.       — Ты имеешь в виду общение с людьми? Да, я понимаю, почему ты этого избегаешь.       Наконец Альхайтам поднимает взгляд, в его глазах появляется едва заметный блеск.       — Это ты меня искал, а не наоборот.       Кавех открывает рот, чтобы ответить, но колеблется. По правде говоря, Альхайтам прав — он пришел сюда, несмотря на то что знал, что ему следует избегать подобных ситуаций. Это уже не просто болтовня. Близость, напряжение, то, как Альхайтам иногда смотрит на него, — все это уже начинало беспокоить его.       И не в обычном раздражающем смысле.       — Ну да, — пробормотал Кавех, подходя ближе и проводя пальцами по краю стола. — Может, мне было скучно. Знаешь, некоторым из нас нужно время от времени отдыхать от работы.       — Тогда иди и отдохни, — без обиняков заявляет Альхайтам. Его тон — фактический, но в нем чувствуется едва уловимый подтекст, который Кавех не может истолковать.       Он не отвечает сразу, наблюдая за тем, как Альхайтам перебирает бумаги, а его внимание снова переключается на отчет, который он читает. Кавех переводит взгляд на его руки — как точно они двигаются, как его пальцы скользят по краям страниц. Глупо, правда, что что-то настолько обыденное может так легко привлечь его внимание.       Кавех скрещивает руки, вставая прямо напротив Альхайтама.       — Знаешь, у тебя очень хорошо получается делать вид, что ничего не происходит.       Альхайтам делает паузу, бумаги в его руках замирают, но он не поднимает глаз.       — О чем ты?       — Об этом, — сказал Кавех, махнув рукой между ними, и его голос прозвучал резче, чем он намеревался. — Ты ведешь себя так, будто то, что происходит между нами, не имеет никакого значения. Но это так. Просто ты чертовски хорошо умеешь это скрывать.       Глаза Альхайтама наконец встретились с его глазами, холодные и нечитаемые, как всегда.       — Не понимаю, зачем все усложнять.       Сердце Кавеха заколотилось в груди. Вот оно, снова это сводящее с ума спокойствие, логическая стена, которую всегда воздвигает этот проклятый секретарь! Но все не так просто. И никогда не было, с того самого момента, как все это началось. И вот теперь в этой стене начинают появляться трещины.       Кавех наклонился вперед, упираясь обеими руками в стол.       — Ты действительно так думаешь? Что мы можем просто продолжать делать вид, что все это ерунда? Потому что я начинаю сомневаться, что ты сможешь долго притворяться.       Выражение лица Альхайтама не меняется, но Кавех видит, как напрягается его челюсть, как напрягаются его плечи.       — Чего ты ждешь, Кавех? Эмоционального всплеска? Какой-то исповеди?       Кавех насмехается, хотя его грудь сжимается от этих слов.       — Нет, потому что это означало бы, что ты действительно что-то чувствуешь.       Глаза Альхайтама темнеют, и он одним плавным движением поднимается на ноги, мгновенно сокращая расстояние между ними. У Кавеха перехватывает дыхание, когда Альхайтам нависает над ним, а от его пристального взгляда по позвоночнику пробегает дрожь.       — Я много чего чувствую, — тихо говорит Альхайтам, его голос низкий и властный. — Но, в отличие от тебя, я не позволяю этим чувствам диктовать мои действия.       Кавех чувствует, как внутри него вспыхивает жар — отчасти от гнева, отчасти от чего-то другого.       — Ага. Потому что все, что ты делаешь, должно быть идеально рассчитано, да? Ты даже не можешь признать, что между нами нечто большее, чем просто удобство.       Взгляд Альхайтама пронзителен и непоколебим.       — Что ты хочешь, чтобы я признал? Что ты мне небезразличен? Что ты залез мне под кожу?       Сердце Кавеха колотится в груди, слова повисают между ними, словно вызов. Он чувствует, как в воздухе разливается напряжение, как невысказанная реальность происходящего между ними наконец прорывается наружу.       Альхайтам подходит ближе, его голос опасно спокоен.       — Ты хочешь, чтобы я признался, что думаю о тебе, даже когда тебя нет рядом? Что каждый раз, когда мы ссоримся, я чувствую не просто злость, а что-то другое — то, чему у меня нет названия?       У Кавеха сбилось дыхание и участился пульс, когда он уставился на мужчину. Это не тот разговор, которого он ожидал, не то направление, которое, как он думал, примет ситуация. Но теперь, когда они здесь, когда Альхайтам стоит так близко и смотрит на него с таким огнем в глазах, какого Кавех никогда раньше не видел, он не знает, как реагировать.       — А что насчет тебя, Кавех? — спрашивает Альхайтам, его голос мягкий, но сильный. — Действительно ли тебя все это так не трогает? Или ты просто слишком боишься признать, что происходит?       