Заветные слова

I don′t want to talk

About the things we've gone through

Though it′s hurting me

Now it's history

I've played all my cards

And that′s what you′ve done too

Nothing more to say

No more ace to play

The winner takes it all

The loser standing small

Carla Bruni – The Winner Takes It All

– Неправильно, – насмешливо говорит Вальдес и демонстративно зевает. Он сидит на столе – заваленном, между прочим, важными бумагами, – привычно сутулясь и кутаясь в свой мундир, болтает ногами и вот уже часа полтора с любопытством смотрит на то, чем занят Олаф. – Я уверен, что перенёс рисунок в точности, – отмахивается Кальдмеер зажатым в руке куском мела. Пентаграмма на полу действительно выглядит так же, как в книге: он, конечно, не художник, но в исследованиях старых рукописей вполне себе специалист. Многие даже говорят, что крупный. – А кто тебе сказал, что в книге правильно? – Олаф не видит лица Вальдеса, но по голосу понимает, что тот улыбается той самой раздражающей улыбкой, которая действует ему на нервы вот уже месяц. Мел со стуком падает на пол. Доктор исторических наук, профессор университета с большим педагогическим опытом, известный эксперт по археологическим раскопкам, ныне пребывающий в творческом отпуске и по такому случаю ставший скромным музейным специалистом по оценке древностей, Олаф Кальдмеер прожил довольно насыщенные сорок пять лет. Но он абсолютно уверен, что никогда в жизни ещё не хотел придушить кого-то так сильно, как Вальдеса прямо сейчас. Это желание, к сожалению, не осуществить по чисто техническим причинам, и, подобрав упавший кусок мела, Олаф хотя бы немного отводит душу, запуская его прямо в смеющееся лицо. Вальдес не пытается увернуться, не моргнув и глазом, встречает меловой снаряд серединой лба, и даже не вздрагивает, когда тот, пролетев насквозь, ударяется в стену и разбивается на более мелкие осколки – Кальдмеер не особо соизмерял силу броска, уже заранее зная, каким будет результат: призракам материальными предметами вреда не причинишь. – Да брось, даже хорошо, что эту книжонку писал какой-то дилетант, – ничуть не смущается его реакцией Вальдес. – Это заклинание всё равно рассчитано на призыв, а не на изгнание. Сработало бы как надо – и пришлось бы тебе знакомиться с какой-нибудь изначальной тварью, а оно нам зачем? Олаф педантично вычёркивает из лежащего на столе блокнота очередной не сработавший способ избавиться от болтливого призрака и задумчиво стучит кончиком карандаша по губам, разглядывая оставшиеся не зачёркнутыми пункты. Сложная пентаграмма, покрывающая пол подсобного помещения при музее, плод полуторачасовых трудов и предварительных почти суток изучения различных оккультных книг и рукописей, остаётся забытой – почему-то Олаф уверен, что Вальдес ему не врёт, как не врал насчёт предыдущих восьми попыток, включающих в себя различные обереги, посещение церкви, двух оказавшихся шарлатанами экзорцистов и ещё несколько найденных в старинных рукописях заклинаний. Рукописи он раздобыл в музейных и исторических архивах безо всяких препятствий, пользуясь старыми знакомствами, хотя теперь в научных кругах, кажется, поползли слухи, что профессор Кальдмеер возвращается в строй и готовится к написанию новой монографии, посвящённой, по всей видимости, истории развития и упадка оккультных наук в Золотых Землях. Возможно, ему следует обратиться к мистическим традициям других континентов, но, припомнив увиденные мельком описания ритуалов, включающих в себя кровавые жертвоприношения, он отметает эту мысль: ситуация пока что видится не настолько безнадёжной, чтобы прибегать к подобным мерам. *** Вальдес появляется в его жизни случайно: разбирая особо ценные новые поступления для Эйнрехтского исторического музея, Кальдмеер находит среди прочих предметов, происхождение которых предположительно датируется прошлым кругом – и уже одно это вселяет почти священный трепет во всех, кому доверяют к ним прикоснуться, – шпагу. От кожаных ножен практически ничего не осталось, но сама шпага выглядит лишь несколько потрёпанной – как будто ей до сих пор регулярно пользуются, а не так, словно она пролежала где-то четыреста лет. Олаф думает, что это, возможно, какая-то ошибка, и оружие оказалось здесь случайно, хотя его опытные глаза уже автоматически отмечают форму эфеса, говорящую о заявленном периоде времени, и он берёт шпагу в руки, чтобы разглядеть поближе: может быть, там есть гравировка или ещё что-нибудь, что даст ему больше информации. И в самом деле, на лезвии виднеется клеймо мастера. Это почему-то вызывает в груди странное волнение – трепещущее чувство предвкушения, которого Олаф, как ему казалось, уже давно лишился после стольких лет работы с различными редкостями. Но разглядеть рисунок он не успевает: стоит только легонько коснуться пальцами холодного металла, как в ослепительной вспышке света что-то буквально выдёргивает клинок из рук Кальдмеера, а когда, проморгавшись, он смотрит перед собой, то видит только незнакомого и крайне странно одетого