почему..?

Оправдания необдуманными, еле поспевающими друг за другом, фразами вылетают из чужого рта, но Сынмин не слышит. Он будто в замедленной съёмке наблюдает за чужим раскрасневшимся лицом, спутанными хаотичными движениями, лихорадочно  бегающими глазами. Слова почти физически душат его, отравляя слепые надежды, подпитанные наивными мечтами о светлом будущем. Розовые очки потихоньку трескаются, являя отвратительную истинну. От этого тошно. Яркие иллюзии быстро разбиваются о суровую реальность, а их маленькие цветные осколки больно впиваются в грудину, раздирая плоть. Сынмин сглатывает. Его внутренности уже скручены и сжаты так, что вот-вот лопнут, выливая из себя литры горячей, густой крови. Привкус железа уже отдаётся на языке. Больно. Больно слышать и видеть, больно впитывать ложные надежды, больно все еще любить. Сынмин чувствует, как слёзы постепенно скапливаются в уголках глаз, делая любимый образ безобразно размытым, и он на секунду прикрывает глаза, смаргивая пелену. Стук крови в ушах служит сильным барьером, ведь услыш Сынмин все эти слова, не смог бы сдержаться, не смог бы опять не вернуться. Но он должен быть сильным. Грохот в ушах постепенно нарастает, а Чан рядом все говорит и говорит. Клокочущая обида, дремлющая где-то глубоко внутри, будто понимается со дна, бурля уже где-то в горловине. Сынмину больно и страшно. Но еще больнее просто молчать. - Чан, уходи, - тихо, на грани шепота молвит он, не успевая продумать оправдания этим резко вырвавшимся словам. Кристофер пораженно застывает, замолкая. Низко-низко опустив голову, почти касаясь подбородком своих ключиц, Сынмин, сжав руки в кулаки, снова повторяет: -Уходи, Чан, пожалуйста... Я больше не могу и не хочу слышать тебя. - неожиданный прилив энергии и уверенности вздергивает его голову вверх, и вот Сынмин, смотря прямо в чужие блестящие глаза, вскрывает свои карты, - Ты ведь даже не понимаешь, как больно мне сделал, верно? Даже не осознаёшь, как ранил.- горькая, едва заметная усмешка трогает его губы, - твои слова почти убили меня, Чан, знаешь? Вернувшись тогда домой, после нашего последнего прощания, я прорыдал два дня подряд, а на третий, решив наконец помыться, залез в ванную и чуть не покончил с собой. Лезвие было в нескольких миллиметрах от моей сонной артерии, и я бы сделал это, если бы не сумевший дозваться до меня и поэтому выломавший дверь, Джисон.. Воспоминания все ещё свежи в его сознании. Они будто огромное масляное  пятно бензина, разлитого на асфальте, ну, а Чан - искра, поджигая все внутренности один взмахом. Сынмин уже сожжён, он давиться этим едким дымом, задыхаясь. Но костирище настолько сильное, что уже ничего не спасти. Осталось лишь пе́пелище. - Сынмин, - белыми от страха губами, шепчет Чан, в ужасе таращась на такого маленького беззащитного Кима. Сгусток крови из прокушенной в волнении губе, собирается где под языком, вынуждая сглотнуть. Слышать такую правду невыносимо больно. - Я ведь всегда любил тебя, Чан. Сильно и безвозмездно. - Сынмин, уже не сдерживаясь, плачет, слезами смывая ту хлипоко возведеную крепость, призванную защищать и не выпускать его чувства. Осознание от собственной беспомощности вбивает клилья в истерзанное сердце. Рыдания будто удавка, перекрывают кислород. Захлёбываясь в соплях и слезах, Сынмин кричит, совершая жалкие попытки перенаправить свою боль на другого человека, но осознает, что уже слишком поздно. Эти чувства жили с ним целый год, будто огромным куском пыли оседая на легких, мешая свободно вдохнуть. Вакуум, состоящий из жалости к себе, самокопания, ненависти, пожирал остатки того живого, что в нем оставалось. - Каждый гребённый день, я лишь существовал, надеясь, что ты в любой момент явишься и все объяснишь. Но ты не пришёл, ни тогда, когда обещал, ни после этого. Прикусанная уже до