Мается

Вот вроде они едва знакомы, и ничего Анфиса ему не обещала, но отчего-то на душе стало еще поганее, чем раньше. Не особо отдавая отчета тому, что делает, Миша отшатнулся и качнул качелю резче. Анфиса удивленно нахмурилась, но тоже качнула лодку сильнее, чем раньше. Качеля заскрипела, разгоняясь. Можно было бы ее притормозить, но Анфиса сделать этого даже не пыталась. Скорее наоборот. Сделать солнышко — так это называли в Мишкино детство. Это значило замутить на качелях сальто. Сам Миша, хотя и был по натуре авантюристом, этот трюк буквально провернуть никогда не пробовал. Мешал страх высоты ну и чуточку еще осознание того, что с его-то неуклюжестью он точно расшибется к чертям собачьим. Но вот сейчас отчего-то захотелось, ещё и Анфиска, будто заразившись его настроем, разгоняла лодку едва ли не отчаяннее него. Даже крикнула под конец: — Резче, Миш, ну! — и Миша дёрнулся резче. Лодка взмыла вверх, застыла на мгновение вертикально, заставляя вцепиться в панике в поручни, и ухнула вниз, подкидывая все внутренности, как при езде по серпантинам. Сердце бешено заколотилось, аж в глазах потемнело немного, и стало жарко. Лодка по инерции качнулась туда-сюда еще несколько раз и наконец остановилась. — Всегда мечтала так сделать! — Анфиса внезапно рассмеялась нервно, и Миша почему-то засмеялся вместе с ней, пока она вдруг не добавила, все еще улыбаясь: — Знаешь, я почти надеялась, что разъебусь. Миша резко затих и притянул ее к себе за хрупкие плечи, уже не обращая внимание на духи. Черт с ними! — Брось ты эти глупости! — заворчал он хрипло. — Ты молодая, вся жизнь впереди, а все вот это «сдохнуть молодым» — херня, уж поверь моему опыту! — Да тебе самому лет то сколько? — огрызнулась Анфиска вяло, но вырываться из объятий не стала. — Да я и сама понимаю, что херня, — продолжила тихо, шмыгнув носом. — Просто, не знаю, так погано на душе что-то. Еще и родители блин… Нет бы поддержать, так отец давай пилить, мол виновата сама, по гастролям своим шастаешь, а мужик один дома. Он военный у меня… Миша нервно хохотнул и пояснил в ответ на удивлённый чужой взгляд: — Прекрасно понимаю тебя! У меня тоже отец военный. КГБшник бывший. Но бывших, как известно, не бывает. Анфиска хмуро кивнула, а потом зачем-то погладила его по растрепанному затылку и попросила: — Ты прости, Миш, что гружу тебя своими проблемами. Знаю, у тебя их тоже не меньше. Мужик твой тоже ведь… — У тебя вкусные духи! — перебил ее Миша, не дослушав. Фиса поглядела на него удивленно, а потом протянула апатично: — Правда нравятся? А меня, знаешь, от них воротит прям. Их мне бывший подарил. Я, как он позвонил, об стенку хотела их разъебать, но девчонкам в итоге отдала. Дорогие ведь, импортные, пусть пользуются. В итоге вся труппа ими воняет теперь! — А вы вообще кто? — уточнил Миша без особого интереса. Мысли замкнуло цепью на осознании того, что Андрей мог быть и не с Анфисой вовсе. Кто знает, сколько вообще их — этих Фискиных девчонок. — Мы кабаре танцуем. А я хореограф — пояснила Анфиса так же без особого восторга. — Ездим с театром по гастролям, на корпоративах выступаем в основном. Вчера в местном ДК танцевали, завтра дальше покатимся. А сегодня вот выходной, мы с девочками на ваш концерт ходили, нам проходки подогнали. Знаешь, — Фиса нахмурилась и уронила устало голову на чужое плечо, — заманала, на самом деле, вся эта жизнь гастрольная пипец как. Эти козлы толстосумые, которые нас за проституток считают, заманали, отели эти дешевые, жизнь вечно на бегу… Все бесит! Вон даже Танька наша, обычно молодцом держится, а сегодня налакалась так, что к этому Андрею вашему на шею вешалась, на сиськах требовала автограф оставить. — И че в итоге? Анфиса