мужчину: тот плотно запахивает на себе старинный мундир, прижимая края одной рукой, и наклоняет голову, неожиданно широко улыбаясь. Во второй руке он держит отнятую у Олафа шпагу. Незнакомец очень внимательно слушает возмущённую тираду Кальдмеера о недопустимости нахождения посторонних в этой части музея и о вреде световых эффектов для некоторых экспонатов, почему-то лишь шире улыбаясь с каждым словом, и крутит в руке клинок так, будто на самом деле знает, как с ним обращаться – не глядя на него и даже, кажется, не особо задумываясь, что именно он делает, словно привык занимать руки таким образом. Он и не думает перебивать Олафа, всем своим видом показывая, что испытывает от происходящего исключительное удовольствие, и Олаф замолкает сам – не столько из-за очевидного отсутствия пользы в чтении нотаций до такой степени восторженному слушателю, сколько потому, что видит запертую входную дверь. Которую по идее видеть не должен, потому что прямо между ним и дверью стоит достаточно высокий и широкоплечий мужчина. Высокий, широкоплечий и полупрозрачный. Будь у Кальдмеера нервы послабее, он бы, вероятно, закричал. Вместо этого он замолкает на середине фразы, быстро переваривая новую информацию, и произносит лишь слегка охрипшим голосом: – Ты призрак. Призрак, видимо, в восторге от его догадливости, хлопает в ладоши – каким-то очень странным способом, не отнимая от тела ту руку, которой обхватывает себя за живот, стягивая края мундира – на нем, как Олаф понимает, приглядевшись, оторваны пуговицы. Незнакомец несколько карикатурно раскланивается, представляясь: – Ротгер Вальдес, к твоим услугам, – он поднимает голову, и его чёрные глаза неожиданно сверкают таким яростным блеском, какого Олаф и у большинства живых людей не видел. – Откуда ты взялся? – не впечатляется его вежливостью Кальдмеер. – О, я постоянно откуда-то берусь, когда кто-то имеет неосторожность прикасаться к моим вещам, – призрак – Вальдес – скалит зубы в ухмылке. – Так это была твоя шпага? – Олаф внимательнее разглядывает полупрозрачный костюм незваного гостя: если оружие и впрямь относится к прошлому кругу, то и его владелец должен был жить тогда же. К сожалению, сведений о той эпохе почти не осталось, и это до сих пор одна из самых больших исторических загадок их времени: словно кто-то специально и очень скрупулёзно вычищал любые сведения, которые могли бы пролить свет на события четырёхсотлетней давности. Не осталось ни документов, ни имён, ни даже рассказов, будто современники просто забыли всё, что было раньше, и с нового круга начали новую жизнь. – Шпага? – Вальдес, кажется, только теперь обращает внимание на предмет, который всё это время держал в руке. Он поднимает клинок ближе к глазам и вертит, рассматривая со всех сторон со странным выражением лица, несколько раз бросая быстрый непонятный взгляд на Олафа, и наконец отвечает: – Нет, это не моя. Надо же, как хорошо сохранилась. Девочки перестарались. Про девочек Кальдмеер не понимает, хотя из предыдущего утверждения делает вывод, что шпага призраку всё же знакома. Но гораздо больше этого – и даже больше, чем появление перед ним самого настоящего призрака – его волнует тот факт, что ценный исторический экспонат, за который он прямо сейчас несёт ответственность, самым безответственным образом крутится в совершенно прозрачных руках совершенно прозрачного призрака, буквально на глазах приобретая такую же прозрачность. – Если так, вы... Ты не мог бы вернуть мне шпагу? – теперь, несколько отойдя от шока, Олаф вдруг соображает, что непроизвольно перешёл с незнакомцем на "ты", но исправлять это уже поздно, так что он решает оставить всё как есть, тем более что призрак, кажется, не против. – В этот раз – нет, не мог бы, – Вальдеса почему-то очень веселит эта совершенно разумная просьба. Он, ещё раз прокрутив в руке шпагу, берёт её за лезвие и протягивает Олафу эфес, который тот, чуть промедлив, обхватывает ладонью. Вернее, только пытается, потому что его пальцы совершенно свободно проходят насквозь несколько раз, прежде чем он признаёт тщетность попыток. Он поднимает глаза на призрака, и тот, пожав плечами, притягивает шпагу обратно к себе, а затем демонстративно отпускает, позволяя ей упасть. Чего она всё равно не делает, продолжая парить в воздухе у бедра Вальдеса, словно удерживаемая невидимыми ножнами. – Видишь? Ничего не выйдет, так что придётся тебе привыкать к моему нескромному обществу, – Вальдес пожимает плечами, но невинный вид, который он старательно напускает на себя, не обманывает Кальдмеера: тот быстро складывает в уме всё услышанное. – С какой это стати мне привыкать к твоему обществу? – с растущим нехорошим подозрением перебивает он. – Потому что ты призвал меня, и теперь мы неразрывно связаны, – широко ухмыляется Ротгер Вальдес, полностью подтверждая все зловещие предчувствия Олафа. Это, к сожалению, оказывается правдой: даже несмотря на то, что Вальдес демонстративно машет Кальдмееру рукой на прощание и не следует за ним к выходу из музея, стоит