В горле у Кавеха пересохло, в голове все перевернулось. Конечно, он затронут! Каждое прикосновение, каждый спор, каждый затянувшийся взгляд грызли его уже несколько недель. Но сказать об этом вслух — признать это — значит признать, что это нечто большее, чем просто мимолетная связь. И это пугает его.       Но Альхайтам не отступает, и Кавех чувствует, как тяжесть его собственных эмоций давит на него, грозя выплеснуться наружу. Он не знает, как справиться с этим, не знает, как облечь в связные слова тот запутанный клубок чувств, который копился внутри него.       Вместо ответа Кавех делает то же, что и всегда: отмахивается.       — Может, ты слишком много думаешь, — бормочет Кавех, пытаясь вернуть себе хоть какое-то подобие контроля. — Это всего лишь секс. Не нужно философствовать по этому поводу.       Губы Альхайтама подрагивают, но улыбка не сходит с его глаз.       — Если это просто секс, то почему ты здесь, Кавех? Почему ты постоянно возвращаешься?       Кавех тяжело сглатывает, его защита рушится под тяжестью слов Альхайтама. Он открывает рот, чтобы ответить, но слова не выходят. Потому что на самом деле у него нет ответа.       Во всяком случае, такого, который он готов признать.       Альхайтам протягивает руку, слегка касаясь руки Кавеха, и это простое прикосновение пронзает его. У Кавеха перехватывает дыхание, и на мгновение воздух между ними становится электрическим, заряженным невысказанными чувствами, которые никто из них не может правильно сформулировать.       — Ты можешь врать себе сколько угодно, — тихо говорит Альхайтам, проводя пальцами по руке Кавеха так, что его кожу начинает покалывать. — Но мы оба знаем, что это нечто большее, чем просто удобство.       В груди Кавеха все сжалось, пульс участился, когда он встретил взгляд Альхайтама. Он хочет отрицать это, хочет отмахнуться от него шуткой или язвительным комментарием, но слова не идут. Потому что в глубине души он знает, что Альхайтам был прав.       Но признать это — значит сдаться. А Кавех еще не уверен, что готов к этому.       Рука Альхайтама задерживается на его руке еще на мгновение, а затем он отступает назад, разрывая контакт. Кавех выдыхает, чувствуя одновременно облегчение и разочарование.       — Пока ты не будешь готов к откровенности, — тихо говорит Альхайтам. — Мы будем продолжать притворяться. Но не думай, что я единственный, кто что-то скрывает.       Кавех смотрит на него, его сердце колотится, тяжесть слов Альхайтама оседает глубоко в груди. Он хочет ответить, хочет что-то сказать, но на самом деле он не готов к откровенности. Пока не готов. И Альхайтам, будь он проклят, знает это.       В конце концов, в ту ночь они разносят кабинет в пух и прах, но это уже не важно.

___

      Кавех сидит на краю кровати, упершись локтями в колени, и смотрит в пол. Комната тускло освещена, единственный фонарь отбрасывает мягкий отблеск на стены.       Здесь тихо — слишком тихо. Альхайтама нет дома, предположительно он занят каким-то срочным делом Академии. Обычно Кавех приветствует одиночество, покой от их постоянных препирательств и напряженности, которая в последнее время стала частью их отношений.       Но сегодня тишина не успокаивает. Она подавляет.       Он делает длинный вдох, проводит рукой по волосам, пытаясь стряхнуть затаившееся в груди разочарование. Он был в таком состоянии уже несколько часов, с момента их последнего разговора в кабинете Альхайтама. С тех пор как Альхайтам посмотрел на него своими острыми, знающими глазами и сказал: «Ты можешь врать себе сколько угодно, но мы оба знаем, что это нечто большее, чем просто удобство».       Тогда Кавех попытался отмахнуться от этих слов, посмеяться над ними, задвинуть их на задворки сознания. Но сейчас, в тишине своей комнаты, когда его никто не отвлекает, эти слова звучат громче, чем когда-либо.       Он откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок, и почувствовал, как в животе поселилось непреодолимое чувство тревоги. Он ненавидит это — ненавидит то, что Альхайтам всегда обладает этой раздражающей способностью проникать под его кожу, видеть сквозь все стены, которые Кавех возвел вокруг себя. Несколько недель они танцевали вокруг этого... того, что между ними. Поначалу все казалось простым — никаких обязательств, никаких сложностей. Просто взаимное удовлетворение, верно?       Но сейчас все совсем не так просто.       Кавех резко выдохнул, пытаясь образумить себя. На самом деле он не влюблен в Альхайтама. Это просто смешно.       Они даже в половине случаев не нравятся друг другу! Они спорят обо всем — о больших вещах, о мелочах, о том, что даже не имеет значения. Альхайтам холоден, отстранен, всегда чертовски логичен. Он никогда не позволяет эмоциям диктовать свои действия, в то время как Кавех — практически ходячее противоречие чувств.       Не может быть, чтобы Кавех любил Альхайтама, и точно так же не может быть, чтобы Альхайтам любил его. Этого не может быть.       