соловей

— «Она сказала, что будет танцевать со мной, если я принесу ей красных роз!» — воскликнул Студент. — «Но в моем саду нет ни единой красной розы!» Нянечка, которая держала книгу в руках, клевала носом, и в ее голосе не было ни капли, ни толики той экспрессии, в которой нуждалась роль несчастного, влюбленного до потери памяти Студента. И все равно Сандэй слушал — слушал, скомкав расшитую цветами подушку и приоткрыв маленький алый рот. Чей-то талант подарил миру эту сказку за тысячелетия до того, как был заложен первый камень в основании Пенаконии. Спустя шестнадцать лет Сандэй был уверен — это не то, что должно было формировать картину мира шестилетним близнецам, но ведь нянечка была такой уставшей, а они с Робин такими непоседливыми… Мысль о том вечере, когда нянечка проваливалась в дрему, монотонно проговаривая неописуемые по силе слова, грела. Не так, как грел настоящий камин с огнем, больно ударявшимся о кованную оградку — господин Древ любил шик, — но ощущение было похожим. Эфемерное тепло душной гостиной вкралось сюда, в вонючий, заплеванный переулок, прорвало время и легло плёнкой на кожу. Под ее защитой можно было не думать о том, что вокруг — мгла, холод и наркоманы, которые колят Усладу себе прямо в пах. Никогда ему не говорили о том, что на цветущей Пенаконии полно таких мест. В переулках и на станциях метро, во дворах жилых домов, в целых районах на окраине города живут люди, готовые на любые прегрешения ради сиюминутного кайфа. Воровство, насилие, торговля своим телом, убийство — лестница, где у подножья человек сомневается, а на вершину всходит пустой, безликой личиной, за которой ничего. Ни страха, ни стыда, ни мечтаний, ни… — Жалко себя? Ударившая в лоб хриплая насмешка, наверное, принадлежала одному из; Сандэй загнанно поднял взгляд, ожидая увидеть говорящую кучу исколотого, убуханного тряпья, но никого не нашел. Ни справа, ни слева, ни спереди, и лишь наверху, на широком козырьке этажа, заметил его. Он был слишком ладно сложен для обычного бродяги. В движениях считывалась хищная грация, присущая гончим, но была она резче — не наслоилась привычка красться, преследуя. Будто жертва должна была быть ознакомлена с тем, что на нее ведется охота, потому что какой смысл в погоне, если нет криков, слез и тщетных попыток спрятаться в своей поганой норке? Сандэй узнал его. Им не доводилось видеться, но он появлялся на плакатах о розыске с бешеной чередой нулей под портретом, и он был главным героем грез одного из команды экспресса. Какая ирония. Теперь по душу главы Дубов рыщут не только кланы Пенаконии и КММ, но и межгалактические преступники? — Вы спросили, жалко ли мне себя? — повторил Сандэй непонимающе. Ему… вообще-то, было. Впервые за годы бесконечных самопожертвований ему было так жалко себя, что хотелось свернуться, как напуганной гусенице, сжаться и раствориться в самом себе, погребая за беспамятством унижение и боль. Утопиться бы в грезах, на страже которых он так рьяно стоял, остаться бы в детстве, в том вечере, когда Робин грелась о его бок, а нянечка шелестела страницами, давя зевок, и… Он моргнул. Блэйд спрыгнул с козырька и остановился в полуметре от ступеней, на которых Сандэй сидел, жалко поджав крылья. — Я не стану изливать душу незнакомцу и… преступнику, — он свёл плечи, защищаясь, и отвернул голову — немое, социально приемлемое выражение презрения. — И не нуждаюсь ни в сочувствии, ни в