мяса нижняя губа служит единственной опорой и якорем. Сынмин держится за эти искры боли, будто за спасательный круг, стараясь выровнять сбившиеся дыхание. Смакуя чуть горьковатый вкус железа во рту, Ким смаргивает последние слезы на своих ресницах. На Чана и вовсе не смотрит - слишком горько и невыносимо больно. Недосказанные слова яро бьются в грудине, выцарапывая на внутренностях ужасные шрамы. Все кровоточит, и Сынмину кажется, что скоро он потонет в собственной крови, смешанной с ядом из чужих ложных обещаний. Тишина, повисшая в воздухе между ними, убивала, раня каждого по своему: Чана - недосказанностью, чужой обидой и болью, долгим ожиданием и мукой из-за ошибок прошлого. Сынмина - присутствием Чана. Изподлобья глядя на Бана, Ким желал лишь скорейшего его ухода. Тело непроизвольно содрагалось от постепенно накатывающейся истерики. Отчаяние, затопившее его полностью, душило, а душа его металась между вырывавшимся криком и тихими слезами боли. Сынмина как будто рвало на куски изнутри. - Я устал, - тихий выдох удушающей веревкой соскальзывает с чужих губ. - устал тянуть.. - Да что ты тянул, Чан!? - губы дрожат, как и все тело, задерживая рвущийся крик. Слова выходят болезненно и надрывно, расцарапывая горло. Слезы застилают глаза, слепляя ресницы. Сынмин противно шмыгает носом, вбирая как можно больше воздуха. Кислорода не хватает, ощущение удушения появляется где-то на подкорке сознания, все больше проявляясь в голове. Страшно. - Наши отношения уже изживали себя, Сынмин! - от душащей безысходности Чан переходит на крик, мгновенно пугаясь своей вспыльчивости и замолкая. Лицо Кима кривится будто от удара. Ему кажется, что слезы заполняют даже его легкие. Рот, приоткрывшийся в немом шоке, так и норовит захлопнуться из-за трясущихся губ, но не может. Эмоции от сказанного бьют больно, наотмашь. Внутренности скручивает, и Сынмин отшатывается назад, внезапно теряя опору. Пренеся весь вес на стену позади, Ким тихо и тяжело выдыхает, прикрывая глаза. На закрытых веках отображаются яркие пятна из-за сильного напряжения. Сынмин чувствует, как его руки дрожат, но ничего не предпринимает, чтобы скрыть это или успокоить тремор. Правда колет уже где-то под ребрами и грозится вот-вот добраться до сердца, преломав ему все кости. Сынмин откидывает свинцовую голову назад, упираясь о стену, а затем возвращает расфокусированный взгляд на Бана. Тот стоит, неестественно бледным изваянием выделяясь в скоромном сынминовском коридоре. Он и нарушает молчание: -  Мне тоже было больно и страшно. Я чувствовал, как прежняя яркая страсть к тебе угасает. Все те месяцы ты практически не замечал меня. Я правда пытался помочь.. - Бан тяжело сглатывает, чуть отворачивая голову в сторону. - ..Ты отдалился первым и я подумал, что мне не стоит тебя держать. Закусив губу Кристофер, борется с собой и, наконец, направляет взгляд на Кима. - Отдалившись, я продолжал все также безбожно сильно любить тебя, и ты это знал, Чан. - Сынмин морщится, запрокидывая голову вверх, вгоняя слезы назад. - Ты же видел, как я напрягался на работе. Это был самый крупный проект в моей жизни, Чан, самый важный для меня. - Да, - горькая ухмылка сковывает губы Кристофера, - проект, заменивший всех, кто любил тебя. - Это ложь! - рыком вскрикивает Сынмин, отлипая от стены. Чужие слова бьют по животу, задевая все важные органы и Сынмина скручивает. Осознание сжигает все то живое, что он так яростно пытался сохранить. - Работа всегда была важна мне, Чан, но это не мешало мне любить тебя. - Этот проект был тебе не нужен. Он даже не касался твоей специальности, ты занялся им только потому что тебя слезно умоляли, потому что заставить было некого! - теперь уже, задыхаясь, орет Чан. - Все то время ты выполнял чужую работу, убивая себя. - Я делал это для нашего будущего, для