сублимация

— кто ты?

— а кто ты?

Хэ Сюань — криптограф, работающий на военно-научной базе «Сибирь» и числившийся погибшим три года назад во время её обвала. По доступным данным — база просто ушла под землю по неизвестным причинам, образовывая разлом, порождающий дьявольских отродий. Он мало что помнил о своей жизни и о себе в принципе. Последним свежим воспоминанием была ночь: работа над «книгой Апокалипсиса», чей-то крик, а за ним — выстрел и темнота. По ощущениям, всё это произошло вчера, но на деле — Хэ Сюань каким-то чудесным образом три года «жил» в Сибири. Он совершенно не помнил ничего, как бы он не старался напрячь свою память, только основное — своё имя, должность, детали перевода книги и свою семью, пускай и смутно. Последние новости о наводнениях заставили его откинуть любые мысли о том чтобы хотя бы попробовать связаться с родными, потому что если не они умерли, то Хэ Сюань для них — точно, уже как три года. Пускай он и дальше числится мёртвым. Хотя, в его случае, это больше похоже на правду. Он будто бы действительно умер там — под завалами, навечно погребённый в снегах. Хэ Сюань чувствовал себя живым мертвецом, будто бы его тело до самого конца пыталось напомнить ему о том, что он живой человек, но душа… его душа словно бы совсем омертвела, лишая Хэ Сюаня последних человеческих качеств. Он напоминал фарфоровую куклу — разбитую по неосторожности, а затем склеенную старательно, но очень криво. Пускай со стороны он выглядел обычно, немного отчужденно и холодно, как и все жители Роткова, но внутри словно безвозвратно что-то изменилось, полностью лишая Хэ Сюаня человечности. Он плакал, но не чувствовал ничего, кроме беспокойства. Он плакал и вместе с этими слезами словно утекали все прежние эмоции, желания и чувства. Всё, на что он был способен — беззвучно плакать по непонятной причине, не чувствуя абсолютно ничего из того, что вызывает слёзы у нормальных людей. Поэтому ему понравился Ши Цинсюань — он говорил всё, что думал прямо в лицо без какого-либо стеснения, он был честным с собой и другими, даже если под честностью подразумевалась неприязнь. Это лучше, чем притворство Хэ Сюаня — попытка выдать себя за того, кем он давно не является. Это безопаснее, чем люди Роткова; безопаснее, чем остальные члены отряда; безопаснее, чем демоны, прячущиеся за притворным дружелюбием и доброжелательностью. Хэ Сюань чувствовал себя лишним. Поэтому он заметил его — Хуа Чэна, который казался таким же лишним среди всех этих людей… бессмертных, он будто бы тоже был неправильным. — Ты совсем не похож на ангела, — говорит однажды Хэ Сюань, когда он в очередной раз остался наедине с Хуа Чэном в церкви, продолжая попытки расшифровать текст. — Есть ли разница? — Хуа Чэн ухмыльнулся непринуждённо, как делал всегда, словно бы вся эта ситуация с катаклизмами, отродьями и миссией отряда его совершенно не касалась и он находился здесь исключительно ради собственного развлечения, наблюдая за попытками смертных что-то изменить в своей ничтожно короткой жизни. Разницы действительно не было, если задуматься. Грань её определяющая стёрлась ещё тогда, когда люди нашли способ навредить бессмертным. Ангелы и демоны давно перестали быть чем-то, что заставляет людей в благоговении преклонять колени перед ними, перестали быть святыми, не смотря на то что церкви до сих пор стоят и проповедуют волю божью. Хуа Чэн плевал на богов, плевал на других бессмертных, плевал на людей. Всё, ради чего он делал хоть что-то, точнее — тот, ради кого он продолжал поиски книги в завалах «Сибири», был снова рядом. Значит, всё остальное уже не имеет значения. Хэ Сюань морщится от внезапно накатившей головной боли, тяжело дышит, когда перед глазами начинает плясать калейдоскоп из букв. К горлу подкатывает противная тошнота, заставляющая Хэ Сюаня желать выплюнуть собственные органы, лишь бы не ощущать её. — Что с тобой? — он