помощи. Уходите. — Преступнику? — Блэйд опустился перед ним на корточки, как перед маленьким, и тяжело заглянул в глаза. Сандэй вдруг почувствовал, что чудовищно провинился. — А ты кто? — «Если ты хочешь получить красную розу,» — молвил Розовый Куст, — «то должен сам взрастить ее из песни, спетой под лунным сиянием, и обагрить кровью своего крошечного сердца. Ты должен петь всю ночь, прильнув грудью к моему шипу, и мой шип пронзит твое сердце, а твоя кровь станет моей кровью». — Соловей умрет? — вдруг догадалась Робин шепотом, и Сандэй услышал, как ее голос тонко-тонко задрожал. — Это плохая сказка, — сказал он громко, и нянечка встрепенулась, широко распахнув воловьи глаза. Ему было ее жаль — она ведь заботилась о них от зари до зари и безумно устала. — Не надо читать нам сегодня на ночь. — Может, маленькие господа хотят послушать другую сказку? — нянечка жалобно улыбнулась, так жалобно, будто кто-то должен был наказать ее за неидеальность. — Например, про великана, который… — Тебе лучше уложить нас и тоже отправиться спать, — отрезал Сандэй. Так, как всегда на его глазах отрезал господин Древ, если люди говорили ужасные глупости. — Пожалуйста, не возражай и согрей нам молока с медом. А утром следующего дня, когда нянечка с ужасно пустыми глазами отвела Робин в ванную, Сандэй тихо пробрался в гостиную, где все еще различимо пахло лавандой и ладаном, и раскрыл книгу. Ведь нянечка по привычке заложила уголок страницы. — Уходите, — повторил Сандэй так, будто все еще обладал привилегией на приказы. А он — нет. И Блэйд не шевельнулся, и его поза не стала напряженнее, и он не испытывал перед его словами ни капли того трепета, который читался в каждом встречном. Ему заглядывали в рот и готовы были раболепно облизнуться на случай, если бы Сандэй ответил на их почтение плевком, а человек перед ним не испытывал ничего подобного. И разве должен был? Ведь и правда — Сандэй теперь преступник. — Раб Судьбы хочет тебя видеть, — ответил Блэйд. Его голос звучал тяжело, но в нем сквозило равнодушие. Странно, учитывая, что Сандэй, разумеется, сейчас же ответит ему отказом на любое предложение. — Идём. — У меня нет и не может быть ничего общего с Охотниками за Стелларонами. — О, — Блэйд цыкнул и посмотрел вверх, туда, где сизые тучи зрели, как наливные сливы. — У тебя и с Пенаконией больше нет ничего общего. — Это не вам решать! — вспыхнул Сандэй. — Пенакония — моя родина, и абсолютно… — Избавь, — отмахнулся Блэйд лениво и поднялся с места. — Нет — значит, нет. Что? Это все? Вот так просто? Сандэй глядел в его удаляющуюся спину и чувствовал себя почти уязвленным. Это было до того неважно, что он?.. Осел на кресло у камина, кусая щеки изнутри и дрожащие губы в попытках сдержать слезы. Соловей, этот маленький, прекрасный, жертвенный соловей так смело насадился грудью на шип, так беззаветно отдал себя чужим мечтам и не думал ни секунды — его и страх смерти не остановил. Потому что есть вещи в тысячи раз более ценные, чем твое личное счастье, твои мечты, твоя жизнь, да? — О, мой чудесный мальчик, — тонкие пальцы, длинные, как ивовые ветви, зарылись во вьющиеся волосы. Светлые пряди — как и всякий раз — зацепились за инкрустированные рубинами черные перстни. — Ты снова прочитал то, что тебе было не положено? — Господин Древ!.. — пробормотал Сандэй и прижал маленькие ладошки к горячим от напряжения щекам. Его собственное сердце колотилось и пульсировало так, словно он был тем