Из руин возрождаются крепости

      Не было смысла в дикой скорости, которая раньше так приятно будоражила в нем кровь и согревала. Наверное, потому что больше ему некуда и не к кому было спешить. Будущее теперь представлялось еще более невыразительным и темным, словно только-только родившаяся звёздная туманность.       На светофоре загорелся красный, и он образцово затормозил. Устало откинулся на сидение, позволяя непривычно замерзшим ладоням соскользнуть вниз по гладкой поверхности руля.       В конце концов, он всегда опаздывал.

***

      Когда ты обладаешь бесконечным запасом времени, не чувствуя его конца и лишь в редкие моменты его предчувствуя, то осознаешь, насколько это желаемое многими людьми сокровище тебя расслабляет. Столько лет… Сокрушительное поражение: владеть столькими тысячелетиями, чтобы вдруг в один из дней понять, сколько из них было потрачено совершенно не на то.       « – Многие мысли, как и чувства, имеют свой срок годности», – как-то сказал ему Азирафаэль. «Очень часто существует лишь один конкретный момент для их... материализации, озвучивания, потому как потом… – херувим замялся, отчего-то погрустнев.       – Что потом, ангел?       – Потом они теряют свою силу».       Он тогда только посмеялся над такой пессимистичной философией – Азирафаэлю часто нравилось нагнетать и преувеличивать какие-то явления – однако сейчас он был склонен с ним согласиться.       «Ты пришел к этому сам или вычитал в своих книжках?» – хотелось бы спросить ему. Не сейчас, когда-нибудь после. Если оно, это "после", конечно, будет.       А нужно ли им это "после"?..       Резкий ветер грубо цеплял его волосы, стремился сорвать очки, чтобы весь мир, возможно, даже Она, увидели то, что никому показывать совершенно не хотелось. Спрятав руки в карманах узких брюк, Кроули стоял у края обрыва и просто… слушал. После случившегося он с усталым удивлением осознал, какое это на самом деле сложное занятие, требующее предельного сосредоточения и почти немыслимого усилия.       Им просто нужно было замереть и слушать друг друга. Возможно, тогда бы получилось и услышать.       Внизу жалостливо волновалось море, и от взгляда на него ему стало почти физически больно. Порывы разъяренного ветра поднимали высокие волны, что как-то отчаянно разбивались о берег, друг о друга. Это было сражение двух стихий. И было в этом что-то от другой битвы, которую обе стороны с треском проиграли не так давно, в книжном магазине в Сохо.       В последнее время он все чаще приходил сюда. В большом доме одному делать было нечего. Вернее, для него существовало не так много занятий. Некоторые из них, конечно, приносили какую-то радость, но что-то выжженное в нем посыпало пеплом любые зарождающиеся у него приятные ощущения, и потому сладкий вкус отдавал чем-то пыльным. В самом деле, как же глупо.       В тот день он ехал без остановок несколько суток, четко понимая: остановиться – значит или разрыдаться, или яростным воплем смести все в округе, а быть может все сразу – он всегда был жаден. Он разрешил себе прекратить свой спасительный путь только здесь, у разлитых зеленой травой просторов, упрямо срывающихся вниз. Тогда, увидев это синее море, он чуть не выжег всю землю, желая, чтобы это пламя задело и его – что угодно, лишь бы эти метущиеся мысли хоть на секунду прекратили сжирать его.       Я ненавижу тебя.       Я должен был просто увезти тебя с собой, и твое возмущение было бы такой мелочью перед слишком ярким ощущением твоего отсутствия.       Столько раз ты выбирал не меня, я должен был догадаться, что в этот раз ты не отступишься от старых привычек.       Они убьют тебя, ты зачахнешь там, и я не смогу прийти за тобой, как и всегда.       Даже если ты позовешь – я больше не приду.       Даже если ты не жалеешь – я  все равно жду.       Это было чем-то новым – чувствовать, как после такой громады разных эмоций – ярости, боли, обиды, ненависти, возмущения, тоски, любви, волнения, надежды, – ты на какое-то время перестаешь ощущать что-либо вообще, кроме вдруг застывшего безмолвия. Спаленный лес. Одни коряги, в которых лишь угадывается былое пышное цветение.       Пускай прийти к этому удалось не сразу, но постепенно он просто начал заниматься какими-то бытовыми глупостями. Легче, как он надеялся, не стало, но гул в голове слегка сбавлял громкость, и это приносило колоссальное облегчение.       Он старался не думать о том, что было бы если. Не получалось. Потому что эти "если" очень влекли его за собой. Реальности нечего было предложить ему, кроме останков утраченного счастья, поэтому он с чистой совестью, насколько она может быть у представителя Ада, предавался этим мыслям.       К слову, было в этом что-то от тех самых вредных привычек, которые очень медленно выедают твою плоть и даже суть, маскируя жестокость под вялое умиротворение.