Олафу сесть за руль и нажать на педаль газа, как он слышит справа от себя тихий смешок. Только выпестованное годами ледяное самообладание позволяет ему не потерять контроль над управлением, но Олаф всё равно недовольно косится на развалившегося на пассажирском сидении призрака: – Так ты объявился здесь с целью заставить меня попасть в автомобильную аварию? Что если бы я отпустил руль от неожиданности? – Ты? – Вальдес смотрит на него с весёлым изумлением. – Никогда. Как будто он что-то об этом знает. Призрак следует за Олафом до самого дома, демонстративно не прилагая никаких усилий, чтобы выйти из машины и отправиться на ним, когда они приезжают, и всё равно в конце концов каким-то образом оказывается прямо в квартире, стоит только Кальдмееру закрыть за собой дверь. – И это всё из-за того, что я прикоснулся к шпаге, которая даже не была твоей? – Олафу действительно не хочется разгадывать никакие сверхъестественные головоломки, но его привыкший к историческим исследованиям мозг уже начинает анализировать всё увиденное и услышанное, собирая вместе полученную информацию. Разве Вальдес не упоминал о том, что подобное случается с теми, кто прикасается к его вещам? Такое уже случалось раньше? Каким образом призрак теперь привязан к Олафу? Могут ли его видеть другие люди? Как долго будет длиться эффект? Призраки существуют? Что он делает, пока не привязан к какому-то человеку? Вальдес смеётся, когда слышит его вопросы, а потом смеётся, когда отвечает на них, так что трудно решить, стоит ли доверять его ответам, но Олаф всё равно мысленно фиксирует каждую крупицу полученной информации. Да, обычно после прикосновения к его вещам. Раньше случалось чаще, когда вещи ещё были в большей сохранности, сейчас на них редко натыкаются. Его может видеть и слышать только Олаф – так что будь осторожней, когда говоришь со мной, а то примут за сумасшедшего, – он не знает, каким образом привязан, но далеко отойти не может. Очевидно, призраки существуют, вот же он, прямо здесь. Не будучи привязанным ни к кому, Вальдес просто бродит, где вздумается, – но это довольно скучно, потому что так ему не с кем поговорить. – Разве ты не можешь поговорить с другими призраками? – любопытствует Олаф. Не может же Вальдес быть единственным. – Нет, – это, кажется, единственный вопрос, который его удивляет, потому что ответ звучит задумчиво: – Я… Не такой, как они. Мне трудно с ними разговаривать. Они слишком… мёртвые. Последние слова он адресует как будто бы только самому себе, так что Кальдмеер решает не переспрашивать, вместо этого повторяя вопрос, который призрак проигнорировал: – Так как долго это будет длиться? – Ну… Четыре года, если ты ничего не сможешь сделать. – Четыре года?! – Олаф определённо не готов провести следующие четыре года своей жизни в компании невидимого, мёртвого и совершенно постороннего человека. – Четыре – магическое число, – пожимает плечами призрак, будто это всем известная прописная истина. Может быть, так оно и было в прошлом круге. – Если только ты, конечно, не найдёшь способ изгнать меня раньше. Голос Вальдеса, его ухмылка и даже поза – всё неприкрытый вызов. – Найду, не сомневайся. *** Это быстро становится раздражающим: Вальдес рядом, когда Олаф просыпается, и рядом, когда он засыпает. Он сидит на столе, пока Кальдмеер завтракает; высовывается из окна автомобиля, чтобы рассмотреть улицы, по которым Олаф едет на работу; заглядывает через плечо, когда Кальдмеер просматривает документы; съезжает по лестничным перилам, чтобы отправиться следом за ним домой – его действительно может видеть только Олаф, и необходимость постоянно помнить, что нельзя прилюдно отвлекаться на призрака, отвлекает ещё больше, чем сам призрак. Кроме того, Вальдес оказывается невероятно докучливым и болтливым призраком: мало того, что он следует за Олафом повсюду, он ещё и без умолку комментирует всё, что происходит вокруг, и каждого человека, с которым Кальдмееру случается заговорить. И даже если это странным образом скрашивает скучные будни в музее, Олаф предпочёл бы, чтобы ему не приходилось ежеминутно одёргивать себя, чтобы не отвечать на непрошенные комментарии вслух и не прослыть таким образом окончательно спятившим – хватит того, что коллеги и знакомые и так уже считают его чудаком из-за внезапно оставленной карьеры археолога. Вальдес обсуждает не только людей: он высмеивает музейные экспонаты, говоря, что представленный предмет не имеет никакого отношения к личности, которой его приписывают, или использовался в своё время по совсем другому назначению, будто Вальдес собственными глазами наблюдал каждый исторический момент за прошедший круг – и, возможно, так оно и было, но у Олафа нет никаких оснований верить этим комментариям: это совершенно не научный подход, ему нужны какие-то доказательства, реальные, проверяемые факты, и руки чешутся начать поднимать записи и архивы, чтобы эти факты найти, но он упрямо гонит от себя подобные мысли, сосредоточив свои поиски на ритуалистике и спиритизме. Однако