пожала плечами. — Ну расписался че… Сам знаешь, какими фанаты бывают, тут уж проще согласиться. — Конечно проще! — отозвался Миша хмуро. — Особенно если потом ещё и перепасть чего может, — сказал и тут же пожалел о том, что язык за зубами не удержал. Бля! Ну вот опять он все испортил! И ради чего? Анфиса же не дура. Два и два сможет сложить. Поймёт все, обидится и пошлет на три весёлых буквы. И в общем-то права будет. Анфиса, судя по выражению лица, действительно поняла, но почему-то нахуй слать его не стала. Снова потрепала покровительственно как-то по голове и, глядя прямо в глаза, сказала уверенно: — Не спал твой Андрей с Танюхой! Ни с кем не спал. По крайней мере из наших девочек, иначе бы я уж ТОЧНО знала бы, поверь! Миша понурил виновато плечи, чувствуя себя глупым дурацким подростком, который на эмоциях наговорил хуйни. И все равно, будто бы он над собственным ртом потерял власть, невольно вырвалось как-то тихое: — Ну ты же сама намекнула, что мол мужик мой че то там… Раздавшийся следом тяжёлый вздох и так уже достаточно ему сказал, но Анфиса все равно решилась донести объяснения на словах. — Миш, намекнула о чем-то — не означает, что я прямо сказала, что твой Андрей тебе изменяет. — А что тогда означает? — Да взвинченный он весь был. Как на иголках. Я случайно, из уборной выходя, подслушала, как он с мужиком каким-то тебя обсуждал. Не то чтобы очень лестно, — пояснила Фиса, смутившись как-то. — Ну что заебал ты его. Точнее говоря…скорее наоборот. Мол динамишь его уже какую неделю, а ещё ведешь себя очень странно последние дни. Миша пожал плечами и хмыкнул зло и весело: — Не могу сказать, что он неправ! Анфиса тоже хмыкнула, но все же уточнила осторожно: — А ты зачем это делаешь? Мстишь за что-то? Вроде простой вопрос, но Миша серьёзно подвис. Задумался. А ведь правда зачем? Месть… Нет, ну уколоть в отместку, конечно, хотелось немножко, но именно что немножко. Прям настоящая злость осталась там — в будущем-прошлом. Перегорел он уже для таких сильных чувств. В целом моральных сил осталось «кот наплакал». Даже убогие свои интриги плел он сейчас не потому, что ему этого капец как хотелось, а чтобы хоть как-то заземлиться в своем шатком положении. — Да просто заебало все, Фис, — таки выдал Миша хмуро. — Запутался я пиздец, сам не знаю, чего хочу! Вот вроде нужно всего-то перестать выделываться и с Андреем помириться, мы ведь и не ссорились толком, так что это было бы легко, но… Не знаю, — признал Горшок устало, — ощущение просто такое, будто все это будет фальшивкой. Ну как дыру на стене завесить картиной. Вроде и красота, но дыра то от этого никуда не исчезнет. Понимаешь, да? Анфиса тяжело вздохнула и сжала крепко своей тонкой ручкой его плечо. — Понимаю, Миш, понимаю! Мой ведь…ну я понимала всегда, что он мне изменяет, но не хотела верить. Убеждала себя все время, что все хорошо, и я просто накручиваю, что МЫ в порядке, но это было не так. Фальшивка… — Фиса усмехнулась горько и кулаком принялась грубо размазывать по щекам следы размокшей от предательских слез туши. — Правильно ты все говоришь! — продолжила она хрипло. — Бессмысленно делать вид, что все в порядке, если все совсем не в порядке! — А что смысленно? Я имею в виду, что тогда имеет смысл? — оговорился Миша нервно и замер, глядя на свою собеседницу как-то неправильно беспомощно. Будто она была Мессией не меньше и откуда-то знала правильный ответ, как ему быть дальше. Анфиса не знала. Пожала острыми плечами так же беспомощно, но все же ответила, пусть и очень неуверенно: — Да хрен его знает! Жить дальше, наверное. Продолжать самому жить, желательно лучше, чем раньше, наверное как-то так… Вот только… а какое оно — это лучше? Хотелось