Но почему же после того разговора он чувствовал себя не в своей тарелке? Почему слова Альхайтама так сильно задели его? Почему он не может снова притвориться, что это соглашение ничего не значит?       Кавех сидит, зарывшись лицом в руки. Это глупо. Он все переосмысливает. Возможно, просто физическая связь дурманит его голову, заставляя чувствовать то, чего на самом деле нет. Так и должно быть. Он ведь эмоциональный человек, склонный привязываться, даже когда не хочет этого.       Но...       Его руки отводятся от лица, и он тупо смотрит вперед. Он не может перестать думать о том, как Альхайтам коснулся его руки тем вечером в офисе. Это был простой жест, ничего откровенно интимного. Но за этим было что-то такое, что заставило сердце Кавеха учащенно забиться, что-то, что заставило его почувствовать себя более уязвимым, чем он готов был признать.       Кавех вздохнул, откинулся на кровать и снова уставился в потолок. Возможно, дело не только в физической связи. Может быть, он обманывал себя, думая, что сможет удержать свои чувства в стороне.       Но что он вообще чувствует?       В голове проносится каждый эпизод общения с Альхайтамом за последнее время. Поздние ночные разговоры, которые, казалось, всегда происходили после их ссор, тихие моменты, когда стоический фасад Альхайтама давал трещину, чтобы показать, что ему не все равно. Альхайтам всегда был рядом, даже когда Кавех этого не хотел.       И то, что Кавех не может перестать думать о нем.       И вот снова эта неудобная правда подкрадывается к нему, заставляя столкнуться с тем, чего он так старательно пытался избежать. Это уже не просто секс. Ему не все равно. Ему не все равно, даже больше, чем он хочет признать.       Он сжимает челюсти, чувствуя, как его захлестывает волна разочарования. Когда все стало таким сложным? Когда он начал с нетерпением ждать этих глупых споров, только ради повода увидеть Альхайтама? Когда он начал чувствовать... ревность, когда Альхайтам общался с другими людьми, когда они вели интеллектуальные споры, которые раньше принадлежали только им?       Он ненавидит это. Он ненавидит то, как сильно Альхайтам контролирует его эмоции. И все же...       Кавех испускает долгий вздох и закрывает глаза, наконец-то позволяя себе признать правду, от которой он так долго бежал.       Возможно, он влюблен в Альхайтама.       Осознание этого факта ударяет его как удар в живот, выбивая воздух из легких. На мгновение он остается лежать, ошеломленный, когда на него обрушивается груз правды. Это кажется и нелепым, и неизбежным одновременно. Конечно, он влюблен в Альхайтама. Как он может не любить его? Несмотря на все разочарования, все споры, все напряжение... между ними всегда что-то было. Что-то, чему он не мог дать названия до сих пор.       Но теперь, когда он дал этому имя, когда он принял это, на него накатывает новая волна паники. Что, черт возьми, он должен с этим делать? У них с Альхайтамом есть соглашение. Договор о дружбе с выгодой, а не романтическая связь. Альхайтам не из тех, кто способен на эмоции, а Кавех... ну, Кавех — тот еще тип, и он это знает.       Он застонал, закрывая лицо подушкой. Это катастрофа. Ну, не то чтобы это удивительно.       Тем не менее он не может продолжать делать вид, что ничего не изменилось. С другой стороны, он также не видит, чем может закончиться признание в своих чувствах Альхайтаму. Альхайтам, скорее всего, просто... проанализирует его, как какую-нибудь учебную задачу, которую нужно решить. Он разорвет его на части, разложит на кусочки и объяснит, почему это не имеет смысла.       Кавех чувствует, как его грудь сжимается при этой мысли. Он действительно не готов к такому отказу. Он также не может продолжать в том же духе — топтаться на месте и объяснять, почему все это не имеет смысла, — но только не от Альхайтама, возможно, самого близкого человека в его жизни, который видит его насквозь.       Он также не может продолжать в том же духе — топтаться на краю чего-то более глубокого, не признавая этого. Он не знает, что чувствует Альхайтам, и чувствует ли он вообще что-нибудь. Но Кавех больше не может отрицать свои собственные чувства.       Он отбрасывает подушку и садится, проводя рукой по волосам и глядя на стену перед собой. Он должен разобраться во всем. Он не может притворяться, не может продолжать прятаться от правды.       Но как, черт возьми, он должен с этим справиться?       Он горько смеется, качая головой. Для человека, который гордится тем, что разбирается в эмоциях, он просто ужасен в обращении со своими собственными.       Но, к сожалению, похоже, что он влюблен в Альхайтама, и никакие уговоры не смогут этого изменить.       Теперь ему остается только понять, что, черт возьми, с этим делать.