соловьем, нанизавшимся всей своей тщедушной грудью на розовый шип. — Вовсе нет! Эта сказка вчера расстроила Робин, и я… Всего лишь хотел узнать, чем все закончится. В самом ли деле умрет прекрасный соловей, готовый отдать себя до последней капли крови ради чужой мечты? — Зачем вы пришли, если вам до того все равно на мой ответ?! — крикнул он гневно, вскочив со ступеней. — Потратили свое время, прибыли сюда, чтобы услышать мое «нет» и уйти?! Блэйд не обернулся и даже не замедлился. Скопившиеся на небе тучи густо разразились холодным жемчужным дождем, осыпавшим лицо и руки, въевшимся в одежду и скользко покатившимся по перьям. Сама природа смеялась, множила его страдания и издевательски добавляла драматизма. Будто всего было мало. Будто каждую секунду эоны и мир принимали коллегиальное решение: ему, Сандэю, недостаточно больно. Можно сделать еще чуть-чуть больнее. — Мне все равно, — отозвался наконец Блэйд у угла дома. Он должен был исчезнуть из поля зрения, но Сандэй слепо двинулся за ним, даже не осознавая — он послушно, как агнец, идет туда, куда его зовут. — Сценарий уже написан. — Я не желаю иметь ничего общего с Охотниками, — повторил Сандэй. Уже не «не могу». Уже «не желаю». Регресс. — Ты идешь за мной, чтобы сказать об этом? Блэйд остановился у хорошенькой черной машины — такие были здесь в моде. На них гоняли по трассе, хвастливо визжа колесами, и сигналили красивым девушкам, ища внимания. И только около нее Сандэй смог наконец рассмотреть его лицо. Он мог бы быть главным героем даньмэя, которыми Сандэй тихонько зачитывался втайне от учителя целый месяц, если бы не отпечаток смерти на коже. Она въелась в серые тени под его глазами, легла сетью кровавых трещин на губы и впилась напряжёнными пальцами в жевательные мышцы, вызывая такое необъяснимое отторжение и притяжение, будто ты любуешься ядовитой змеей. Восхитительной красоты шкура, резкие, четкие движения, и твой безотчетный страх. Ведь конкретно эта змея была даже не за стеклом, а господин Древ холодно требовал от тебя не читать больше неподобающую литературу. И безусловно был прав — просто дурацкая подростковая ассоциация осталась. Что поделать? — Я, — Сандэй запнулся и резко потянул воздух. Просто не знаю, куда мне еще пойти. Это было бы честно, но честность никогда не была в почете, и Сандэй совершенно невпопад добавил: — Нет. — Хм. Джейд уже сделала тебе предложение, верно? Блэйд вынул из кармана брюк пачку сигарет. Чиркнуло колесико нелепой ярко-желтой зажигалки; кончик сигареты вспыхнул тем же тяжелым кошенилевым цветом, которым горели в полумраке блэйдовы глаза. Опять — прямо как у гончей. Но как у собаки, а не у сотрудника службы безопасности. — Я ничего вам не скажу, — отрезал Сандэй. Бессмысленно, упрямо и глупо, будто на него снова напал кризис трех лет, и он категорически отказывался есть поданный на ужин нут в сливках, если господин Древ не придет отужинать с ними. Робин уже давно допивала свое молоко, а он все капризничал, пока нянечка не унесла его спать без ужина. Акт какого-то неуемного самоповреждения — ни еды, ни закрытой хотелки, ни даже сказки на ночь. Прямо как сейчас. — Какая отличная новость, — заметил Блэйд ядовито и затянулся, привалившись бедрами к машине. Пальцы потянули за ручку задней двери и открыли, приглашающе распахивая для вымокшего, продрогшего, уставшего Сандэя с взъерошенными крыльями теплый, наглухо прокуренный салон автомобиля. — Садись.