плохо слышит вопрос, но по взволнованной интонации понимает, что ангел рядом встревожен его самочувствием. Он хочет ответить что-то, но изо рта выходит только нечленораздельное мычание и он изнуренно облокачивается на спинку скамьи, прикрывая глаза и смахивая со лба холодный пот. Он как в бреду видит обрывки прошлого, за которые невозможно зацепиться — как во сне, когда после пробуждения ты не помнишь ничего, кроме ощущения, что ты определённо что-то видел. Непонятный приступ проходит так же внезапно, как и начался. Хэ Сюань выпрямляется, глубоко вдыхая пропахший ладаном воздух. Тошно. — Что-то вспомнил? — Хуа Чэн наклоняется почти вплотную. — Меня, может быть? — в его голосе проскальзывает едва заметный намёк на надежду. Его тёмные волосы, обрамляющие лицо, в этот момент резко контрастируют с его загоревшимися красным глазами. таким правильным красным — О чём ты…? Хуа Чэн не отвечает, только хмурится очень разочарованно. Он спрашивает ещё что-то о самочувствии Хэ Сюаня и он отвечает, что всё нормально, игнорируя непрекращающийся звон в ушах и зудящий шрам на руке. В повисшей неловкой тишине, они оба поспешно утыкаются в книги, будто бы не было никаких приступов и странных вопросов. Иногда игнорировать что-то намного проще, чем пытаться в этом разобраться. Поэтому когда Хуа Чэн приходит к нему, пытаясь вывести на разговор, после того как бросил его одного в архивах, Хэ Сюань игнорирует его. Если он снова позволит ему просто оправдаться и дать ещё парочку пустых обещаний, то всё повторится снова. — Злишься. Даже слушать не хочешь? — вопрос скорее из вежливости, чем из любопытства. Хуа Чэн и сам прекрасно понимает — не хочет. — Совсем ничего не скажешь? — Оставь меня в покое, — Хэ Сюань раздражённо продолжает изучать содержимое книг, в поисках нужной. В какой-то момент, Хуа Чэн резко перехватывает его руку, когда Хэ Сюань тянется за новой книгой. — Откуда ссадины? — ангел внимательно смотрит сначала на чужие ладони, а затем всматривается в лицо Хэ Сюаня, в ожидании ответа. — Упал, — Хэ Сюань несильно дёргает рукой. — Пусти, — он смотрит куда-то в сторону, стараясь не пересекаться с Хуа Чэном взглядами. — Прости, — искренне просит Хуа Чэн и Хэ Сюань действительно различает в его голосе нотки вины. — Я принесу аптечку. Хэ Сюань довольно наблюдал за чужим замешательством при виде обилия средств для оказания первой помощи. Ангел неловко склонился над небольшой коробочкой, хмурясь и обдумывая свои действия. Взгляд Хэ Сюаня, наконец направленный него, не остался незамеченным. — Злорадствуешь? — Немного. — Понимаю, я заслужил. Хуа Чэн перестаёт прожигать взглядом аптечку и отщипывает немного ваты, смачивая её перекисью. Хэ Сюань шипит, когда вата касается мелких порезов на ладонях. — Больно? — Хуа Чэн одёргивает руку с ватой от ладони Хэ Сюаня, в тёмных глазах мелькает беспокойство. — Терпимо. Ангел кивает то ли Хэ Сюаню, то ли сам себе, продолжая обрабатывать ранки. Хэ Сюань невольно засматривается на медленные, аккуратные движения Хуа Чэна — он определённо не хочет навредить ещё больше. Хэ Сюань, на самом деле, уже забыл об этих мелких ссадинах и небольших ушибах, он давно привык просто ждать, когда «само пройдет», поэтому сейчас ему было вдвойне странно наблюдать за подобной заботой в его сторону. — К чему это всё? — Хэ Сюань соврал, когда сказал Хуа Чэну оставить его в покое, потому что на самом деле он только и искал повода поговорить с ним подольше. Просто признавать собственную уязвимость перед ним не хотелось, как и потребность в том, чтобы этот ангел был рядом. с ним было как-то спокойнее, не смотря ни на что. — Захотелось, — Хуа Чэн слабо улыбается сам себе, но Хэ Сюань замечает эту короткую улыбку. Он выглядел глубоко задумчивым, словно вспомнил что-то из прошлого. Хэ Сюань не сводил внимательного взгляда с ангела, который, кажется, действительно глубоко о чём-то