бы, конечно, методичку какую-нибудь получить на этот счет. Он вот в свое время думал, что лучше стало, когда Андрей отошел от дел, а все его время и мысли стали занимать театр и Саша, бешеный и неугомонный. Те пару лет и правда были хороши. Вернулся даже вкус к жизни, творчество перло, глаза горели… А потом Саша вдруг ушел. Понятно, что не из-за него ушел, и никаких ссор именно между ними не было, но все равно флэшбэкнуло Мишу тогда знатно. Экзюпери Саша видимо не читал. Приручил зачем-то, прогнул под себя, а потом, как кот Чешир растворился вдруг в воздухе. «Имя мое с афиши уберите!» Миша тогда мог бы и разозлиться, обидеться, но вместо этого запаниковал. Земля из-под ног ушла, руки опустились, и показалось вдруг, что все было зря, стало страшно и тяжело. Слова, которые от зубов отскакивали, позабывались вдруг, выпали из памяти, как и все эти «шаг туда, поворот направо, голову вверх». И пусть потом вроде устаканилось все, привык, успокоился, но и «Тодд» из любимого, трепетно взращиваемого детища превратился вдруг в кабалу. Не отпускало никак вот это ощущение досадное, что все прошло как-то неправильно. И дальше так же неправильно шло, пока могло идти, под конец скорее ползло уже. — У тебя такие несчастные глаза, — внезапно выдала Анфиса, возвращая его в реальность. — Грустные, ты наверное хотела сказать, — отозвался Миша растерянно, но Анфиса видимо имела по этому поводу четкое мнение, потому что она замотала головой и уверенно возразила: — Нет нет! Именно несчастные! Это не грусть, и даже не горе, ты именно несчастен. — Что это значит? — промозглый ветер налетел со спины, заставив ссутулиться, обхватив руками плечи. — Что в тебе как будто совсем не осталось счастья. Или ты не умеешь быть счастливым. Это ведь только кажется, что оно просто, но многие на самом деле не умеют. — А я и не умею, — признал Миша, растянув губы в пародии на улыбку. — Порчу сам все каждый раз. На это Анфиса уверенно ответить уже не смогла. Пыталась как-то поддержать, утешить что ли, мол глупости все это, и иногда обстоятельства сильнее нас. Но на таких разговорах его всегда клинило. Про такое говорят: «хоть кол на голове теши». Если Миша занялся самоедством, то это все, хрен ты его переубедишь. Так, потихоньку, разговор сошел на нет. Ветер стих и налетели комары. А еще обоим завтра предстояло трястись в дороге каждому в свою сторону, и нужно было хоть немного поспать по-человечески в кровати, чтобы на следующий день не быть совсем развалиной. На том и распрощались, обменявшись номерами и договорившись встретиться. Анфиса, как выяснилось, тоже была Питерской. А ещё Анфиса тренером подрабатывала по гимнастике в фитнес клубе, и Миша, смирившись, решил, что как вернется домой, не помешает записаться всё-таки на занятия. В конце концов спина больная ему точно спасибо скажет. Новое знакомство, при всех нюансах того, как именно оно произошло, тем не менее ощущалось свежим ветерком, ворвавшимся в душную комнату. Приятно было пообщаться с кем-то, кто может тебя понять, и еще приятнее встретить человека, который не относится к тебе предвзято. Да, предвзятость может быть и вполне положительной, и тем не менее не перестаёт оттого требовать от тебя соответствия чьим-то ожиданиям. Сколько же он намучился с этой фигнёй. Сколько раз в том же театре ему доводилось видеть в чужих глазах вот это напряженное ожидание того, что сейчас он начнет орать, психовать и громить все вокруг. А сколько фанатов уходили разочарованными, столкнувшись с осознанием того, что их кумир: на сцене безбашенный, дерзкий, яркий и веселый, вне сцены может быть стеснительным, нелюдимым, апатичным, тихим и уставшим. Его это все еще в детстве успело достать по