***

— Все верно, — подтвердил господин Древ мягко. Сандэю было уже тринадцать, но эта сдержанная похвала все еще была самым желанным даром во вселенной. — Скажи, мой прелестный мальчик, если бы ты был на месте Данко — смог бы ты совершить такой поступок? — Да, — Сандэй не колебался; ответ был очевиден и прост в понимании, как рецепт яблочного пудинга. — Это не выбор, а святая обязанность лидера. Его личное счастье никогда не сможет встать выше, чем счастье народа. — Не за мой счет! — рявкнул Блэйд и отшвырнул Сандэя от себя. Удар о бетон был таким, что хрустнуло левое поясничное крыло. Сандэй завыл, перекатываясь на живот, и согнулся пополам — попытки прижать крыло к себе, чтобы оно не горело, не пульсировало от режущей боли, были безуспешны. Блэйд никогда не рассчитывал силы — только текущую ситуацию. Но на том месте, где Сандэй стоял секунду назад, до того, как его метнули в сторону, ломая хрупкие кости, рейнджер пустоты разбил грудную клетку Блэйда и бетон мощными копытами, закованными в металл. В аппарате, верно, закончилась кинопленка, и последним кадром стал Блэйд, в ребрах которого увязла длинная нога, дробящая остатки изломанных костей. Странный чиркающий звук, глухой звон металла о кости, чавканье искромсанной плоти, хлюпающей в этом месиве — и рейнджер не освободился. Блэйд каким-то изворотливым движением снялся с него сам, зажимая огромную дыру в груди рукой. Только после Сандэй узнал, что это не от боли. В тот же момент он запомнил только блеск растоптанных в кашу пузырящихся легких и розовые обломки грудины. — Я надеюсь больше никогда не слышать от тебя этих слов, Сандэй. О том, что тебе нужно, о том, что ты хочешь. Это эгоистичное и мелочное поведение недостойно будущего главы. — Я не могу отказаться от всех своих чаяний, — выдохнул Сандэй сердито, — ради чужого блага. Особенно тогда, когда мои желания не противоречат… — Ты можешь и должен, — прогремел господин Древ. Он все еще стоял к Сандэю спиной, и Сандэй, этот глупый пятнадцатилетний Сандэй, снова был виноватым мальчишкой, который когда-то там недостаточно хорошо следил за сестричкой, а потому сестричка упала и поранила свою прелестную маленькую коленку. Неизменно. — Если не ты будешь думать о благополучии своего народа денно и нощно, то кто тогда? — Не за мой счет, — повторил Блэйд мокро и рычаще от крови, когда слегка закрывшаяся рана позволила ему говорить. — Хочешь убиться — сделай это сам. — Я не хотел… убиться, — ответил Сандэй сердито. — Мне казалось, этого хотели вы. Его пальцы, стиснутые на руле, подрагивали. Весь салон машины был залит кровищей; ее стойкая вонь забивалась в горло и мешала сделать нормальный вдох. От Блэйда ужасно несло чем-то еще, но Сандэй старался не думать, чем — его и так мутило до белых губ. Он вообще старался просто не думать — ни о запахах, ни о ситуации. — Так нельзя, — повторил он тихо. Очевидный факт был озвучен уже трижды до того, как Блэйд заговорил, но сейчас Сандэю болезненно хотелось получить от него хоть какой-нибудь ответ. Хотя бы вздох. — Кидаться под легион антиматерии и… — Если бы ты, — начал Блэйд хрипло, отняв мокрую, липкую ладонь от горла. И замолчал. Сандэй затих, прижав крылья к голове, но так и не услышал, что было бы, если бы он — что? — Вы хотели сказать, что я?.. — напомнил он через минуту, сглатывая и уставившись на дорогу. Им нужно было ехать через выжженную пустыню, где не было ничего живого, кроме лихо скачущих перекати-полей, но он водил всего дважды в жизни и чувствовал себя отвратно. Еще больше, чем мог бы. Тишина. Ну, не совсем тишина. Машина шуршала усиленными колесами по раскаленному асфальту, урчал мотор, Блэйд хлюпающе, тяжело дышал, брызгая струйкой крови из разодранной грудины на приборную панель. Но так — никто ему не ответил. Куда катилась его жизнь? — Вы поступили опрометчиво, — добавил Сандэй к этому хрипу. Общей музыке побоища явно не хватало еще