Лабиринт

Эта бутылка то ли третья, то ли четвёртая по счёту — Жираф пиво за алкоголь и не считает даже. Привык, наверное. Говорят, что человек — тварь, которая ко всему способна привыкнуть. Проблема только в том, что Жираф себя за человека уже даже не считает. Жираф — существо бесполезное и непонятное самому себе, Жираф — нагромождение хаотичных штрихов из творчества, сарказма и блядской-да-когда-же-ты-пропадёшь влюблённости. Жираф просто заперт в лабиринте из алкоголя, сигарет, порезов и обрывков собственных мыслей-чувств. Жираф — как там люди говорят? — Жираф просто скучает, вот. Хотя скучает — слово неправильное. Скучать — это когда ты думаешь, что было бы здорово, если бы человек был здесь. Скучает Жираф по самому себе — прошлому, юному, с доверчивым взглядом и открытой нараспашку душой — приходи и сердце забирай. Нео и забрал, ага. И хотелось бы соврать, сказать, что украл — что вырвал, что разделал острым ножом грудную клетку и вытащил оттуда бьющееся сердце, что по кусочкам каждый день примагничивал к себе, только Жираф-то знает, что это всё неправда. Жираф своими собственными руками между рёбрами пролез и сердце отдал, вот так, стоя на коленях с улыбкой на лице и не обращая внимания на кровь, стекающую по рукам. Кровь до сих пор течёт по рукам. Кровь на вкус солёная и отчаянная, и Жираф слизывает её с запястий, изуродованных сеточкой старых и новых шрамов. Кровь напоминает о поцелуях. Нео говорил: «я не гей», а после его целовал. Нео говорил: «я не гей», но ладонями скользил под рубашку, но ногтями по спине проводил кровоточащие полосы, но оставлял отметины по всему телу. Нео, должно быть, врал — по крайней мере, Жираф до безумия сильно хотел бы в это верить. По крайней мере, Жираф хотел иметь возможность спросить об этом. По Нео Жираф не скучает — он тоскует, он без него себя собой не чувствует. Это зависимость — зависимость не в алкоголе или сигаретах, зависимость в необходимости чужого постоянного присутствия. Жираф бы на коленях перед Богом вымаливал прощение, но Жираф попросту н е м о ж е т. Таким грешникам, как он, путь в церковь заказан. Водка горчить давно перестала — рецепторы просто адаптировались, наверное, но сознание алкоголь всё равно размазывает, и в который раз Жираф пускается в бесконечный лабиринт без входа-выхода. Вход был один — спрятанный в паутине, незаметный, только туда оказалось так просто свалиться кубарем, свалиться — и даже не иметь желания выпутываться. Жираф всё равно продолжает бродить по одному и тому же маршруту без надежды выбраться, без надежды на хоть что-то хорошее. В этом лабиринте всегда сумрак — потому что день все пороки слишком обнажает, потому что днём Жираф притворяется, что всё в порядке, потому что днём Жираф играет роль примерного мальчика. Потому что лгать остальным — просто, а себе — хуй солжёшь. Потому что Жираф знает, что он всё ещё любит. Потому что Жираф знает, что ни к чему хорошему его это всё не приведёт. Потому что Жираф знает, что он заперт сам в себе, и знает, что выбираться не хочет. Потому что поцелуи Нео — алкоголь с кровью, потому что его касания — сигаретный дым, потому что его голос за собой зовёт и ведёт. В этот самый лабиринт и уводит. И Нео его, должно быть, ненавидит, только Жираф успешно справляется с этим и сам. Жираф его игнорирует при всех — делает вид, что в его системе координат точки с именем Нео не существует. Жираф делает вид, что ему не хочется броситься перед ним на землю и о прощении молить. Жираф делает вид, что ему всё равно. Проблема только в том, что он делает вид, а вот Нео и правда всё равно. И Жирафу — тонуть и задыхаться, и в голове каждую ночь вспыхивают яркими картинками всполохи невозвратных воспоминаний. Каждую грёбаную ночь, мешая спать, они заставляют погружаться в вереницу цветастых фотографий, наполняющих все сознание, выжигая одну-единственную мысль: «почему?» А ответ всё не находится. Наверное, дело в Жирафе. Наверное, он просто недостаточен — недостаточно хорош, недостаточно красив, недостаточно интересен. Недостаточно нужен, чтобы о нём помнить и его ценить. Они прожили всего одну ночь — и «их» не стало. Одну ночь, которую Жираф запомнил до дрянной миллисекунды, и свои грёбаные слова — тоже. Ну вот как можно было умудриться взять и выпалить никак не подходящее к ситуации «я тебя люблю»?! Дурацкая, бессмысленная, избитая фраза, не несущая в себе никакого смысла. Разве в этих трёх маленьких, идиотских словах можно уместить все чувства? Жираф думает, что нет, и затягивается очередной сигаретой. Он Нео, пожалуй, даже не любит. Это не любовь. Это просто не любовь. Любовь — это иллюзия, любви не существует. Существует зависимость — зависимость от человека, и она куда сильнее, чем от алкоголя или сигар. И романтики в во всём это нет ни на волос, и счастья — никакого. Это просто американские горки между эйфорией и депрессией, это просто коктейль из слоёв радости и отчаяния при каждой встрече, это просто потная дорожка между лопаток, а потом — под снег. И проблема лишь в том, что они закольцованы, и бесконечно по ним ехать, визжа от страха и захлёбываясь от восторга. Жираф опять себя доводит до самого края и снова останавливается только чудом, и из раза в раз это грёбаная русская рулетка: напьётся до беспамятства или нет, лезвие в вену попадёт — или нет, напишет он Нео — или нет. И каким-то образом каждый раз барабан поворачивается пустотой, осечкой, а он даже не знает, жалеть об этом — или нет. Камю говорил: по-настоящему серьёзная философская проблема — проблема самоубийства, и решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы её прожить, — значит ответить на фундаментальный вопрос философии. И Жираф вовсе не философ, он не поэт, не певец и не писатель, и о таком задумываться для него слишком самоуверенно и глупо, пожалуй. Только стоит ли жизнь того, чтобы ради неё умереть? Разве есть смысл в этих страданиях, в этом бесконечном цикле, где спокойствие и тишина в голове кажутся саркастической насмешкой? Жираф не знает; да и знать он вообще ничего не хочет. Только и умирать он тоже не желает, потому что это кажется слабостью, неправильным ответом. А потому — снова падать-вставать, разрушать себя и мечтать о воскрешении — втайне от самого себя, по утрам, когда кажется, что он сможет всё преодолеть, когда кажется, что даже горы покорятся, стоит только захотеть. И под всем этим кроется только боль, раскрывшая однажды по-садистски медленно свои острые, жестокие крылья — на вкус как металл, по ощущениям — как лезвие, режущее внутренности бессердечно, мстительно, злобно. До внутренностей Жираф лезвием не дотягивается — зато по бёдрам стелется вязь из одного-единственного имени, и в груди от обилия надрезов и настоящей, физической и правильной горечи — легче, и ком из горла даже пропадает. Только боль делает из него человека. Только с болью Жираф чувствует себя живым.