спустя месяц и изрядное количество испробованных – и высмеянных Вальдесом – ритуалов и заговоров решение так пока и не нашлось, а вопросы, которые можно было бы задать столь уникальному источнику информации, лишь множатся в голове Кальдмеера, призывая его поддаться искушению и начать спрашивать. Каким-то образом Ротгер в своей бесконечной болтовне ухитряется выдавать крупицы историй из прошлого ровно в такой степени, чтобы стало интересно узнать больше, но никогда не продолжает их сам, будто нарочно, чтобы его невольному собеседнику захотелось спросить – но Олаф не спрашивает, не собирается спрашивать, он собирается избавиться от призрака и продолжить жить своей нормальной жизнью. Хуже болтливости Ротгера только его невероятная способность вытягивать из Олафа информацию – не какие-то общедоступные сведения, не его профессиональные знания, нет: собственные мнения по тому или иному поводу, личные истории, воспоминания, мысли, которыми Кальдмеер не делился ни с кем и никогда. Спустя месяц "знакомства" Вальдес знает, где Олаф вырос и где учился, кем мечтал стать в детстве и почему выбрал исторический, на каких раскопках ему понравилось больше всего, на какие темы писал диссертации, почему не любит публикации в научных журналах и предпочитает практические занятия теоретическим лекциям. Как-то само собой рассказывается о причинах, по которым прямо сейчас он отказывается от всех археологических экспедиций и проводит свои дни на пыльных задворках музеев. О несчастном случае во время раскопок, из-за которого пострадали его студенты, и в котором Олаф винит себя, продолжая задаваться вопросом: может быть, он должен был всё же ограничиться лекциями в совершенно безопасных университетских аудиториях, а не выбивать для этих, по сути, совсем ещё детей возможность потрогать будущую профессию руками. О том, что он взял отпуск, чтобы всё обдумать и вернуться, но, так и не придя к однозначному решению, вместо этого закопался в древние бумаги и отгородился не менее древними экспонатами от всех понимающих наравне со всеми осуждающими. Вальдес ни понимания, ни осуждения не демонстрирует: – Кто-то умер? – спрашивает он, впервые за всё время их странного знакомства нахмурившись. – Что? Нет, – отвечает Олаф, удивлённый такой постановкой вопроса. – Покалечился? – хмурое выражение будто стекает с лица Ротгера, сменяясь привычной уже ухмылкой. – Нет, пара переломов, швы, но ничего непоправимого, хвала Создателю, – ещё не хватало, чтобы под руководством Кальдмеера студенты становились инвалидами, достаточно того, что он не уследил за соблюдением техники безопасности. – Тогда в чём проблема? – Ротгер плотнее запахивает на себе мундир и склоняет голову набок, внимательно глядя на собеседника и всё ещё не проявляя ни одной из так надоевших Олафу реакций. "Чем вы только думали, они же совсем дети, как можно было ожидать от них ответственности". "Да уж, молодёжь в наши дни никуда не годится, не нужно было тратить на них столько усилий". "Ну, в следующий раз будете знать, что не стоит брать с собой неподготовленных некомпетентных недоучек, у которых один ветер в голове." Кальдмеер слышал всё это в разных вариациях почти от каждого из коллег и знакомых, но Вальдес ничего подобного не говорит. Быть может, именно поэтому Вальдесу так легко ответить правду: – Пытаюсь понять, была ли ошибкой вся затея, или только её исполнение. – Ну, твои детишки узнали, как делать не надо, огребли, в другой раз будете умнее, – пожимает плечами призрак. Не перекладывая ответственность целиком на кого-то одного, не предлагая махнуть рукой на не оправдавших высокие надежды учеников. Почему-то становится легче, хотя, возможно, и не должно. И так спустя всего месяц Ротгер Вальдес, кажется, знает Олафа Кальдмеера лучше, чем любой живой человек. Олаф Кальдмеер знает о Ротгере Вальдесе… Только имя. *** Олаф задумчиво смотрит на оказавшуюся бесполезной пентаграмму и переводит взгляд на Вальдеса, который сидит на столе и беззаботно болтает ногами. – Между прочим, пентаграммы стали использовать не так уж и давно, каких-то лет двести назад, – беспечно заявляет Ротгер, а затем с деланной участливостью добавляет: – Может, лучше попробуешь четыре свечи? Я и заговор могу припомнить. Правда, нецензурную версию. И это, наверное, последняя капля. Кальдмеер звучно захлопывает оказавшуюся бесполезной книгу и, сложив руки на груди, смотрит на Вальдеса: – Ты правда жил в прошлом круге? В те времена, о которых никто почти ничего не знает. История зияет огромными дырами, когда речь заходит о прошлом круге. А Вальдес видел его своими глазами. – Правда, – он всё ещё улыбается, но теперь улыбка получается несколько натянутой. Олаф кивает, огибает груду книг на полу и садится на стул: – Расскажи мне. До сих пор призрак охотно разглагольствовал на любые темы, когда Кальдмеер его ни о чём не спрашивал. Но, если подумать, всё, что он рассказывал, имело отношение пусть и к давним, но всё же произошедшим в этом круге событиям. Ничего о прошлом. Ничего о том