___

      Таверна Ламбада гудит от разговоров, в воздухе витает аромат приправленной еды и тусклый звон бокалов. Кавех сидит за столиком с Дори, которая уже наполовину выпила и смотрит на него через край своего бокала со своей обычной лукавой улыбкой. Предполагалось, что это будет легкая встреча, неформальное общение для обсуждения некоторых деловых начинаний, но Кавех отвлекся, и его мысли то и дело возвращались к нему.       Альхайтаму.       Чем больше Кавех старается вытеснить его из головы, тем сильнее ощущает присутствие их сложных отношений. Он провел большую часть дня, пытаясь игнорировать это, но это все равно что пытаться не дать пламени разгореться, когда топливо уже разлито и готово вспыхнуть. Он не может перестать думать об их последнем обмене мнениями, о том, как Альхайтам смотрел на него, о напряжении, которое сохранялось между ними.       Кавех рассеянно потягивает напиток, нахмурив брови, а Дори непринужденно откинулась на спинку стула, положив подбородок на руку и изучая его внимательными золотыми глазами.       — Ты ужасно тихий, Кавех, — говорит Дори со знающей ноткой в голосе. — Необычно для тебя. Ты о чем-то думаешь?       Кавех моргает, выныривая из своих мыслей. Он полусерьезно усмехается, пытаясь скрыть свое недовольство.       — Нет, просто устал. Это была долгая неделя.       Глаза Дори искрятся весельем.       — Конечно. Просто устал.       Она не верит ему ни на секунду, и Кавех это знает. Дори слишком проницательна, чтобы не заметить, когда что-то не так, особенно если она уже что-то подозревает.       — Ты не умеешь врать, знаешь ли, — добавляет она, слегка наклоняясь, и ее голос заговорщически понижается. — Я могу сказать, когда тебя что-то беспокоит. Или кто-то.       Кавех неловко шевельнулся на своем месте, почувствовав, как по его шее пробежал внезапный румянец.       — Я не понимаю, о чем ты говоришь.       — О, я думаю, что понимаешь, — говорит она, ее ухмылка становится шире. — И если бы мне пришлось гадать... я бы сказала, что это как-то связано с твоим соседом.       Кавех чуть не подавился своим напитком, закашлявшись от того, что жидкость пошла не туда. Дори звонко смеется, слишком довольная собой, и протягивает ему салфетку.       — Осторожнее. Не хотелось бы испортить твой наряд.       — Не так громко, Дори! — шипит на нее Кавех, снова закашлявшись. — Альхайтам? — Блондин зашипел, придя в себя, и попытался говорить бесстрастно, но у него ничего не вышло. — Почему ты думаешь, что это как-то связано с ним?       Дори приподняла бровь, выражение ее лица было слишком знакомым.       — Да ладно, Кавех. Думаешь, я не замечала, как вы двое ведете себя друг с другом? В этом есть большая напряженность — больше, чем обычное академическое соперничество, если хочешь знать мое мнение.       Лицо Кавеха покраснело, и он решительно замотал головой, его пульс участился.       — Мы просто... много спорим. Вот и все. Так было всегда. Больше ничего не происходит.       Дори хихикает, явно наслаждаясь его дискомфортом.       — Конечно, если ты так хочешь себя убедить. Но любой человек с хоть какой-то половиной мозга может понять, что происходит нечто большее. То, как он иногда смотрит на тебя...       Сердце Кавеха заколотилось от ее слов.       — То, как он смотрит на меня?       Глаза Дори блестят от удовольствия, когда она наклоняется к нему, еще больше понижая голос.       — Ты правда не заметил? Может, этого секретаря и трудно прочитать, но поверь мне, он не так безэмоционален, как притворяется. В нем что-то есть, Кавех. И тебя... — она указывает на него мизинцем, а другой рукой взбалтывает свой напиток. — Тебя это явно беспокоит.       Кавех сглатывает, чувствуя, как в груди поднимается неприятный жар. Он ненавидит свою очевидность. Дори всегда слишком легко читала его, а сейчас она его раскусила.       — Все не так, — бормочет Кавех, скорее себе, чем Дори. — Мы просто... сложные.       Дори тихонько хмыкает от веселья.       — О, я не сомневаюсь, что все сложно. Но именно это и делает ситуацию интересной, не так ли? — она делает долгий глоток своего напитка, не сводя с него глаз, словно ожидая, что он снова сорвется.       Кавех проводит рукой по волосам, внезапно ощущая клаустрофобию, несмотря на открытое пространство таверны вокруг них.       — Послушай, что бы ты ни думала, ты ошибаешься. У Альхайтама нет таких чувств. Он... он слишком логичен. Слишком...       — Отстраненный? Холодный? Аналитичный? — с ухмылкой закончила за него Дори. — Я понимаю. Он кажется таким, но люди не всегда такие, какими кажутся, Кавех.       Кавех хмурится, чувствуя, как в груди затягивается узел разочарования.       — Ты не знаешь его так, как я.       — Может, и нет, — признает Дори, слегка пожимая плечами. — Но я знаю тебя. И я знаю, что ты был более рассеянным, чем обычно, с тех пор как вы двое начали это... что бы там между вами ни было.       Кавех напрягся, его пальцы сжались вокруг бокала. Как много Дори на самом деле знает? Как много она успела понять, просто наблюдая за ними?       Дори откидывается в кресле, скрещивает ноги и проницательно улыбается.       — Ты должен спросить себя, почему это тебя так беспокоит. Почему тебя волнует, что чувствует или не чувствует Альхайтам? Потому что, Кавех, если честно? Ты, кажется, ужасно в нем заинтересован.       Горло Кавеха сжимается, тяжесть ее слов давит на него, как свинцовое одеяло. Ему так хочется все отрицать, посмеяться над этим, но правда в том, что Дори слишком близко подошла к правде.       Он вовлечен. Больше, чем он готов признать.       Он отворачивается, не в силах встретить ее взгляд.       — Все не так просто.       Улыбка Дори смягчается, ее дразнящий тон переходит в нечто более искреннее.       — В таких вещах никогда не бывает просто. Но, возможно, все не так сложно, как ты думаешь.       В голове Кавеха пронесся вихрь противоречивых эмоций и полустертых мыслей. Дори ошибается. Наверняка. Альхайтам не испытывает к нему таких чувств. Они не более чем соперники... соседи по дому... друзья. Что бы ни значила эта физическая связь между ними, она ровным счетом ничего не значит.       Вот только... что, если это так?       Голос Дори прорывается сквозь его кружащиеся мысли.       — Я оставлю тебя разбираться в этом самостоятельно. Но одно могу сказать точно: если ты будешь продолжать лгать себе, то только все усложнишь.       Кавех ничего не отвечает, его мысли слишком запутаны, чтобы подобрать слова. Он просто сидит и смотрит на свой полупустой стакан, чувствуя, как тяжесть понимания Дори нависает над ним, словно грозовая туча.       — Не только тебе есть что терять, — тихо добавляет Дори, словно обращаясь к самой себе. — Только не позволяй своей гордости мешать тебе.       С этими словами она встает и бросает на стол мору, чтобы заплатить за свой напиток.       — Подумай об этом, Кавех. И в следующий раз, когда увидишь Альхайтама, спроси себя, почему ты так быстро отвергаешь возможность чего-то большего.       Кавех смотрит, как она уходит, и ее слова эхом отдаются в его голове, тревожа его больше, чем он хотел бы признать. Он всегда гордился своей проницательностью и умением понимать окружающих его людей. Но теперь он не может не задаваться вопросом, не был ли он слеп к чему-то важному все это время.       И мысль о том, что придется столкнуться с этим — столкнуться с Альхайтамом, — одновременно пугает и... что-то еще, чему он не может дать названия.       Он вздыхает, одним махом выпивая остатки своего напитка.       Что бы ни происходило между ними, Кавех не может вечно игнорировать это.