лучшей жизни, для тебя и себя! - А так то была нужна эта лучшая жизнь? - тихо выдыхает Чан. - Мне казалось, что мы были бы счастливы и без какого-либо пафоса и миллиардов вон. - Да, , но это могло обеспечить нам свободное будущее... - Так, а что теперь, Сынмин? - Перебивает Чан, шумно выдохнув через нос. - Ты отказался от всего, что я бы мог предложить, огрызался, когда я пытался вытянуть тебя хотя бы на балкон подышать воздухом. Я чувствовал себя призраком в этом доме. Я был несчастен и искал утешение.. Я не оправдываю себя. - Бан на секунду стопорится, сдавленно продолжив. -  И то, что вышло.. получилось случайно.. Мне так жаль.. - О чем ты говоришь? - убитый горем и сожалением Сынмин вздёргивает голову вверх, бегая глазами по чужом профилю. Кристофер поджимает губ в тонкию линию, как будто бы становясь чуть прозрачнее. Ким поражённо наблюдает, как краска полностью сходит с чужого лица. Внутри что-то тревожно гудит, уши закладывает, но это не служит достаточным барьером, чтобы не услышать следующие ужасные слова. - За неделю до моего ухода я безбожно напился и оказался в чужой постели..- сипло признаётся Бан. - Что..? - неверяще бормочет Сынмин белыми как мел губами. На пару долгих секунд в глазах темнеет, а в ушах слышится лишь стук крови. Первый истерический смешок неожиданно срывается с его губ, исчезая в неконтролируемом смехе. Его плечи мелко подрагивают, а запрокиданная голова трясётся. Он смеется до слёз, брызнувших из глаз, до задыхающегося хрипа, до срывающегося голоса. Неожиданно он замолкает, переводя взгляд на сжавшегося в углу Бана. Ухмылка сама режет его рот широкой линией. - За что? Я не сделал ничего такого, чем заслужил бы такое.. Я все равно обращал на тебя внимание, любил и заботился.., а получил лишь жалкое признание через год полного игнорирования, после лицемерных слов и обвинений в свою строну.. ЗА ЧТО ЖЕ!??- кричит Сынмин. - Выметайся из моего дома, я не хочу тебя больше видеть, слышать, знать и помнить! - Сынмин, я прошу, давай поговорим. Я не могу простить себя.. Я лишь умоляю выслушать.. - Я ненавижу тебя, Бан Кристофер Чан! - перебивает Сынмин и резво наклоняется, подбирая с пола свой увесистый кроссовок и тут же швыряя его в сторону Бана. Следом летят и другие вещи. Уворачиваясь, но даже не стараясь прикрыться, Чан выскальзывает за дверь, спиной медленно отступая к лестнице. Ким до последнего провожает его взглядом, нещадно выливая все эмоции в ругани. А захлопнув дверь, Сынмин отпускает себя. Крик, переполненный боли, вырывается откуда-то из глубин его истерзанной души. Плотно прижимаясь к ледяной поверхности, Сынмин сьежает вниз ни на секунду не замолкая. Боль едким потоком затапливает все тело, разрывая. Сынмин чувствует, будто умирает, спазмы сдавливают горло на манер маньяка, провоцируя рвотные рефлексы. От недостатка воздуха, он замолкает, скуляще выдыхая. Сжавшегося в комок Сынмина по прежнему трясёт. Давя без остановки льющееся всхлипы, Ким пытается отдышаться. Он чувствует, как его сердце колотится, тревожно замирая на пару секунд, и снова возобновляя дикие движения. Сынмин зарывается в свои волосы, пряча лицо в коленях. Оттягивая пряди в стороны, он пытается переключить внимание на едва заметную боль головы, но разбитое сердце ноет громче и надрывнее. Сынмину кажется, что в его грудине огромная дыра, из которой постепенно вытекает вся его кровь. Ярко-красные скруйки пропитывают когда-то любимую домашнюю одежду. Теперь Сынмину кажется, что кровь вытекает у него даже изо рта и глаз, заливая лицо. Конечности холодеют и неестественно застывают в хаотичном движении. Нос давно забит соплями, и он не может сделать и вдоха. Резко ослабшие ноги разъезжаются и распрямляются, а сам Сынмин валится на бок, прижимая к груди дрожащие руки, и закрывает глаза, не видя больше ничего.