задумался, продолжая медленно водить кусочком ваты по коже Хэ Сюаня. С него будто в миг спало привычные озорство и самоуверенность, уступая расслабленности и умиротворению. — Теперь похож, — тихо говорит Хэ Сюань. — Что? — спрашивает Хуа Чэн, отвлекаясь от обработки ссадин. — Теперь ты похож на ангела. — Что ты имеешь в виду? Хэ Сюань неопределенно пожимает плечами, предпочитая не отвечать. Их общение и строится на этом — они никогда не говорят о чём-то напрямую, общаясь завуалированными репликами, в которых каждый говорит о чём-то своём и понимает тоже по-своему. Это похоже на побег. — Незнание очаровательно, — хмыкает Хуа Чэн в ответ на молчание. — Позволяет увидеть свет в кромешной тьме, доброту в жестокости, — Хуа Чэн останавливается, убирает перекись с ватой, чтобы коснуться пальцами чёрного шрама на ладони Хэ Сюаня. — Тебе нравится это? — опять полуправда, которую Хуа Чэн любезно предлагает додумать самостоятельно. — Не знаю. Нравится ли ему, что Хуа Чэн ведёт себя так — «по-доброму» или нравится недоговаривать и строить отношения на взаимном избегании? Хэ Сюань плевать на самом деле хотел, как Хуа Чэн себя ведёт, точнее — как он себя ведёт с остальными. Груб он или добр — не имеет значения, но когда Хуа Чэн такой, как сейчас: когда сидит напротив, проявляя заботу по отношению к Хэ Сюаню, которую не проявляет ни к кому в отряде — Хэ Сюань чувствует себя особенным. это приятно Приятно считать себя исключительным. Неприятно будет, если в итоге его очень жестоко ткнут носом в то, что на деле — никакой он не исключительный и не особенный — такой же как все, если не хуже. Неприятно будет, если для Хуа Чэна всё это не больше чем игра, эксперимент, а Хэ Сюань просто очень интересный подопытный, которого интересно изучить и бросить, когда перестанет быть интересным. Хэ Сюань знает, что нужно закончить всё это прежде чем это сделает бессмертный, но стоит Хуа Чэну посмотреть на него, как сейчас; стоит коснуться своими холодными пальцами рук Хэ Сюаня, посылая лёгкие мурашки по коже и он тут же забывает о собственных предостережениях и позволяет себе тонуть в этих непонятных чувствах, которые вызывает в нём ангел. Когда на крыше Хуа Чэн рассуждает о схожести людей и бессмертных, Хэ Сюань не может сосредоточиться даже на собственном дыхании. — Люди так похожи на нас, — Хуа Чэн проводит большим пальцем по скуле Хэ Сюаня, спускаясь ниже — обхватывает пальцами его подбородок, медленно поворачивая его лицо то влево, то вправо, будто бы он изучает куклу, а не стоит напротив живого человека. — Только вот… — задумчиво протягивает ангел, перемещая руку еще ниже — на шею, очень медленно проводя пальцами вниз, отчего Хэ Сюань неосознанно выгибается, подставляясь под чужие прикосновения. — Кто из нас подделка: ты или я? — он оттягивает ворот чужой кофты пальцами, чтобы ощупать выступающие кости ключиц и мазнуть пальцами по открывшейся небольшой зоне груди — быстро и небрежно. Хэ Сюань молчит, застигнутый врасплох то ли вопросами, то ли действиями Хуа Чэна. Стоит неподвижно, пытаясь разгадать мотивы ангела. Точнее, он пытается убедить себя, что это единственная причина, по которой он позволяет ему это. — Ты не знаешь? Хэ Сюань отрицательно мотает головой. В чёрных глазах Хуа Чэна не было ничего, только неправильное спокойствие, совершенно ему несвойственное, как тогда — в библиотеке. Он пустым взглядом смотрел куда-то сквозь Хэ Сюаня, когда потянулся к краю кофты, оттягивая вверх и оголяя живот. Хуа Чэн очертил пальцами бок, как художник, запоминающий каждый изгиб мышц, провёл пальцами в сторону — к животу, а затем резко потянул за пряжку ремня на брюках Хэ Сюаня. Внутри него все перевернулось, ухнуло вниз, связывая внутренности в узел от волнения. — Подожди, — Хэ Сюань схватил Хуа Чэна за руку, когда до его слуха донёсся звон расходящейся молнии на брюках. Дыхание спёрло от мысли, что именно