___

      Кавех сидит на диване, уставившись в потолок с безучастным выражением лица. В комнате темно, и только тиканье часов нарушает тишину. Весь день в его голове царил беспорядок, мысли вихрились и путались, не желая успокаиваться. С самого утра он почти не разговаривал с Альхайтамом, и это не осталось незамеченным.       По крайней мере, не для Альхайтама.       Обычно Кавех уже препирается с ним, и их обычная перепалка наполняет дом привычным ритмом. Но сегодня он просто не может найти в себе силы. Он чувствует себя истощенным, эмоционально напряженным, и каждый раз, когда его мысли возвращаются к их ситуации — какой бы, черт возьми, она ни была, — его грудь сжимается от непонятных ощущений.       Прежде чем увидеть Альхайтама, он слышит тихие шаги. Тот двигается со своей обычной спокойной эффективностью, всегда такой сдержанный, такой упоительно спокойный, в то время как Кавех чувствует себя так, будто находится на грани. Никогда еще контраст между ними не ощущался так остро, как сейчас.       Алхайтам входит в гостиную и на мгновение замирает в дверях, наблюдая за Кавехом, едва заметно хмурясь. Его руки скрещены — обычная поза спокойной оценки. Кавеху не нужно приглядываться, чтобы понять, что Альхайтам, скорее всего, смотрит на него, препарируя его настроение, как какую-то академическую задачу, которую нужно решить.       — Ты весь день был не в духе, — констатирует Альхайтам, его голос низкий и ровный, точно прорезающий тишину.       Кавех вздыхает, проводит рукой по волосам и садится прямо.       — Я в порядке.       — Ясно, — сухо отвечает Альхайтам, подходя ближе и облокачиваясь на спинку дивана. — Кстати, ты лжешь. Плохо.       Кавех бросает на него полусерьезный взгляд, но в нем нет привычного укора. У него нет сил на настоящую ссору, не сегодня.       — Слушай, я просто... у меня было много забот. Вот и все.       — Это из-за нас? — резко спрашивает Альхайтам, и Кавех слегка вздрагивает от такой прямоты.       Кавех открывает рот, чтобы возразить, отмахнуться, но оправданий не последовало. Конечно, дело в них. А как иначе? Все, что кипело между ними, выходит на поверхность, и Кавех не знает, как с этим справиться. Он чувствует, что стоит на пороге чего-то грандиозного, к чему не готов, и это пугает его до смерти.       Альхайтам, все еще нервирующе спокойный, садится рядом с Кавехом, и его присутствие заземляет и в то же время удушает. Кавех бросает на него взгляд, краем глаза замечая, как обычно бесстрастное лицо Альхайтама немного смягчилось, а на его брови проступил слабый намек на беспокойство.       — Ты избегаешь меня, — тихо говорит Альхайтам. — И это не из-за работы. Или потому, что я тебя раздражаю, хотя я уверен, что это постоянный фактор.       Кавех смеется, но слабо.       — Раздражаешь это еще мягко сказано.       Альхайтам не реагирует на колкость. Вместо этого он слегка наклоняется вперед, опираясь локтями на колени, и смотрит вперед, его глаза устремлены в какую-то далекую точку в другом конце комнаты.       — Я видел это раньше, знаешь ли. Ты отстраняешься, когда тебе что-то мешает. Ты всегда так делал. Ты слишком много думаешь.       Брови Кавеха нахмурились, и он открыл рот, чтобы возразить, опровергнуть это, но Альхайтам еще не закончил.       — И я также видел, как ты сбегаешь, когда все становится слишком сложным, — продолжает Альхайтам, его голос ровный, но уже более тихий. — Когда в дело вмешиваются чувства.       У Кавеха перехватывает дыхание. Он чувствует, как его сердце учащенно забилось, но все еще не может заставить себя ответить. Как получилось, что Альхайтам — из всех людей — знает его лучше, чем он сам?       — Ты никогда не умел скрывать вещи от меня, — добавляет Альхайтам, глядя на него с намеком на ухмылку, которая не доходит до его глаз. — Я всегда это замечал.       Кавех тяжело сглатывает, чувствуя, как сжимается его грудь.       — К чему ты клонишь, Альхайтам?       Взгляд Альхайтама на мгновение задерживается на нем, а затем он откидывается назад, слабо выдыхая.       — Забавно, правда? Ты думаешь, что это ты борешься со всем этим, с тем, кем мы являемся. Но ты даже не понимаешь, как долго я с этим мучаюсь.       Кавех моргает, его замешательство очевидно.       — О чем ты?       В глазах Альхайтама вспыхивает что-то — что-то сырое, что-то такое, от чего у Кавеха сводит живот. Он видел Альхайтама злым, раздраженным и даже самодовольным. Но это? Это нечто совершенно иное.       — Я люблю тебя уже много лет, Кавех.       Эти слова поразили Кавеха, как удар в живот. У него перехватило дыхание, и он уставился на Альхайтама, совершенно ошеломленный. Из всего, что он ожидал услышать от Альхайтама, это было последним в его списке.       — Что? — Кавеху удается задохнуться, его голос едва превышает шепот.       