полной. Уже тогда бесило то, как отец едва ли не за уши его пытался подтянуть до тех требований, которые общество к омегам предъявляло. Ну а если где наоборот он куда-то за рамки эти выскакивать умудрялся: ну там ростом не вписался в принятый стандарт, голос имел слишком грубый, характер слишком ерепенистый, амбиции слишком высокие, ну и прочие качества, скорее альфе соответствующие, там батя в рамки стандартов его впихнуть старался, не обращая внимания на то, как ему в них тесно. «Куда тебе каблуки? И так дылда!» «Че ты орешь то так?! В лесу родился что ли? Всех так ревом своим распугаешь!» «Ну и кто на тебя такого посмотрит? Думаешь, если ты себя как альфа ведёшь, они тебя равным воспринимать станут?» «Кому нужна беззубая омега, ты мне скажи? Кто тебя замуж то возьмет, дурака такого?!» Мише все это дерьмо выслушивать было обидно, но вместе с тем порой даже весело. Иногда его захлестывало с головой то самое злое веселье, подталкивающее нарочно сделать что-то, чтобы разозлить. Один хрен, даже если пытался, угодить отцу было нереально, а так в том, чтобы осознанно идти против чужих правил, была своя доля удовольствия. Это было весело, и так, когда вроде как ты сам все это безобразие устраиваешь, знание того, что ты — родительское разочарование, не причиняло хотя бы столько боли, сколько вынести уже не хватало сил. В конце концов Миша всегда ведь так поступал, еще со школы. Усвоил принцип этот, когда сам себя высмеивать стал больше, чем одноклассники, и этим их обезоружил. С отцом эта тактика тоже работала. А если что-то дает желаемый результат — значит метод действенный, и ему надо следовать, игнорируя побочные последствия. Жаль с Андреем все это никогда не прокатывало. И сейчас не факт, что с рук сойдет все, что сегодня «исполнял». А так не хотелось бы опять выяснять отношения! Так или иначе, но в номер, а потом и в кровать свою пробирался Миша на цыпочках и едва дыша, будто вернулся в совсем уж пиздюческие годы, когда вот так пытался прошмыгнуть незаметно в свою комнату, не попавшись на допрос к отцу. Не то чтобы Андрей пугал его хотя бы вполовину так же сильно, как перспектива нарваться на отцовские нравоучения, но все равно какие-либо сложные разговоры вести сейчас Миша был абсолютно не в настроении. Увольте! Но судьба злодейка в очередной раз сыграла против него. Хрен знает, караулил ли его Андрей все это время, или Горшку только казалось, что в номер проник он ти́хонько, как мышенька, а на самом деле топотал, как слон, еще и снес что-нибудь на своем пути и не заметил, и этим Андрея разбудил, но факт оставался фактом — в номере его поджидала засада. А ведь Миша — не будь дурак, сразу почуял одним местом, что что-то здесь неладно. Почуял, но от подозрений отмахнулся. Слишком сильно хотелось спать и НЕ хотелось с Андреем разговаривать разговоры, притом ожидаемо неприятные. Он только и успел юркнуть под одеяло и замереть, будто все это время спал сном младенца, как послушный детсадовец в тихий час, когда в комнате загорелся вдруг свет. Если бы Мишу попросили охарактеризовать Андрея парой слов, то Миша вполне мог бы сказать, что Андрей «умеет удивлять». Удивлять Андрей действительно умел: бабок и девчонок в деревне, когда наряжался нечистью и пугал соседей; всю группу и Мишу в частности, когда приносил очередной текст с настолько экстравагантным сюжетом, что все диву давались, как он дичь такую умудряется выдумывать; ментов и проводниц удивлял какими-нибудь вывертами, вроде той истории с рыбьими останками в карманах; удивлял зрителей, додумавшись отчебучить что-нибудь в стиле того фееричного появления на сцене в костюме Киндер сюрприза… И всё-таки, чаще всего удивлял он конечно Мишу. Вот и сейчас