***

      Порой он размышлял – как бы это было, если бы Азирафаэль в один из дней оказался здесь. Наверняка ангел топтался бы у его выкрашенной в глубокий синий двери, не решаясь ни постучать, ни позвать, мялся бы на пороге, слишком жестко сжимая собственные округлые пальцы, тревожно хмурился бы и сжимал губы в бледнеющий росчерк на его красивом, действительно красивом лице.       Что бы он сам сделал? Накричал бы и прогнал? Быть может он бы не открыл ему дверь в принципе? Или же показательно лениво выглянул, язвительно указал на новый статус ангела, ерничая и выливая весь накопленный за прошедшие месяцы яд, по правде желая услышать звук чужого голоса еще раз? Азирафаэль всегда говорил с ним как-то мягко, понижая голос, окутывая присущей ему нежностью, как вода, что точит камень – незаметно, но действенно. Так банально, но когда херувим радовался, его смех почти журчал, ласково так, переливчато, очень трепетно.       Ангел звал его по имени, звал излюбленным "дорогой мой", и Кроули как-то незаметно для себя всегда мысленно отзывался – твой, ты только признай это сам и прими. Забавно, что вся его демоническая сущность, кроме головы вообще-то уже давно все про него поняла, и все было прекрасно. А потом голова вдруг решила это не-открытие обдумать, обсудить, и все пошло наперекосяк.       «С каких пор мне понадобились эти ярлыки? Это обозначение какого-то статуса?» – корил он себя, вспоминая, как поддался уговорам двух смертных, и внезапно решил поговорить о том, что происходит между ними уже несколько тысячелетий.       Он вспоминал Габриэля и Вельзевул и убеждался – те ничего не обсуждали, просто приняли и свалили от всего, что отчасти по их вине и возникло. И это отсылало его к ангелу, ангелу, который никогда не выбирал такой путь. Даже рискуя самим своим существованием, он…       Он никогда не убегал.       « – Одно из отличий взрослых от детей в том, что дети не хотят и убегают от того, что им не нравится или чего они боятся. А взрослым, как я успел заметить, к их сожалению, приходится что-то делать с тем, чего они не желают, потому как бегство никогда не помогает – проблемы тоже умеют бегать и непременно их догоняют», – как-то поделился с ним ангел, когда они наблюдали за людьми в парке.       «Мы и правда отуземились слишком сильно, раз научились разделять человеческие чувства и видеть в них что-то про себя», – подумал демон, прокручивая это воспоминание.       Лежа под одинокими и далекими – оставленными – звездами, Кроули робко предположил, что, быть может, Азирафаэль все-таки отказался не от него, но от того, что демон часто делал, когда сталкивался с чем-то пугающим, угрожающим ему, когда сталкивался с чем-то, с чем не хотел бороться.       Возможно, что ангел отверг только бегство от уже нависшей над ними катастрофы?