больше очевидных вещей, которые уже ни на что не могли повлиять — что случилось, то случилось. — Я бы хотел… У Блэйда было представление об этикете — Сандэй знал это совершенно точно, потому что когда несколько недель назад они играли пустоголовых нпс рядом с Кафкой в дорогом ресторане, Блэйд аккуратно резал стейк, ел брауни с мороженым длинной десертной ложечкой, промокал уголок рта салфеткой и вежливо кивал там, где нужно было кивнуть. Но он не имел ни малейшего представления о том, что окружающие заслуживают уважения, потому что после одной нажатой кнопки в салоне автомобиля заиграла музыка, затыкая Сандэя на середине фразы. Судя по техно-скрипам — слишком продвинутый плейлист Серебряного Волка. Эоны. Эоны. Эоны. Эоны. Сандэй ткнул на ту же кнопку, и музыка моментально заглохла. У него колотилось сердце от страха, шока и теперь — возмущения. Быстро, как у маленького соловья. — Я бы хотел, чтобы вы больше так не делали, — в голос впервые прокралось что-то свирепое, но Блэйд даже не кашлянул. — Я могу быть вашим напарником, а не обузой. — Так будь, — прохрипел Блэйд желчно и шумно сплюнул сгусток чего-то в бумажный пакет. Окна они не открывали — жара была в сто раз хуже вони. — Вы не позволили мне спасти вас, — продолжил Сандэй громче, и услышал, как Блэйд мокро кашлянул. — Я не могу умереть. — Это не повод же бросаться в самое пекло, ей-оны! — воскликнул он, медленно закипая от раздражения. — Кафка сказала, что вверяет вас под мою ответственность, и... — О как, — ухмыльнулся Блэйд и утерся. Кровь тихо и густо капала с его пальцев на вымокшую обивку сидения. — Скажу, чтобы поменьше пиздела, раз ты шуток не понимаешь. — Сандэй! — взревел господин Древ, безусловно вознамерившийся напомнить, кто кому что должен. — Я не желаю видеть от будущего главы такое вопиюще безобразное поведение! Твоя задача — не выходить за пределы особняка иначе, как в сопровождении и за стеклом автомобиля. Не желать ничего для себя. Не беседовать ни с кем о слишком личном — даже с Робин, ведь Робин слишком ведома, как говорил господин Древ. И ведомость ее основана на том, что она — о, эоны, какой смертный грех — смеет критически мыслить. Подвергает слова господина Древа сомнению и делится ими с братом, а это — недопустимо. — Мне кажется, я подвергался идеологической обработке, — сказал Сандэй тихо. Ему не казалось — он точно знал, что так и было. Просто хотелось таким образом сформулировать вопрос, чтобы Блэйд попросил развить мысль, но Блэйд был Блэйдом. А Сандэй еще не настолько много с ним знался, чтобы втемяшить эту простейшую истину в свою красивую и, кажется, безумно глупую голову. — С этим не ко мне. За пустыней был город — крошечный настолько, что Сандэй обошел его по кругу за двадцать минут и вернулся к маленькой церкви, около которой добродушный старик разрешил им разместиться. Кроме песка, вяленого мяса, слегка протухшей воды и поклонения какому-то эонами забытому мертвому эонишке здесь не было ничего, и даже связь не ловило. Сандэй никогда не предполагал, что во вселенных еще остались такие места. Блэйд нехотя сказал, что планета называется «Земля», и, кажется, чувствовал к этому слову что-то личное, но Сандэй слышал первый раз. И вообще они тут оказались случайным проездом. — Что? Блэйд вздохнул и поднялся с дощатого пола. Он замотался в какое-то ужасное тряпье из багажника, когда они заселялись, и Сандэй ласково рассказал старику, что спутника его, мол, подрали пустынные хищники, и им бы лекарств — а уже утром они уедут. Старик покивал, поохал и отдал бы Сандэю ключи от города, если бы тот поговорил с ним еще пять минут. Впрочем, это было единственным, что давалось Сандэю хорошо — лить мед с уст в чужие уши. Жаль, Блэйд не покупался. — Поешь, — бросил он и прошел мимо, сверкая белоснежным телом в полумраке. Спустя четырнадцать системных часов в дороге от его раны осталось только большое пятно ярко-розовой кожи