времени, когда Ротгер Вальдес был жив. – Всё было очень плохо, потом стало ещё хуже, потом все умерли, конец истории, – Вальдес насмешничает, растягивая слова – как не принято рассказывать о событиях, нанесших рану и оставивших после себя боль утраты. Но почему-то это образцово-показательное безразличие говорит о боли громче и яснее, чем если бы о ней кричали. Олаф спокойно кивает, будто принял это равнодушие за чистую монету – что, вероятно, обманывает Вальдеса не больше, чем сам Вальдес только что сумел обмануть Олафа. – Нет, расскажи мне о том, что было раньше, – Кальдмеера гложет, конечно, профессиональное любопытство: имена, политика, уклад жизни – о прошлом круге неизвестно почти ничего, и трудно выбрать, с чего начать, поэтому Олаф оказывается удивлён не меньше Вальдеса, когда открывает рот и вместо любого вопроса из своего длинного списка вдруг спрашивает: – Кем ты был? Ротгер удивлённо моргает, но, устроившись поудобнее – для чего забирается на стол с ногами, отвечает: – Я служил на флоте. Он рассказывает о море и кораблях. О штилях и бурях. О морских сражениях, отгремевших так давно, что никто из ныне живущих о них никогда и не слышал. О пляшущих в заливе ветрах – и о ведьмах, пляшущих вместе с ними. О том, как в детстве мечтал угнать корабль и уплыть на нём к далёким землям – туда, где до него никто никогда не бывал. О том, как он всё ещё хотел сделать это, уже на собственном корабле, но не успел. Так Олаф Кальдмеер узнаёт Ротгера Вальдеса. *** Это быстро становится обыденным: Вальдес последний, кого Кальдмеер видит вечером, и первый, с кем он здоровается утром. Ротгер составляет Олафу компанию за завтраком, а Олаф показывает ему город, выбирая новые маршруты и слушая, как изменились улицы за последние двести лет (более ранних воспоминаний о них у Вальдеса нет, но Кальдмеер уже в курсе, что при жизни тот в Эйнрехте не бывал). Вальдес суёт свой любопытный нос во все документы, все экспонаты, все неопознанные пока находки, тыкая в них шпагой на манер указки и давая такие интересные – и полезные – комментарии, что не отвлекаться на него становится совершенно невозможно, да и незачем: кажется, никогда ещё история не была такой живой, как сейчас. Это не значит, что Олаф прекратил поиски подходящего ритуала для изгнания призраков – просто теперь ему куда легче мириться с постоянным присутствием рядом кого-то постороннего. Олаф рассматривает ритуалы со свечами, с пеплом, с разнообразными травами, с резными амулетами и уже начинает подозревать, что сработать и впрямь может только что-то вроде жертвоприношения или как минимум ритуал на собственной крови, когда Вальдес, с поднятыми вверх бровями оглядев стопку новых оккультных книг, внезапно решает сообщить: – Это не ритуал. – Что? – не сразу понимает Олаф. – Ритуал не нужен, – поясняет Ротгер, пожимая плечами и отворачиваясь. – Нужны слова. – Какие? – Заветные, – насмешливо фыркают ему в ответ. – Я не знаю, какие именно. Но это слова – заговор или заклинание, не ритуал. Так что оставь ритуалы в покое, это опасная штука, особенно вон из той книги. Полупрозрачный палец призрака тычет в нижний том из стопки – старинный фолиант в кожаном переплёте, не имеющий каких-либо опознавательных знаков. Олаф задаётся в который раз вопросом, откуда Вальдес знает о ритуалах так много и в таких подробностях – неужто на нём за прошедшие годы успели их все опробовать? Но спрашивает он, по странной новоприобретённой привычке, совсем о другом: – За все разы, что тебя привязывало к людям из-за твоей вещи, которую они потрогали, хоть кому-то удалось успешно разорвать связь? – Да. Троим, – Ротгер всё ещё не поворачивается: резко ссутулившись и обняв себя руками, он продолжает разглядывать разложенные на столе книги. Должно быть, снова пытается запахнуть мундир плотнее. – А что они… – Я не знаю, – резко перебивает его Вальдес. – Не слышал. Он впервые настолько явно отказывается разговаривать – обычно Ротгер ухитряется так плавно перевести нежелательную тему беседы в другое русло, что Олаф зачастую лишь на следующий день вспоминает, о чём они говорили изначально. Он не уверен, стоит ли ему сменить тему или отказаться от разговора вовсе, но останавливается всё же на первом: – Если разорвать связь… Что с тобой произойдёт? – Я исчезну. Ты меня больше не увидишь, – плечи распрямляются, чтобы Ротгер мог картинно развести руками, не беспокоясь в этот раз о тут же взметнувшихся полах незастёгнутого мундира – всё равно он стоит спиной. – Это произойдёт со мной, – не сдаётся Кальдмеер. – А ты куда денешься? – А… – Вальдес поворачивает голову, и его улыбка в этот раз выглядит удивлённой. – Я как будто бы засыпаю. А потом просыпаюсь в Хексберг. – Хексберг? Это в Талиге? – кажется, сейчас там одни развалины, на исследование и реконструкцию которых всё никак не выделят средства. – Почему именно там? – Да, возле моря. Там всё началось – наверное, поэтому. Больше он в тот день не откровенничает, резко переведя тему на обсуждение какого-то особо нелепого