***

      Когда обида сложила свои стрелы и злость сонно улеглась на лапы, он позволил себе признать, что в действительности они с ангелом не отказались друг от друга. Они отказались принимать выбор и позицию другого – да, но вычеркивать из жизни – нет. Потому что он не уехал сразу же, а ждал ангела у машины. Потому что ангел, оглянувшись, смотрел на него слишком мало для того, кто прощался навсегда.       Он смотрел так, будто бы старался успокоить и заверить его, что они обязательно вернутся к разговору позже, а пока…       Это позволило семенам хрупкой веры прорасти внутри его сердца и дремать в ожидании: в этот раз Азирафаэль должен прийти к нему сам.       Само это ожидание выражалось довольно красноречиво: Кроули наводил порядок в купленном доме у того самого моря, что-то менял в интерьере, пытаясь добиться какого-то своего видения уюта и красоты, периодически покупал какие-то продукты, пытаясь воспроизвести что-то съедобное по написанным инструкциям из Интернета, но чаще всего это заканчивалось его раздраженным шипением. Однако делать все это было даже приятно.       Но не всегда.       «Как жалко», – высмеивал он самого себя, когда смотрел на пустой книжный шкаф во всю стену. В доме, где не было ни одной книги.       «Это слегка ненормально», – вымотано отмечал он, нервно пряча желтые подушки и плед в надоевшую клетку.       Пока еще он жил вместе с гневом: гневно выбирал мягкий диван в гостиную, гневно купил пару кружек, обязательно с блюдцами в наборе, гневно и придирчиво копил чай нескольких вкусов, который никогда не пил, гневно посматривал на пластинки, но неизменно стоял подле их широкого ассортимента, так же гневно выискивая знакомые названия.       Он был так очевиден, что от этого становилось больно. И самую чуточку наплевать.       Говорят, что змеи злопамятны. Что ж, это действительно было так – память у него была отменная, за исключением пары периодов в его долгой жизни. Он не забыл все еще саднящей горечи, не забыл послевкусие их ссоры, но теперь он был готов вернуться, готов был впустить что-то, отличное от этих гнетущих воспоминаний.       Он редко кому давал вторые шансы. Но Азирафаэлю он, казалось, никогда не устанавливал лимитов.

***

      Он посадил в своем небольшом садике желтые тюльпаны. Напротив окна, из которого лучше всего было видно непостоянное в своем настроении море. И через которое сильнее всего в дом вливалось солнце, орошая своим теплом как из горячего душа.       Это была одна из его любимых комнат. Одна из самых продуманных.