Альхайтам не отводит взгляд, не вздрагивает. Его лицо спокойно, но глаза наполнены такой глубиной эмоций, какой Кавех никогда раньше от него не видел.       — Я любил тебя дольше, чем хотел бы признаться, — говорит Альхайтам, его голос ровный, но с нотками уязвимости. — И я также смирился с тем, что это — то, что у нас есть сейчас, — возможно, самое большее, что я когда-либо получу от тебя.       У Кавеха словно земля ушла из-под ног. Он открывает рот, чтобы ответить, но слова застревают в горле. Альхайтам? Влюблен в него? Уже много лет? Вес этого слишком велик, слишком непреодолим, и впервые за долгое время Кавех теряет дар речи.       — Я наблюдал за тобой с другими людьми, — продолжает Альхайтам, и голос его становится тише, словно каждое слово — это бремя. — За эти годы я видел, как ты встречался, флиртовал и бросал. И каждый раз это было как... — он прерывается, его челюсть сжимается. — Это было похоже на то, как будто тебя вскрывают, зная, что ты никогда не посмотришь на меня так же, как на них.       Грудь Кавеха болезненно сжалась, внутри зашевелилось чувство вины. Он никогда не думал — никогда не представлял, — что Альхайтам может испытывать такие чувства. Что он так долго носил это в себе, сохраняя стоический, незатронутый фасад.       — И теперь, — говорит Альхайтам, его голос едва превышает шепот. — Даже теперь я смирился с тем, что это — мы — самое большее, что у меня когда-либо будет.       В его голосе чувствуется едва заметная дрожь, которую Кавех никогда раньше не слышал. И хотя Альхайтам не плачет, не проливает ни единой слезинки, его глаза смотрят так, будто могли бы. Как будто глубина его чувств грозит прорваться наружу.       Сердце Кавеха колотится в груди, в голове проносится тысяча мыслей, но ни одна из них не имеет смысла. Он никогда не думал, что у Альхайтама могут быть подобные чувства, не говоря уже о том, чтобы испытывать их к нему. И вот теперь, сидя здесь и слушая, как он открывает всю глубину своей боли, Кавех не знает, что делать. Он не знает, как ответить.       — Я не знал, — тихо говорит Кавех, его голос едва слышен.       Альхайтам негромко, без юмора смеется.       — Конечно, не знал. Ты слишком занят бегством от собственных эмоций, чтобы заметить мои.       Кавех вздрагивает от этих слов, но понимает, что это правда. Он бежал от своих чувств, от сложности того, во что они превратились. Он не мог посмотреть правде в глаза, не мог признать, что это нечто большее, чем просто физическая связь.       Но теперь, когда он слышит это — знает, что Альхайтам спокойно терпел эту боль годами, — это разбивает что-то внутри него.       — Я... — начинает Кавех, его голос дрожит. — Я не знал. Клянусь, я не...       — Я знаю, — прерывает его Альхайтам, его тон мягкий, но строгий. — Я знаю, что ты не знал.       Кавех смотрит на него, по-настоящему смотрит, и впервые он видит уязвимость, которую Альхайтам так долго скрывал. Годы боли, тоски, невысказанной любви, которая осталась незамеченной.       И в этот момент Кавех понимает, насколько он был слеп.       — Прости меня, — шепчет Кавех, его горло сжимается.       Альхайтам качает головой.       — Не стоит. Ты никогда ничего мне не был должен.       Но в глубине души Кавех понимает, что это не совсем так.       Потому что теперь, когда он знает, когда он понимает глубину чувств Альхайтама, он не может просто игнорировать это. Он не может продолжать бежать. Больше не может.       У Кавеха перехватывает дыхание, в голове все смешалось: смятение, чувство вины и что-то еще — что-то теплое и тревожное, что он не позволял себе признать до сих пор. Тяжесть признания Альхайтама висит в воздухе между ними, наполняя комнату грузом, с которым Кавех не знает, как справиться.       Альхайтам сидит рядом с ним и молчит, но Кавех чувствует, как от него исходит напряжение. Его обычная холодная манера поведения дала трещину, в глазах все еще плещется ранимость, и от этого у Кавеха щемит в груди.       Молчание тянется, гнетущее и удушающее, пока Кавех не выдерживает.       — Альхайтам... — начинает он, и слова сбиваются с языка. Что он вообще должен сказать? Как он должен реагировать на подобное? Он всегда был эмоциональным человеком, носил свое сердце открытым, но сейчас, сидя здесь после откровенного признания Альхайтама, он чувствует себя совершенно потерянным.       Альхайтам отвечает не сразу, его взгляд по-прежнему устремлен вперед, но Кавех видит напряжение в его челюсти, легкую дрожь в руках, которую он так старается скрыть. Альхайтам всегда контролирует себя, свои эмоции, любую ситуацию. Видеть его таким, видеть, что он близок к срыву, — это будоражит что-то глубоко внутри Кавеха.       Он тяжело сглотнул, его собственные эмоции закрутились в хаотичном беспорядке. Долгое время он говорил себе, что их отношения просто... удобны. Что это ничего не значит. Но теперь, столкнувшись с реальностью чувств Альхайтама — чувств, которые он испытывал на протяжении многих лет, — он не может продолжать притворяться.       