ритуала, направленного на призыв домашних духов, которые, по словам Вальдеса, на самом деле просто мелкая вредная нечисть, гораздая на проказы. Рассказывает он интересно, так что Олаф не возражает: ему и без того есть что переварить. *** Осень приближается к концу, и под завывающий за окном ветер Олафу всё чаще снится море со всеми его штилями и штормами – или, быть может, это вина Вальдеса с его чересчур красочными описаниями и откровенной, ничем не прикрытой любовью к водной стихии. Во сне Олаф командует кораблями, а утром ловит себя на том, что проводит ладонью по собственной щеке, удивляясь гладкости кожи – на какое-то мгновение ему кажется, что так быть не должно. Через коллег, которым приходится клятвенно пообещать после зимнего Излома дать точный ответ, вернётся ли он к преподаванию, а ближе к лету – и к раскопкам, Кальдмеер заказывает редкое издание старинного фолианта с марикьярскими сказками и поверьями, предполагая, что упомянутые Ротгером заветные слова, скорее всего, должны быть произнесены на его родном языке. – А я наполовину бергер, – ухмыляется этой новости Вальдес, от которого Олаф не считает нужным – или возможным – скрывать продолжение своих поисков. Вальдес становится привычной частью повседневной жизни, теперь уже не в шутку, а на самом деле помогая рассортировать и каталогизировать музейное хранилище – Олаф не может вспомнить, в какой момент начал доверять полученным от него сведениям, но теперь он слова призрака сомнению не подвергает: тот действительно многое повидал, будучи невидимым и неслышимым наблюдателем на протяжении сотен лет. И даже если бы его рассказы не были нисколько полезными – слушать их всё равно интересно и весело. – Почему так тяжело раздобыть какие-то конкретные сведения о прошлом круге? – задумчиво говорит Олаф, просматривая очередной каталог чьей-то домашней библиотеки, пестрящий прочерками и вопросительными знаками. – Ни имён, ни дат, ни событий, как будто все просто забыли всё. И всех. – Это потому что все просто забыли, – неожиданно отвечает Ротгер. Кальдмеер медленно поворачивается, боясь спугнуть внезапное откровение: такие с Вальдесом случаются нечасто. Он не спрашивает, просто смотрит в надежде на продолжение, и Вальдес не разочаровывает, хотя и говорит больше будто сам с собой: – Все ключевые фигуры умерли, но этого было мало, их просто стирали одного за другим: из домов, где они жили, из предметов, к которым прикасались, из бумаг, где они упоминались, из памяти тех, кто их знал – отовсюду. Я хоронил своих друзей, а на следующий день люди, которые вчера плакали на похоронах, не могли вспомнить, о ком именно они плакали. – Кто это сделал? И зачем? – у Олафа ещё много вопросов, самый интересный из которых – почему Вальдес всё помнил, если остальные забывали. Тот, видимо, это понимает, потому что с усмешкой отвечает сразу на все вопросы, включая не заданный: – Высшие силы, хранящие Кэртиану, – эта часть звучит донельзя язвительно, – сохранили её, убрав лишние элементы. Больше я ничего не знаю, если честно. Но те, кто оставался жить, теряли память о тех, кто был приговорён исчезнуть. Почему-то эта участь кажется худшей, чем просто смерть. – Что ты сделал? – конечно же, он что-то сделал, Олаф в этом не сомневается. Не просто так Ротгер знает наперечёт все самые старые книги с самыми старыми ритуалами и проклятиями. Не просто так он с первого взгляда узнаёт древние символы и видит ошибки в магических узорах. – А ты как думаешь? – улыбка Вальдеса становится неприятной и напоминающей звериный оскал, когда он поворачивается к Кальдмееру всем корпусом и впервые с момента их знакомства отпускает обычно придерживаемые полы мундира. – Я провёл ритуал. Олаф не издаёт никаких звуков, наверное, лишь потому, что от увиденного у него перехватывает дыхание. Под мундиром у Ротгера нет рубашки. Можно было бы сказать, что там у него голая кожа – но и кожи тоже практически не видно: она вся, от груди до живота, изрезана разномастными знаками и символами, собирающимися в общий кровавый узор, уходящий куда-то за спину. – Чего ты пытался этим добиться? – наконец выговаривает Олаф охрипшим голосом. – Мои друзья к тому моменту были уже мертвы, но я их ещё помнил. Решил не дожидаться своей очереди, – Ротгер рассеянно проводит ногтем по одному из порезов у себя на груди. Прикосновение уже больше не может причинить ему никакого вреда, но Кальдмееру всё равно хочется поморщиться от зрелища. Он этого не делает. – Ритуал был… чем-то вроде второго шанса. Не оживить и вернуть обратно, а позволить родиться заново и… попробовать ещё раз, что ли. С более удачным концом. Перерождение. Наверное, на фоне существования призраков и реальности магии со всеми её заговорами и ритуалами это не должно казаться чем-то настолько удивительным, но Кальдмеер всё равно поражённо выдыхает. – Это так ты стал призраком? – Наверное, – пожимает плечами Вальдес. – Я, если честно, плохо помню сам ритуал и совсем не помню его окончание. Мне здорово помогли тогда, иначе ничего бы не