***

      Он появился неожиданно, хотя его здесь ждали.       Кроули закрывал дверь, сонно зевая и собираясь прогуляться, потому как ночью ему не удалось поспать. Иногда такие ночи бывали – тягостные, с плотными мыслями, что кусали, кусали, кусали. Именно тогда он понимал, что ему пора было развеяться.       Азирафаэль скромно стоял у непримечательного забора. Во всем светлом, но не в костюме: какая-то мягкая кофта, бежевые брюки, любимого фасона туфли. Видимо, на улице сегодня была высокая влажность – платиновые пряди вились во все стороны, словно готовились к полету. Слегка выцветшие глаза вдруг вспыхнули оживающими искрами, пока сам демон пораженно замер на пороге.       «О нет, я не готов», – панически пронеслось у него и ноги отступили к двери, будто стремясь обратиться в спасительный бег сию же минуту.       – Кроули…       «Господи», – едва заметная дрожь прошлась по его телу, согревая, согревая, согревая. О нет, не запретное слово ужалило его укусом проклятья. Как же давно он был лишен такой простой вещи, как произнесение его имени этими губами.       «Позови меня еще раз. Много-много раз», – умолчал он.       – Дорогой мой, я… очень хотел бы поговорить с тобой, – ангел говорил так сипло, будто выталкивал слова из горла. Ничего из когда-то привычной льющейся речи.       Взгляд демона потяжелел. Помнится, прошлый их разговор ни к чему хорошему не привел и запутал их еще больше. Помнится, тогда он уступил. Помнится, у него было достаточно времени, чтобы извлечь некоторые выводы из произошедшего.       – Нет, говорить мы не будем, – хриплый голос почти физически расцарапал все внутри. Не один лишь ангел разучился общаться словами вслух.       Азирафаэль разом угас. Его плечи опустились, пальцы сжались добела и ресницы вымученно опустились. Он выглядел уставшим, слегка осунувшимся. Почему-то это пробудило в Змее ранее утихнувшую бурю из грязной мешанины всего вот этого чисто человеческого, – чувства и эмоции, они называют это так, – и тот самый день предстал перед ним снова, словно усиленный через фильтр коррекции цвета.       Но вместе с тем, он ясно осознал, что такого ангела еще сильнее захотелось увезти куда-нибудь подальше. И спрятать.       Упрямец, к чему тебя привела эта навязанная самому себе ответственность?       Почему ты не разрешил себе побыть капризным ребенком хотя бы раз?       Азирафаэль отошел от забора, повернувшись полубоком. Он собирался?..       – Я не прогонял тебя, ангел, – тихо позвал он, ощущая холод от мысли, что Азирафаэль действительно может уйти. Опять.       Снова эти долбанные слова. Они ни черта не помогают!       Когда ангел в хрупком неверии вскинул на него взгляд, его хватило лишь на обманчиво ровное:       – Заходи.