сейчас произошло. или могло произойти дальше — Прости, — Хуа Чэн убрал руку, отстраняясь от Хэ Сюаня и тот будто впервые смог нормально вздохнуть за всё время их разговора. Хуа Чэн отвернулся, поднимая взгляд на ночное небо. Хэ Сюань не был зол или огорчён. Наоборот, он чувствовал странную уверенность в правильности происходящего — не потому что что-то случилось или могло случиться, а потому что он прямо сейчас находился здесь, рядом с Хуа Чэном. Реши Хуа Чэн избавиться от него — это тоже было бы правильным. Он размышлял: о чём думал всё это время Хуа Чэн? Но приходил к выводу, что он совершенно его не понимает. Хуа Чэн казался очень далёким, особенно сейчас. Он был сродни богу, которому Хэ Сюань мог только безропотно поклоняться и молиться, в надежде быть услышанным. Услышит ли он когда-нибудь? — Идти к демону, когда рядом был я… Неужели есть что-то, чего я не могу дать тебе? — Хуа Чэн ядовито ухмыляется, удерживая Хэ Сюаня рядом. — Ты сам сказал спросить его, — Хэ Сюань дёргает рукой на пробу, но Хуа Чэн, очевидно, не собирается его так просто отпускать. — Тц-тц… Тебе повезло, что я был рядом. — Если бы не ты, этого бы не случилось, — парирует Хэ Сюань, смотрит на Хуа Чэна пристально, прекрасно зная, что он прав. — Вот как? — Хуа Чэн делает настойчивый шаг вперёд, вынуждая Хэ Сюаня упереться спиной в холодную бетонную стену. — Может быть. Хуа Чэн нагнулся ближе к лицу Хэ Сюаня, заинтересованно наблюдая за его реакцией, коснулся волос — чёлки, которая длинной прядью выбивалась из причёски, чтобы заправить мешающие волосы за ухо. — Почему мне так это нравится? — вопрос то ли себе, то ли Хэ Сюаню, который с не меньшим интересом наблюдает за ангелом. — Мне так нравится всё, что связано с тобой: твои волосы… — Хуа Чэн проводит другой рукой вдоль макушки, нащупывая ближе к затылку туго затянутую резинку, собирающую длинные волосы в хвост. Тянет за неё аккуратно, позволяя чёрным прядям распасться по спине и плечам Хэ Сюаня, придавая его образу немного неряшливости, — Твоя одежда… — он проводит пальцем по груди, останавливаясь точь-в-точь там, где бьётся сердце, которое Хэ Сюань не в силах успокоить. Его холодная ладонь ощущается ещё прохладнее на контрасте с горящим от чувств Хэ Сюанем. Хуа Чэн улыбается своим мыслям, когда медленно убирает руку с чужой груди, видимо, довольный реакцией. — Неплохо для подделки, полагаю? — бесстрастно спрашивает Хэ Сюань, будто бы в его груди не стучит бешено сердце, а ноги не слабеют под прикосновениями Хуа Чэна. Даже такими незначительными. — Я не утверждал, что это так. Тебя задел тот вопрос? — Нет, — Хэ Сюань отводит взгляд, не желая пересекаться с цепким взглядом Хуа Чэна, который очень настойчиво пытается вытащить все похороненные эмоции Хэ Сюаня на поверхность, хватаясь за каждый жест, за каждое движение глаз и губ, в поисках истины. — Врёшь, Сюань-эр, — Хуа Чэн наклоняется почти вплотную, коротко касается губами виска Хэ Сюаня, гладит по волосам. — Ты вызываешь во мне столько злости, — глаза Хуа Чэна загораются едва заметным красным, но они сейчас в таком подходящем полумраке, из-за отсутствия нормального освещения, а потому в полутьме алый отлив в глазах кажется ярче, чем есть на самом деле. Руки Хуа Чэна напряженно опускаются на плечи Хэ Сюаня, слегка сжимая, будто бы вдавливая его в пол и стену позади, не позволяя двинуться с места. — Тогда что ты делаешь сейчас? — Хуа Чэна злит его бесстрастное выражение лица, злит его флегматичность за которой он скрывает все свои эмоции и мысли, оставляя всех вокруг в дураках, особенно Хуа Чэна. Хуа Чэн не дурак, но рядом с этим человеком он чувствует себя невыносимо глупо, словно он годовалый ребёнок только что научившийся ходить, а не бессмертный, живущий на земле не одно столетие. Он зол. Но, тем не менее, он не может не тянуться к Хэ Сюаню. Он чувствует себя дураком — безусловно, но ему это