удивил, набросившись вдруг коршуном прямиком на свою хлопающую осоловело глазами жертву. Что еще об Андрее периода конца девяностых и начала нулевых можно было сказать, так это то, что сейчас он находился на пике своей формы. Раскачал зараза себе бицухи — банки, отъелся, поднабрал мышечной массы, из тощего хлыща превратившись во вполне себе такого добра молодца Алёшу Поповича, у которого сила и харизма есть, а ума не завезли. Силушки богатырской у Андрея было и правда с лихвой, и в данный момент Миша имел невезение прочувствовать это на себе, когда его, как кошонка, заломали, уткнув башкой в подушку, и принялись, не в первый раз уже за последнее время, бесцеремонно шмонать. Миша Горшенёв всегда справедливо считал себя человеком гордым, и гордость эта уязвленная в данное мгновение, разумеется, вопила сиреной, веля дать обидчику отпор, вот только сделать это в его положении было далеко не просто. Зато когда Андрей перевернул его рывком на спину, видимо собираясь проверить, как там поживают его развеселые зрачки, Миша шансом открывшимся воспользоваться не преминул и без доли угрызений совести лягнул агрессора прямиком в самое ценное. Этих нескольких мгновений, пока Князь скулил, приходя в себя, хватило им на то, чтобы занять места по разные стороны баррикады в виде кровати. — Ты совсем охренел уже, Андрюх, или как?! — не дожидаясь хода противника, ринулся Миша в наступление. Пока что только словесное, но в целом перспективу всыпать Андрею по первое число он находил вполне привлекательной. Но Андрей его как-будто не слышал. — Что это?! — бросил он резко. — Что ты употребляешь?! Я не понимаю! Миша раздраженно зарычал и швырнул в противника подушку. Нет, с одной стороны он прекрасно понимал, почему Андрей подозревает его в очередной развязке. В целом Князь более чем обосновано мог предполагать подобное, но все равно было обидно. В конце-то концов с ним же все в порядке: следов от уколов нет, зрачки в норме, так и чего тогда бухтеть? — Как отец теперь будешь себя вести?! — огрызнулся Миша, шумно дыша от злости. — Ну давай! — продолжил он, наклоняясь через кровать в Андрееву сторону. — Проверь еще раз руки! — Князь не шелохнулся, глядя на него каменным взглядом. — На бедрах поищи! — распалялся Миша дальше, стаскивая рывками с тощих ног мешковатые джинсы, держащиеся на честном слове и стареньком ремне. — Трусы тоже снять? А то мало ли… На сей раз Андрей бездействовать не стал. Перехватил за руки с коротким «не надо». Миша так быстро успокаиваться был не готов. — А то что?! — буркнул он хмуро, избегая направленного на него тяжелого Князевского взгляда. — Хуй встанет, да Андрюх? — А может и встанет! — даже не попытался отрицать Андрей. — Ты же мне не даёшь, а дрочка, знаешь ли, приедается! — Ой ли! — Миша хмыкнул и потупил взгляд, пытаясь скрыть покрасневшие предательски щеки. — Как будто кроме меня и дать некому! — Но мне тебя хочется! — А как же та телка, которой ты на сиськах расписывался? — пусть Миша и знал уже, что ничего у Андрея с этой Танюхой, или как там ее звали, не было, но упустить такой козырь он не мог. — Или на нее у тебя не встал? — Ревнушь? — бросил Андрей коротко. — Ещё чего! — вспыхнул Миша спичкой. — Много чести! — жаль только, что чувства свои истинные скрывать он толком никогда не умел, вот и сейчас голос, ставший каким-то раздражающе писклявым, его выдавал с потрохами. — И вообще… Договорить он не успел. Точнее говоря, ему этой роскоши не позволили. Не сейчас, когда Андрей вдруг наклонился непозволительно близко и, забросив свою ручищу захватом на шею, притянул его ближе, чтобы коварно заткнуть поцелуем. Черт! Не стоило, наверное, этого делать, но вспыхнувшее между ног тепло решило