***

      О чем можно говорить с существом, с которым вы расстались не то что бы бурно, скорее… словно бы между вами произошла яростная битва? Он прекрасно помнит, как они метали друг в друга реплики, будто из разных сценариев, точно молниеносные дротики, в желании достучаться до сердца другого, не отпустить, закрепиться, но отдалялись все сильнее. Вот только оружие было неправильным, а стрелки все время промахивались, и потому нанесенные ошибкой раны кровоточили сильнее, чем если бы попали в цель.       Они сидели молча напротив друг друга. Кроули упорно безмолвствовал – Азирафаэль осторожно осматривался, пытался начать беседу издалека, но бился о крепкую стену чужого молчания, пока не сдался и тоже не замолчал. Слова витали в этой тишине самые разные – нужно лишь разглядеть нужные и, наконец, озвучить. Но какие были нужные?       Зачем ты пришел?       Я боялся, что ты никогда больше не придешь.       Там наверху лежат желтые подушки. Всегда хотел спросить – почему именно желтый?       Ты – придурок, и я все еще злюсь так сильно, что едва держу себя в руках!       Я скучал. Ты?       – Как там обстановка на Небесах? – скучающе, наконец, спросил он, пристально разглядывая ангела. Не мог наглядеться.       – Вполне… терпимая, – неловко ответил херувим, так же жадно прикипев к нему взглядом, и это было честнее всей этой мишуры, что слегка отвлекала от желания закричать.       – Сделал то, что хотел?       Азирафаэль слегка склонил голову набок и пожал плечами. Кроули расценил его жест, как: «50 на 50, если быть до конца откровенным».       – Нужна помощь? – уточнил с неохотным подозрением.       – Я всегда рад твоей помощи, Кроули, – как-то виновато признались ему, вяло улыбаясь. – Но я пришел сюда не для этого.       Демон заинтригованно поднял брови и поменял позу.       – Ты нужен мне, – с болью выдавил ангел.       – О, разве? Помнится, когда ты сказал, что я тебе нужен, была еще оговорка о том, что "ничто не вечно"?       Азирафаэль побледнел на глазах. Еще сильнее. Кроули чертыхнулся – слова вырвались у него прежде, чем он успел перехватить их. Но предохранитель уже был сорван и он почти с ужасом и восторгом осознал, что остановиться не сможет.       – Я никогда не имел в виду нас!       – О, да что ты?! – падший подскочил с места, сделав несколько стремительных шагов в сторону херувима, что тоже поднялся, но не дошел до него, словно резко на что-то наткнулся. – Именно поэтому ты отправился Наверх, едва тебя поманили повышением?       – Я не!.. - Азирафаэль медленно выдохнул, и змей понял, что он сдерживается, тщательно контролирует то, что говорит. Из них двоих ангел всегда лучше обходился со словами. Но ими умело можно расставить опасные ловушки, демон как никто знал это. – Я вернулся на Небеса не из-за новой должности, Кроули.       Змей в упор посмотрел на него.       – Ты же это понимаешь? – почти мольба.       Да, он предполагал, что не амбиции подтолкнули его некогда лучшего друга принять такое решение. После того, когда Кроули, перегруженный мыслями, сбежал, он много размышлял, почему ангел мог уйти, уйти не к нему, но так и не смог придумать, что такого, черт возьми, было Там, что Азирафаэль…       – Я хотел уйти Туда с тобой.       – Однако ты ушел туда без меня.       Азирафаэль с трудом кивнул, не возражая.       – У меня была причина.       – Полагаю, несомненно, важная. Как раз под стать твоему новому чину, – он не мог перестать атаковать, не мог остановиться. Он боялся момента, когда Азирафаэль просто уйдет, устав слышать в свой адрес обвинения, но что-то все равно заставляло его продолжать. Извращенная попытка удержать – ангел всегда отвечал ему и редко когда избирал молчание в качестве ответа.       – Прошу тебя – давай поговорим.       Кроули зло усмехнулся:       – Мы говорим, ангел. Прямо сейчас. Ты – непосредственный участник диалога.       Азирафаэль опустил глаза, и устало сел в кресло. Его тихий голос Кроули услышал лишь потому, что весь был напряжен и на нем сосредоточен.       – Нет, дорогой мой, сейчас мы ругаемся.       Поспорить с этим было сложно. Змей едва заметно перевел дыхание, пытаясь успокоиться.       – Хорошо, о чем же ты хочешь поговорить?       – Я… Я не знаю… – растерянно отозвался ангел. Кроули сложил руки на груди, подавляя желание привычно утешить его. Вместо этого он саркастично ухмыльнулся.       – Кто бы мог подумать, что когда-нибудь я поставлю в тупик само Преподобное Святейшество?       Азирафаэль резко поднялся, решительно смотря на него. Он выглядел по-настоящему рассерженным. Настолько, чтобы молча уйти. Змей содрогнулся от этой мысли. Его ехидная усмешка застыла на губах, как приклеенная, он не мог сдвинуться с места и совершенно не представлял, что будет делать, когда херувим развернется и упорхнет от него. Снова.       Но ангел, его ангел никогда не был до конца предсказуем. Вместо уверенного движения в сторону выхода, он стремительно приблизился к нему и вдруг крепко обнял, пробормотав что-то вроде: «Возможно, в этом правда что-то есть».       Его теплые руки слегка дрожали на его спине, но держали надежно и осторожно. Казалось, любое сопротивление разрушило бы это доверчивое прикосновение.       «Если я сейчас скажу хоть слово, это будет конец» – мелькнуло у демона, и он яростно сжал зубы. «Молчи, молчи, молчи».       Они стояли в этом напряженном объятии несколько минут до тех пор, пока Азирафаэль не стал медленно отстраняться от него. Но Кроули был не готов отпускать его так быстро – он жестко вцепился сильными пальцами в ткань вязаного кардигана, не столько прижимая к себе, сколько не позволяя разорвать объятье полностью.       Не уйдешь.       Больше не уйдешь.       – Метатрон угрожал мне, – чужое признание заставило его вздрогнуть. – Вернее, он дал понять, что ему уже давно известно о нашей… связи. И не преминул напомнить, насколько такое сотрудничество для Небес не характерно. – Азирафаэль придвинулся ближе, словно испугавшись чего-то. – Мне так жаль, дорогой! Я никогда не хотел обидеть тебя, только лишь… Только лишь защитить. Кто знает, что бы случилось, если бы я отверг его предложение.       – Ты мог сказать мне! – приглушенно прошипел он, сжимая руки сильнее, и все-таки окончательно притянул ангела к себе. – Хотя бы намекнуть!       – О, дорогой! Разве бы это что-то изменило?       – Разве… Да во имя… кого-нибудь! Да!       Азирафаэль глухо усмехнулся. Когда он вновь поднял на демона свои глаза, в них отразилась такая скорбь, что все возмущение в нем обескураженно застыло.       – Я хотел вернуть тебе Небеса, которые стали бы тебе домом. Нерушимым и не столь зыбким, как Земля. Но когда ты отказался, я подумал, что должен сделать это сам, не втягивая тебя опять во… все это противостояние.       – О, еще скажи, что думал, что после этого я жил здесь припеваючи, – Кроули зло отстранил мужчину от себя, крепко удерживая того за плечи и так и не отпуская до конца.       – Ну, я… надеялся на это? – неуверенно предположили в ответ.       Это было ошибкой – поддаться соблазну и оставаться так близко к нему. Настоящим искушением, чью черту хотелось пересечь. Взгляд Азирафаэля наполнился живой синевой, и Змей успел забыть, как выглядит его лицо вблизи. Но неожиданно четко вспомнил, каково это касаться его губ, ощущать взволнованное дыхание на своей коже, перенимать его дрожь на свое тело. Ангел смотрел на него почти упрямо, при этом сохраняя присущую ему аккуратность, словно приручал свирепое пламя.       Всего одно колебание вперед – и он вновь наложит печать на эти губы, на этого ангела.       Азирафаэль, казалось, заметил промелькнувшие у него желания, и его прерывистый вздох слегка отрезвил демона, который предусмотрительно отступил назад, убирая руки: однажды он уже поддался своему отчаянному порыву, ошибочно считая, что это все решит между ними. Кроули до сих пор не может забыть той боли и разочарования в посеревших вмиг глазах, что молчаливо, без обвинений упрекали его: «Зачем ты это сделал?», «Ты понимаешь, для чего ты это сделал?». Он понимал, вот только, к его удивлению, поцелуй не всегда может однозначно выразить то, что невозможно облечь в слова.       «Имею ли я теперь право когда-нибудь… А было ли оно у меня?..»       Ангел вдруг шагнул к нему сам и бережно обхватил его ладони.       – Я не рассчитываю, что все будет, как прежде, но я искренне хотел бы извиниться перед тобой… Я… Прости меня.       Секундная стрелка старых часов отбивала четкий ритм. Его сердце ничуть не попадало в него, стуча так громко и быстро, что его бешеный топот отдавал в висках. Разве не об этом он мечтал?       – Если бы у тебя был выбор, ты… ты бы не изменил своего решения?       Херувим покачал головой:       – Нет. Потому что так у меня больше шансов защитить те…       – Ты – невозможный идиот! – вся сдерживаемая буря ринулась на свободу: он дернул руки на себя, отчего небожитель почти врезался в него. Азирафаэль спокойно смотрел прямо на него, ничуть не испугавшись этого всплеска: – Я никогда не просил тебя защищать меня! Все, о чем я просил – это выбрать меня!       – И я выбрал, – ангел будто бы специально понизил голос, словно стараясь утишить его злость, но это распаляло лишь сильнее.       – О, нет – ты выбрал свои любимые, чертовы Небеса!       – Я никогда не…       Кроули дернул бывшего друга на себя, шипя ему в самое лицо:       – Ты всегда выбираешь их, даже сомневаясь, в конце концов, ты бежишь обратно, оставляя нашу сторону, будто ее никогда не было. Оставляя меня.       Азирафаэль промолчал. Он опустил голову, пряча страдание на своем лице, все еще пытаясь выдержать чужую обиду, боль, непонимание. И не дать прорваться наружу своим собственным. Его задрожавшие губы разомкнулись, неуверенно решаясь ответить, но…       – Я ненавижу тебя, Азирафаэль.       Они оба замерли от резко прозвучавших слов. Непонятно где откопанные часы избрали именно этот момент, чтобы нервно огласить на всю комнату о конце очередного человеческого часа. Какая-то кривоватая фигурка неуклюже выкатилась из открывшейся дверцы, неумело прокрутилась, что-то чирикнув, и поторопилась скорее вернуться в свой домик.       Наваждение прошло, и мир предоставил им возможность осознать всю силу ранее озвученного признания. Или быть может понять, сколько в этих звуках правды?       «Нет, это не так!», – придя в себя, испуганно подумал демон.       «Не смей верить им, они лживы!»       «Посмотри на меня, и ты увидишь, что я никогда не умел выражать правду словами».       «Я прошу тебя, не верь… Только не снова!..».       – Тогда… Тогда я буду любить за нас обоих, дорогой мой, – с надломленной улыбкой прошептал херувим. – Потому что ненавидеть тебя я не умею.       Кроули неуверенно потянулся к нему, в конце концов, настойчиво притесняя к себе. Хватит, просто хватит этого всего. И на этот его порыв ангел робко… ответил. Едва ли теплые ладони почти не ощутимо огладили его сквозь плотную водолазку, и Змей осознал, как тревога в нем постепенно рассеивается.       Не потерял.       Не упустил.       Наконец-то смог объяснить.       На месте полуразрушенных руин по обыкновению воздвигают самые надежные крепости. На месте сгоревшего леса возрождают еще больше деревьев. Все для того, чтобы в следующий, возможный раз они смогли дать отпор любой угрозе.       Азирафаэль был в его объятьях, и этого было достаточно, чтобы он смог двигаться дальше.       И если ангел ушел, чтобы сражаться для него, то сам Кроули, вновь обретя утерянное, лишь сейчас понял, что никогда не прекратит бороться за него.