И правда в том, что... он больше не хочет притворяться.       Кавех сдвигается на диване и поворачивается лицом к Альхайтаму. Сердце колотится в груди, и ему кажется, что он стоит на краю обрыва — чего-то, что может изменить все между ними.       — Ты ошибаешься, — тихо говорит Кавех, его голос едва превышает шепот. — Это... это не максимум, что ты можешь получить.       Альхайтам медленно поворачивает голову, и его взгляд наконец встречается со взглядом Кавеха. В его глазах что-то неразборчивое, смесь неверия и сдержанной надежды, словно он не уверен, можно ли доверять тому, что говорит Кавех.       Горло Кавеха сжимается, но он делает шаг. Он должен сказать это — должен вымолвить это, прежде чем страх снова возьмет верх.       — Я не знаю, когда это случилось, но... Я бежал не только от своих чувств. Я бежал от нас. А теперь... — он колеблется, чувствуя, как на него давит вся тяжесть его собственных слов. — Я больше не хочу бежать.       Выражение лица Альхайтама смягчается, но душевная боль все еще остается, затягиваясь в его глазах, как открытая рана.       — Кавех, ты не должен говорить этого только потому, что я...       — Выслушай, — прерывает его Кавех, его голос стал тверже. Он наклоняется вперед, сокращая расстояние между ними, и его сердце колотится в груди. — Я говорю это не потому, что чувствую, будто чем-то обязан тебе, Альхайтам. Я говорю это, потому что это правда.       Какое-то время они просто сидят и смотрят друг на друга, напряжение между ними сильное и ощутимое. Кавех видит неверие в глазах Альхайтама, то, как он пытается поверить в то, что говорит Кавех. И Кавех не может его винить. После стольких лет, после всего, через что они прошли, Альхайтаму, должно быть, казалось невозможным, что Кавех может чувствовать то же самое.       Но он чувствует.       — Я не знаю, как это сделать, — признается Кавех, его голос стал тише, уязвимее. — Я всегда не умел справляться со своими эмоциями, но... Я знаю, что это уже не просто физическое. Не для меня. И не для тебя тоже.       Взгляд Альхайтама смягчается еще больше, и впервые Кавех видит в его глазах что-то, чего никогда не видел раньше, — что-то хрупкое, что-то надеющееся.       Кавех испускает дрожащий вздох, его сердце гулко бьется в груди.       — Ты был рядом со мной всегда. И я... я думаю, я боялся признаться, насколько мне не все равно. Как сильно я... — его голос дрогнул, но он заставил себя продолжить. — Как сильно ты мне нужен.       Челюсть Альхайтама напрягается, и на мгновение Кавех думает, что он собирается что-то сказать, но затем Альхайтам просто... смотрит на него. От тяжести этого взгляда, от его уязвимости в глазах у Кавеха защемило в груди. Альхайтам всегда был таким далеким, таким недосягаемым, но сейчас? Теперь Кавех видит его таким, какой он есть на самом деле.       И это действительно заставляет его осознать, насколько слепым он был все это время.       Кавех протягивает руку, и она оказывается в нескольких дюймах от руки Альхайтама. На мгновение он замешкался, сердце заколотилось в груди, но затем он наконец сократил расстояние и положил свою руку поверх руки Альхайтама.       — Прости, — шепчет Кавех, его голос густ от эмоций. — Мне жаль, что я так долго не мог этого понять. Не мог тебя увидеть.       Дыхание Альхайтама сбивается, и Кавех чувствует, как от него исходит напряжение, как он изо всех сил старается держать себя в руках. Но затем, медленно, осторожно, Альхайтам поворачивает свою руку, и его пальцы сталкиваются с пальцами Кавеха в тихом, неуверенном согласии.       — Я думал, что потерял тебя раньше, чем ты появился у меня, — бормочет Альхайтам, его голос так тих, что Кавех почти не слышит его.       Сердце Кавеха сжимается, и он нежно сжимает руку Альхайтама, предлагая ему единственное утешение, на которое способен.       — Ты не потерял меня. Не потерял.       Долгое время они просто сидят так, сцепив руки в тишине, и их невысказанные чувства наконец-то обнажились между ними. Кавех не знает, что будет дальше, не знает, получится ли у них вообще что-нибудь, учитывая, как все запуталось. Но впервые за долгое время он не боится.       Он больше не бежит.       И Альхайтам тоже.       Пока между ними длится молчание, Кавех не может удержаться от тихого смеха, качая головой, когда до него наконец доходит абсурдность всего этого.       — Знаешь, — говорит он, голос его негромкий, но с оттенком нежности. — Я все равно буду с тобой спорить. Постоянно.       Губы Альхайтама дрогнули в слабой улыбке, глаза смягчились.       — Меньшего я и не ожидал.       И впервые за долгое время Кавех чувствует, что все происходит именно так, как должно быть.