за него и Миша, закатив от досады глаза, покорно приоткрыл рот, впуская чужой язык. — Это не мир, только перемирие! — шумно дыша после затянувшегося поцелуя, выдал он в попытке сохранить остатки гордости. — Закон джунглей, ага! — отозвался Андрей, кивнув, и снова набросился, прикусив больно губу. И в этот момент, конечно же, на сцене не мог не появиться их старый верный друг — закон подлости. Потому что, когда оба вы целуетесь, согнувшись навстречу друг другу над кроватью, как части разводного моста, шанс неудачно упасть не то что не мал, а очень даже велик. И, разумеется, Миша этим шансом не воспользоваться не мог. Слишком сильно наклонившись, в какой-то момент он потерял равновесие и завалился на кровать, утянув за собой и Андрея. А Андрей уже, грациозным взмахом ноги сшиб, падая, стул, который, по принципу репки, завалил уже торшер, который стянул на пол стоявшую на зарядке мобилу… Ну хоть кирпичики старые кнопочные были не чета современным тоненьким экранчикам, на которые Миша заглядывался, но который ему, единственному из группы, так и не подарили, аргументировав тем, что все равно сломает в первый же день. Не то чтобы они прям ошибались на этот счёт, но все равно обидно немного было. А может не немного… Но речь не о том. Подобное недоразумение сейчас точно бы разбилось, а кнопочный монстр, считай, «и бровью не повел», что не могло не радовать. — Ты там живой? — спросил Андрей, оценив коротким взглядом масштабы разрушения. — Да живой, — буркнул Миша сконфуженно. Почему-то ему вдруг подумалось, что на этом все их дерзкие эксперименты на сегодня закончились, но не успел он еще даже предъявить самому себе, а какого собственно хрена он по этому поводу чувствует себя расстроенным, как Андрей все его сомнения развеял, рывком перевернув его на спину и подмяв под себя. Целоваться с молодым Андреем было опытом определённо интересным. Стыдным отчего-то, хотя технически измены не происходило, и в тоже время волнующим. И кто знает, чем бы все это безобразие в итоге закончилось, если бы в номер не воровался бы вдруг Шура и не решил бы с каких-то хуев, что они дерутся. Ко всему прочему стоит еще отметить тот факт, что зараза-Балу был хорошенько так подвыпившимссс, а потому все попытки развеять чужие заблуждения успехом не увенчались. Щурундель же ещё и завалился в итоге спать в их номере, на Мишиной кровати, якобы чтобы приглядывать за ними и не позволить снова начать драться. Нужно ли говорить о том, что за сим весь Мишин едва появившийся настрой потрахаться развеялся, как белых яблонь дым? Все, что подарила им обоим эта ночь — это утреннюю боль в спине, после того, как им вдвоем пришлось ютиться на узкой полуторке, что весьма проблематично, когда вы оба пытаетесь никак не соприкасаться. Утро тоже началось, что называется, не с кофе. Вместо него был Гордей, который явился с первыми петухами будить их ором о том, что они опять все опаздывают на поезд. На самом деле никто никуда не опаздывал, и времени еще было достаточно даже для того, чтобы слопать что-нибудь в гостиничной столовке. Гордея это, увы, волновало мало. В итоге попустило его это дурацкое нервно-суетное настроение только когда группа в полном составе загрузилась по своим купе, и поезд наконец тронулся, задребезжал стеклами и пополз по старым рельсам, сменяя неспешно в окне виды на хрущёвки редкими частными домами, а потом бесконечным морем леса. К этому моменту в купе постепенно стало посвободнее. А когда утопал и Шура, оставив их с Андреем наконец наедине, Князь вдруг поднялся со своей койки и до упора задвинул дверь. — Предложение перемирия еще актуально? — спросил он почему-то шёпотом, и Миша молча кивнул ему в ответ. Щелкнул дверной замок…