вышло, я думаю. – Это сработало? – почему-то сердце стучит так сильно, что отдаёт в горло, и голос слушается плохо, но Олафу нужно знать ответ на этот вопрос. Он не понимает, зачем, но ему нужно. – Да, – Вальдес улыбается – в этот раз по-настоящему улыбается, светло и радостно. – Ты их видел? Своих друзей? – какова вероятность, что, переродившись в другом круге, кто-то из них случайно наткнётся на вещь, принадлежавшую когда-то Ротгеру, и прикоснётся к ней? – они тебя узнали? Вальдес смеётся над горячностью вопросов, но отвечает: – Видел некоторых. Нет, не узнали, они ничего не помнят о прошлой жизни. Но это и к лучшему. Олаф уже узнаёт её, эту напускную легкомысленность, и нехорошее подозрение заставляет его продолжать задавать вопросы: – Среди тех троих, кому удалось тебя изгнать… – слова вязнут на языке и отказываются формулироваться в нормальное предложение. Может быть, вообще не стоит спрашивать об этом. – Да, они были моими друзьями, – отвечает Вальдес резким тоном, всё равно поняв так и не заданный вопрос. – Все трое. Это… Довольно жестоко. – А ты не пытался… найти их? После. – Нет. Незачем было, – отрезает призрак, давая понять, что разговор окончен. Олаф прекращает расспросы, Вальдес запахивает мундир обратно, и до самого вечера они говорят только о какой-то повседневной ерунде. Ночью Олафу снова снится море, а утром он, ещё толком не проснувшись, неожиданно даже для самого себя спрашивает то, о чём собирался молчать: – Я тоже был одним из них? – Из кого? – на лице Ротгера не видно и следа вчерашней резкости и серьёзности, его поза идеально расслаблена, а улыбка – идеально беспечна. – Одним из твоих умерших друзей, – Олаф пытливо и внимательно смотрит, пытаясь отыскать в лице Вальдеса правильный ответ, но Ротгер запрокидывает голову, чтобы расхохотаться в голос, прежде чем ответить: – Одним из моих друзей? Нет, не был. *** До зимнего Излома остаётся всего несколько дней, когда Кальдмеер наконец получает по почте книгу с марикьярскими байками. Он аккуратно вскрывает пакет и разглядывает обложку, не решаясь открыть. Ещё общаясь с различными библиотеками и владельцами частных коллекций в поисках этой редкости, Олаф сомневался, что она так уж сильно ему нужна. К настоящему моменту сомнение переросло в уверенность, и теперь, если книга вправду содержит те самые заветные слова… Стоит ли её читать? – Попытка номер двадцать один? – весело спрашивает Вальдес. Он развлекается, фехтуя с воображаемым противником, и, кажется, вообще не смотрит на то, чем занят Олаф – но, как обычно, это только кажется. – А ты попробуй загадать желание в Изломную ночь, вдруг сработает, и я исчезну. Желания в зимний Излом обязаны сбываться! – Если бы я и впрямь верил, что желания на зимний Излом сбываются, то не стал бы тратить это на твоё исчезновение, – хмыкает в ответ Олаф. – О? – Ротгер даже останавливает свой "бой", с любопытством поворачиваясь к собеседнику. – Есть желание поважнее? Олаф думает о том, что у него, кажется, за всю жизнь не было друзей, которым он без утайки мог бы рассказать что угодно, не боясь осуждения, и даже не раздумывая о том, стоит ли вообще рассказывать. По какой-то причине он не встречал прежде людей, с которыми мог бы по-настоящему сблизиться – так, чтобы их присутствие было необходимым, чтобы не хотелось их отпускать. Он думает о том, как же скучно – и, возможно, одиноко – ему станет, когда обещанные Вальдесом четыре года закончатся. – Да, – Кальдмеер откладывает так и не открытую книгу в сторону и смотрит прямо на Вальдеса. – Хочу, чтобы ты остался. Он успевает увидеть, как широко распахиваются в искреннем удивлении глаза Ротгера, как с губ призрака исчезает вечная улыбка, а рука сама собой разжимается, роняя шпагу. Которая, вместо того, чтобы привычно зависнуть рядом, с оглушительным звоном падает на пол. Когда Олаф поднимает глаза, в комнате с ним больше никого нет. *** Зимний Излом проходит тихо. Олаф принимает поздравления, но отказывается от всех приглашений. Заказывает еду в любимой кафешке, не вешает никаких украшений, только ставит на стол четыре зажжённые свечи – бессмысленная дань непонятно чему. Он рассеянно пролистывает марикьярскую книгу – та оказывается на удивление интересной, но совершенно бесполезной с практической точки зрения. Может быть, с комментариями Вальдеса было бы иначе – эта мысль заставляет Кальдмеера захлопнуть книгу и потерять к ней всякий интерес. Несправедливо. Эта мысль преследует его последние несколько дней. Кто бы ни обрёк Вальдеса на подобное призрачное существование, кто бы ни придумал заветные слова для изгнания этого конкретного призрака – этот кто-то определённо обладал жестоким и извращённым чувством юмора. По крайней мере, – и это слабое, но всё же утешение, – Ротгер точно слышал слова Олафа. Интересно, понял ли он, что это и были те самые заветные слова? Понял ли он, что и три предыдущих раза его никто не хотел изгонять? Или он и в этот раз забудет, что произошло, когда очнётся в Хексберг? Интересно, а если… Если