посреди груди, а крыло Сандэя было грубо, но умело замотано. Хотя он совсем слегка чувствовал себя ручным волнистым попугайчиком, пока Блэйд мастерил для него шину из каких-то подвернувшихся под руку палок. — Спасибо, я не голоден, — соврал Сандэй, и Блэйд одарил его мрачным взглядом. И, конечно же, не настаивал. Сандэй бы ни в коем случае не согласился, потому что ему претило потребление мяса — господин Древ даже молоко и сливки дозволял им пить лишь до двенадцати лет, — но ему было бы лестно, если бы Блэйд сказал что-то еще. Хоть слово. — Что вы имели в виду? — переспросил Сандэй в конце концов. — Что значит с этим — не к вам? — Мне все равно на твои детские травмы, — ответил Блэйд до отвратительного честно, и Сандэй униженно поджал губы, крылья и пальцы на ногах под грубым шерстяным одеялом. — Сходи к Кафке. Она пощедрее на сочувствие. — Я не хочу ни к кому идти за сочувствием. — Все равно. Что бы ты мне не сказал — я тебя не пойму. Мне уже слишком много лет. Много лет, хах? Блэйд едва ли напоминал уроженца Сяньчжоу чем-то, кроме одежд и самобытной манеры держать ручку, но Сандэй все равно догадался и… недоверчиво взглянул на его лицо. Ему не рассказывали, как и когда Блэйд обрел свое бессмертие, но едва ли этим гладким щекам и поджарому телу можно было дать больше двадцати пяти лет. — Много? Сколько? Между густых бровей залегла тонкая морщинка. Блэйд молчал с десяток секунд, обдумывая ответ, и наконец мотнул головой. — Думаю, что-то около девятиста. — Думаете? — Я не помню. Не помнит он, как же. Как можно не помнить, сколько лет ты живешь на свете? Не страдает память долгоживущих так, чтобы они забывали дату своего рождения. — Достаточно, чтобы я не воспринял всерьез ничего, что ты скажешь, — закончил наконец Блэйд. Что-то грузное сползло с его лица, но оставило после себя липкий отпечаток. Его захотелось вытереть и платок засунуть в пакет, а пакет — в мусорку, чтобы не видеть последствий. — Подойди с этим к Кафке. Это был первый раз, когда Блэйд закончил мысль без постоянных мольб договорить. И, возможно, закончил мысль вообще — в целом. — Ты правда веришь во все, что говорит господин Древ? Тонкие пальцы Робин скользнули по клавесину, вынимая пару тонких, нежных трелей. Сандэй мягко улыбнулся, скрещивая их руки — прежде они частенько играли вместе. Сейчас ему хотелось верить, что традиция растворилась в привычном быте из-за гастролей, а не чего-то еще. — Тебя беспокоит что-то конкретное? — Нет, что ты, — Робин тепло усмехнулась, надавливая на клавиши. Звук, который исходил из-под ее умелых рук, был похож на мелодию, достойную стать гимном для рая. — Меня частенько не бывает дома, и мне лишь стало любопытно, близки ли вы с ним по прежнему, как наставник и ученик. Робин, милая Робин никогда не была с ним близка. В ней было слишком много того, что господин Древ снисходительно называл «детской мнительностью», и шансов не было. Ведь господин Древ не приемлел неповиновения. — Тогда отчего ты сформулировала свой вопрос именно так? — Сандэй быстро пересчитал ноты от «ре» до «си» и аккуратно прожал «до» в возникшей паузе. До виртуозной игры Робин ему по прежнему было далеко. — «Правда веришь»… Ты имеешь в виду его учения? — Да, — ответила Робин спокойно после секунды колебаний. Сандэю можно было отказать в чем угодно, но не во въедливости. — Разумеется, — подтвердил Сандэй, глотая сомнения. Они лезли наружу, как неусвоенная еда, трепали изнутри нежное горло и распирали, умоляя открыть дверь. — Если мы не будем доверять господину Древу — кому же тогда вообще можно доверять? — Кафка сказала, что мне было бы полезно побеседовать с вами, — сказал Сандэй, свесившись с перил балкона. Первый этаж — Блэйд курил меньше, чем в метре от него, и даже по его спине чувствовалось, что он уже утомился, не сказав ни слова. — Она не всегда говорит умные вещи. — Она сказала, что из нас всех вы наиболее далеки от