нравится. Нравится, что у Хэ Сюаня это получается, потому что ни у кого другого до этих пор не получалось. Нравится, потому что Хуа Чэн знает — он не единственный, кого Хэ Сюань оставляет в дураках. Хуа Чэну нравится наблюдать. Изучать. Нравится считывать малейшие эмоции на ничего не выражающем лице, нравится закапываться глубже и глубже в болото чужих секретов и тайн. Хэ Сюань похож на озеро: глубокое, тёмное — нырни и не увидишь ничего кроме беспросветной черноты; оно покрыто тиной и каждый раз, когда кажется что вот — ты расчистил себе путь и вода, вроде бы, чистая, но стоит попробовать нырнуть опять и обнаруживаешь, что это был только один слой. Хуа Чэн нырнет на самое дно, если потребуется, но Хэ Сюаня он разгадает — слой за слоем. — Сейчас я думаю, что ты привлекательный. Мне нравится то, как ты разговариваешь. Нравятся слова, которые ты подбираешь. Нравятся темы, которые тебя интересуют, — Хуа Чэн неотрывно смотрит на лицо Хэ Сюаня, отмечая, что в его внешности — нет — поведении, образе в целом, нет совершенно ничего лишнего. Для просто смертного человека он слишком правильный. Люди такими не должны быть. Люди — неправильные, словно незаконченные наброски картин на холстах или неаккуратно обработанный камень, который должен был стать статуей, но ещё не стал. Люди — подделки, в них нет ни капли правды и поэтому их так легко понять, легко манипулировать и играть на их пороках и слабостях. Потому что правильность — привилегия святых. Рядом с Хэ Сюанем, Хуа Чэн чувствует всем своим существом, что неправильный в их дуэте именно он. Они оба — неправильные, ошибки собственных миров. Хуа Чэн резко притягивает Хэ Сюаня к себе, лишая его опоры в виде бетонной стены позади, заставляя Хэ Сюаня обхватить его шею, из-за внезапной смены положения. Хуа Чэн знал какую именно реакцию он вызывает у него. Он знал, поэтому очень нагло пользовался этим и самое ужасное, что Хэ Сюань не был против — он, в общем-то, сам наделил Хуа Чэна всеми правами делать это с ним — крутить и вертеть собой как только ангелу вздумается и Хэ Сюань мог только с головой прыгать в это безропотное подчинение, балансируя на грани здравого рассудка, который кричал о том что нужно остановить всё это и желанием быть ближе, слиться с Хуа Чэном в одно целое, чтобы никогда не покидать его ядовитых объятий. именно — ядовитых Они были ядом друг для друга, который они собственноручно пустили себе по венам и каждый знал, что в конце концов им придётся поплатиться. Они были одинаковыми в собственном грехопадении и оба находили покой только в больной одержимости, где нет места нежности и чувствам, которые давно оказались похоронены в глухой Сибири — под обломками базы, заваленные снегом и обреченные на вечный холод. В неправильности было что-то правильное — только для них двоих. Правильное — обычное — больше не вызывало отклика. и никогда не вызовет Это было их проклятьем — необходимостью, чтобы выжить в этом мире. Раз за разом им оставалось только отравлять друг друга по новой. Хуа Чэн наклоняется, очень медленно приближаясь к чужому лицу, следит за реакцией и, не получив никакого сопротивления, прикасается губами к губам Хэ Сюаня, аккуратно и трепетно. Хэ Сюань успел только вздохнуть немного удивлённо под ним и, кажется, потерять всякую опору, чуть ли не повиснув на шее Хуа Чэна. — Ebrius sine vino, peccator? — ухмыляется Хуа Чэн, всего на несколько секунд отстраняясь от Хэ Сюаня, чтобы издевательски подметить чужую реакцию на его действия. Хэ Сюань молчит, делая шаг назад, будто бы собирается уходить и Хуа Чэн дёргает его на себя, снова увлекая в поцелуй: жадный, не терпящий отказа, наполненный чистым желанием. В голове проскальзывает приятная мысль, что не только Хуа Чэн может управлять чужими реакциями. Если ему так нравится играть, дразниться — пусть так, Хэ Сюань примет эти условия. Вопрос в том, как скоро они наиграются.