найти ещё одну вещь Вальдеса, появится ли он снова? Олаф знает, что эти мысли – бесполезный замкнутый круг, в который он сам себя загоняет, и ему приходится собрать всю свою пошатнувшуюся силу воли в кулак, чтобы остановиться. Он задувает свечи, в последний момент – не удержавшись – прошептав своё изломное желание. Во сне он видит море. Оно смеётся на разные голоса и зовёт его – громко, как никогда. *** – Я возвращаюсь к преподаванию, – спустя почти месяц после Излома говорит Кальдмеер по телефону, и слышит в трубку вздох облегчения. – Рад, что ты одумался, – отвечает ректор. – Студенты по тебе скучают, и кафедре нужен такой квалифицированный преподаватель. – После отпуска, – добавляет Олаф, когда поток комплиментов иссякает. – …Да, хорошо, конечно, – чуть сбивается ректор. Его можно понять, в конце концов, в отпуске Кальдмеер числился последние полгода. – Хочу съездить к морю, – поясняет Олаф. Он не собирается портить отношения с ректором, просто… Ему действительно нужно к морю. – Отдохни и приступай к работе, – уже твёрже отвечают ему. – И я собираюсь организовать для студентов следующую экспедицию летом, – лучше сразу вывалить все новости, чтобы к его возвращению они успели перевариться. – Но… Я думал… – ректор не был из тех, кто винил профессора Кальдмеера в прошлогоднем несчастном случае, но он и не был в восторге от его инициативы насчёт летней практики для студентов истфака. – После прошлого раза… – Посмотрим, извлекли ли они уроки из произошедшего, – твёрдо заявляет Олаф. Он кладёт трубку и возвращается к своему занятию, пытаясь одновременно собрать вещи и убраться в квартире перед отъездом: перепроверяет электроприборы, которые намеревается оставить выключенными, разбирает одежду в стирке, опустошает холодильник, выбрасывая скоропортящиеся продукты. Поэтому, когда телефон вдруг звонит снова, Кальдмеер, думая, что это ректор хочет что-то уточнить, отвечает не глядя, сразу прижимая трубку к уху плечом, пока вертит в руках упаковку яиц и прикидывает, не пожарить ли их себе на ужин, чтобы зря не выбрасывать. – Олаф! – в ушах начинает звенеть то ли от слишком бодрого голоса Вальдеса, то ли… Ещё от чего-то. Ему, наверное, надо что-то ответить, но он вместо этого только что-то невнятно хрипит, что, впрочем, не мешает Ротгеру продолжать: – Ты не представляешь, как много времени, оказывается, занимает бумажная волокита, чтобы сделать новые документы на якобы придуманное новое имя, потому что ты потерял память и ну вот совершенно не помнишь, кто ты, откуда и каким образом тебя вынесло приливом на берег Хексберг, а ни в одной системе твои отпечатки пальцев ни разу не засветились… Что это у тебя там хрустит? – Несостоявшийся ужин, – наконец обретает дар речи Олаф, глядя на стекающие по рукам ошмётки раздавленных яиц. Он отбрасывает прямо на пол больше не интересующую его коробку и, перехватив более чистой ладонью телефон, требовательно спрашивает: – Где ты? – На Марикьяре, на вид-то я местный, так что полиция посчитала, что искать мою несуществующую родню следует именно здесь. – А раньше ты позвонить не мог?! – хотелось бы разозлиться сильнее, но не выходит, губы сами собой растягиваются в улыбке. – Не мог, я вынырнул из моря практически зимой, а когда очухался после воспаления лёгких, то всем сказал, что у меня амнезия, кому я мог позвонить-то, – примирительно произносит Вальдес, со смешком выдыхая в трубку. Это почему-то успокаивает Кальдмеера окончательно: дышит. Раньше он никогда не дышал: мог тараторить без остановки, ни разу не прервавшись, бегать, прыгать, кричать и смеяться одновременно – но не дышать. – У меня билеты на Марикьяру, – сразу говорит Олаф главное, – я вылетаю сегодня вечером. – Ты ведь первый раз? Тебе там, часом, гид не нужен? Подходящего образования у него нет, но зато он бывал в тех краях аж в прошлом круге и ещё пару раз в течение этого, так что есть шанс получить множество исторический сведений прямо из рук очевидца, – говорит Ротгер хорошо поставленным голосом отъявленного торгаша. – Тебе бы рекламным агентом работать, – смеётся Олаф. – Я тебя убедил? – Я бы хотел сперва посмотреть на навыки твоего гида. –Ну, может, я смогу договориться на скидку в пробный период, – он снова смеётся, и в трубке слышно дыхание. Это успокаивает. – Вальдес? – Да? – Думаю, ты был прав насчёт изломных желаний. Пауза. – Увидимся на Марикьяре. Не опаздывай. *** – Других вытащил, а сам! – А на самого себя сил не хватило! – Может быть, у нас хватит! – Четыре раза! – Четырёх раз будет достаточно! – Он не вспомнит… – А если вспомнит – снова забудет. – Если четыре спасённых искренне пожелают… – От всего сердца захотят, чтобы остался… – Если попросят не уходить… – То сможет вернуться. – Не как другие. – Не без памяти. – Вернётся, каким был. – Если только найдутся те, кто пожелает, даже не помня. – Наших сил хватит. – Всё равно нам там не место. – Всё равно нас никто не вспомнит. – Он вспомнит. – Он всегда помнит. – Для него ничего не жалко. – Танцуйте, сёстры! В последний раз.