любой идеологии, — Сандэй продолжил, будто и не было никакого ответа. Грешно, но насмотрелся именно у Кафки — ей будто не было дела до того, насколько негодующе и тяжело Блэйд пыхтит, недовольный всем, что она говорит. От слова до слова. — И что мне может быть полезно узнать, каково это. Он жалел, что в его памяти не осталось ничего из снов того юноши с экспресса. Только смазанное воспоминание — Блэйд и дождь, заливающий им обоим глаза. Может, если бы он обратил тогда больше внимания, сейчас Блэйд был бы ему понятнее. Возможно, там был ответ на вопрос о том, зачем Блэйд кинул себе под ноги недокуренную сигарету и затушил окурок каблуком. Тяжело вздохнул и равнодушно ответил: — Перенимать любое удобное мнение — значит, менять одну чужую идеологию на другую. Формируй свою. А как это — формировать свою? Сандэй был знаком с природой сомнений и старался, искренне старался критиковать то, что видел и слышал. Но ведь у него не вышло? Разве послушать мнение Блэйда о формировании своей идеологии — не значит перенять его и выдать за свое? Почему у Робин получалось всегда, и господин Древ был обозлен ее непокорностью, но не старался ее сломать? Хвала эонам, безусловно, но почему же Сандэю непокорность не была дозволена? Почему его душа, мысли и тело должны были принадлежать великому делу Семьи, если другие наследники резвились в траве и гоняли мяч, пока не переключились на девушек? Можно ли вообще научиться собственному мнению, если двадцать два года ты видел лишь сторонние примеры?

***

— Если госпожа Серебряный Волк не имеет ничего против, я бы заказал нам всем пиццу. — Двойную пепперони с сырным бортиком, — откликнулась Волк незамедлительно, не отлипая от телефона. — И большой молочный коктейль. — Шоколадный? — Да-а! — возопила Волк, вскинув руки, и тут же добавила: — Типа, да, само собой! Я такую потную катку выиграла! — Пицца? — полюбопытствовала Светлячок в проходе и поудобнее перехватила стопку вещей. — Можно мне «Маргариту»? Мы можем съесть ее с тобой пополам. — Фу, — Волк кинула строгий взгляд поверх телефона. — Пицца без мяса? Деньги на ветер. — Прости, дорогая, — Сандэй мягко усмехнулся, оперевшись бедром о подлокотник кресла. — Я уже нацелился на половину ветчины с грибами. — Я не сказал тебе «да», — отрезал Блэйд из глубины этого самого кресла. — Ничего страшного, — Светлячок пожала плечами и чуть не выронила пару футболок. Ей так не хотелось разбирать одежду с сушилки, что она всякий раз выбирала поднять в три раза больше вещей, чем могло удержаться в одной пирамиде. — Все равно возьми мне «Маргариту». Блэйд доест. Блэйд становился удивительно мягким и покладистым, когда рядом были девочки — не было ни ворчания, ни грозного сопения. И поэтому Сандэй, разумеется, закрепил успех: — Сходишь встретить курьера? — Хм. — Ты смотрел мультфильм про братца Хану? — спросил Сандэй ласково и запустил ладонь ему в волосы, вынуждая посмотреть на себя. Блэйд был темен лицом, как сто тысяч плакальщиц на похоронах самого любимого в мире ребенка, но вообще-то — да, он определенно походил на героя из даньмэя. Хоть и сказал полгода тому назад, что из всего обилия сяньчжоуанской литературы Сандэй выбрал самую отвратную. — Нет. — Ужасно жаль. Мне кажется, главного героя случайно списали с тебя. — Он умер в конце? — мрачно сострил Блэйд, и Сандэй слегка подтолкнул его в нос кончиком пальца. — Он не говорил ничего, кроме «хм», негодяй. Вообще-то то, что соловей нанижется своим маленьким пылающим сердцем на розовый шип — неибезжная часть сценария. Он был написан задолго до того, как сказка о трагедии во имя чужой любви попала в крохотные детские ручонки, и не было переменной, которой было бы под силу вырубить неугодное и заменить на угодное. Но, возможно, прямо сейчас соловей готов был немного повременить с самопожертвованием и прислушаться — вдруг возлюбленная Студента ценит пряжки для туфель выше, чем великую любовь?