***

      – Значит, нас ожидает Второе пришествие?       – Да, мой дорогой, – с тяжелым вздохом признал херувим.       – У тебя есть какая-то дьявольская способность ввязываться в проблемы.       – Как и у тебя поистине ангельский талант к спасению других.       Кроули довольно усмехнулся, переведя взгляд на хитро улыбающегося Азирафаэля, а затем положил их сцепленные руки себе на живот, подтягивая ангела к себе ближе.       – Ты бы… согласился помочь мне?       Демон недовольно застонал.       – Азирафаэль, ради всего сущего, никаких разговоров о работе в ближайшие двенадцать часов.       Небожитель покорно поджал губы, расслабляясь и укладывая голову ему на плечо. Они сидели на покрывале, облокотившись на Бентли, что довольно гудела какую-то из чарующих песен Queen, облачившись в желтый, и Змей ничего на это не сказал. Она тоже скучала.       – Я успел заметить у твоего дома выращенные цветы. Они прекрасны, дорогой, – мягко заметил ангел, все еще как-то настороженно улыбаясь.       – О, это ты еще не видел желтые подушки и одеяла.       Азирафаэль тут же вскинул голову, пораженно уставившись на него. Его взгляд все сильнее оживал и возвращался к своему удивительному оттенку, и так хотелось не спугнуть это хрупкое равновесие, вновь расцветающее между ними. Рубцы еще не зажили, но были аккуратно зашиты, а значит – исцеление уже началось.       – Ох, дорогой мой… – тронуто прошептал он, и демон фыркнул.       Море было спокойно, и редкий ветер лишь ласково касался его поверхности, нежно заигрывая с лазурной водой.       Они устроят свою собственную крепость. Будут укреплять ее день ото дня. Чтобы больше никому с такой легкостью не удалось внезапным ударом снести ее до основания.