шерше ля фам

у дайшо сугуру был скверный характер, острый язык и такие же острые когти. куроо тетсуро была компанейской, харизматичной, но беспрекословно тающей и покорной под этими когтями. – не видала я девчонки противнее тебя, – усмехалась куроо. – поэтому сама себя испытываешь этими отношениями? ну мазохистка, – вторила ей сугуру. – нет, родная, я себя очень даже люблю. и поэтому предпочитаю оставаться с тобой. – ну точно мазохистка, родная. – отвечала дайшо, оставляя багровые пятна поцелуев и длиннющие полосы когтей. у куроо тетсуро была невероятная харизма, громкий заразительный смех и стройные упругие бёдра. дайшо сугуру была гордой, увереной в себе, но терявшей всё своё самообладание при виде этих бёдер. она улетала в какой-то мир удовольствия и эйфории, когда эти бёдра обхватывали её ноги, её талию. порой она хотела бы быть задушенной этими бёдрами. – души меня, куроо тетсуро, – хохотала она, крепко вжимаясь в девушку. – ну как же я могу задушить такое произведение искусства, как ты. мне будет одиноко, обо мне никто не помечтает, не подумает даже, – полушутливо, полуотчаянно вздыхала куроо, крепче и крепче удерживая её этими самыми бёдрами. дайшо сугуру пользовалась терпкими ароматами, почему всегда пахла цитрусами, миндалём или жасмином. носила короткие джинсовые юбки и короткие майки под тёмным пальто, чем создавала своему виду некой нахальности. куроо тетсуро пахла вишнёвым чапманом и немного духами сугуру. одевалась, будто сумасшедший панк, попутно накрасив свои губы истошно алой помадой. – сотри уже это недоразумение с губ своих, – бесилась дайшо, получая львиную долю этой самой кроваво-красной помады, после их жарких поцелуев. – ты сама уже это недоразумение стёрла, – подмигивала куроо, размазывая эту красноту по своим и чужим губам и щекам. – ещё от тебя тащит сигаретами. я конечно не против, но целоваться с куроо тетсуро хочется куда и намного больше, чем с пепельницей, – совсем невинно улыбаясь, чмокала её в нос и щёки. ни на минуту у куроо не получалось оторваться от гипнотизирующего, словно змеиного, взгляда сугуру. неважно, где как когда и чем девушки занимались, куроо хотела только смотреть в эти зачаровывающие глаза. как бы не парадоксально, но у самой дайшо же не получалось не задерживаться на вечно по-кошачьи ухмыляющихся губах, замазанных той самой красной помадой. руки разгуливали по чужому телу с каждым разом всё нахальнее и нахальнее, но обеим всегда было недостаточно. даже сидя под хлипенькой, время от времени моргающей лампочке, в пятнадцати сантиметрах друг от друга в маленькой ванне. даже целуясь под gimme more бритни. даже чуть не разодрав возлюбленной спину от удовольствия. – моя спина не очень похожа на когтеточку, – шептала куроо, опаляя шею сугуру, чем загоняла себя же в угол, чувствуя эти ногти на своей спине вновь и вновь, – точно, сама виновата, – продолжала она этот терроризм. ей нравилось заполнять собой каждый уголок тела и души дайшо. – сама виновата, – эхом отзывалась дайшо, путаясь ногтями уже в волосах девушки, оставив спину. стройные ноги. нежные руки. худой живот. упругая грудь. вздымающаяся под поцелуями шея и мягкие обкусанные губы. далеко не это привлекало девушек друг в друге. но пылкие и чувственные слова любви, буря эмоций, нежные взгляды и полное доверие связывали девушек. ни на какие другие удовольствия они бы не променяли друг друга. всё, что каждой из них было нужно, находилось в одной только девушке, знавшей о каждой мелочи, о каждом недостатке. умевшей любить такой скверной, и такой громкой.