***
9 октября 2024 г., 15:41
***
Духота. Время течёт медленно, липким мёдом по наклонной поверхности и размеренно падает на пол. Капля за каплей. Вода бьёт по спине с тем же звуком, обжигая кожу, пробуждая нервные окончания. Бежит быстрее, но время в моменте ощущается реальнее. Оно затекает в уши, забивает нос, туманит глаза. И всё, что остаётся — несмываемый привкус проклятий. Привкус тряпки, которой тщательно вытирали помои и рвоту. Никому, кроме него этот привкус не знаком. Он делает это ради людей, раз за разом спасая их от угрозы, которую те даже не в силах заметить. Изгоняет. Поглощает. Изгоняет. Поглощает. Удушливый пар заполняет ванную комнату, а прожорливые мысли — голову, так что хочется закричать от собственного бессилия. Но кричать бесполезно. К горлу подкатывает комок недавно съеденного... чего-то. Вкус пищи он не ощущает уже давно. Выключив кран, великий маг современности Сугуру Гето устремляется к выходу. Одевается, выбрасывает тело на улицу, усиленно дышит, пытаясь ощутить хоть что-то кроме подступившего рвотного рефлекса. Раскалённый воздух облегчения не приносит. Дорога под подошвами будто плавится, а её выделения проникают в лёгкие, выжигая оставшийся там кислород. Солнце пятнами остаётся на сетчатке, а небо наблюдает за происходящим, не пытаясь облегчить страдания даже одним дождливым облаком. Синее. Спокойное. Безразличное. Совсем как его глаза. Кажется, посмотри наверх чуть подольше и увидишь такой знакомый переход из нежно-голубого в лазурный, рассекаемый сапфировыми росчерками. Но всматриваться больно. Сугуру прикрывает веки, усмиряя участившийся пульс. Накатившая слабость заставляет прислониться к стене. Когда же закончится это лето?***
Вентилятор, натужно жужжа, пластиковыми лопастями перегоняет горячий воздух из одной части комнаты в другую. Подушка вымокла с обеих сторон, так что остаётся только бросить её на пол и улечься на жестковатый матрас. Когда в последний раз он спал нормально? Ему всё чаще снится юная Рико Аманай, её предсмертный румянец и слегка смущённая улыбка. Затем она же — на полу, в луже крови. Они с Годжо тогда вместе не справились, но только он обещал ей жизнь. Он солгал. Он провалился. И продолжает это делать. Падать в глубокую бездну, хватая колючий воздух пересохшими, потрескавшимися губами. Его друг стал лучше и сильнее, освоил новые техники, начал ходить на сольные задания, а он, кажется, так и остался стоять там, на подходе к бессмертной Тенген, неверящим взглядом смотря на самую страшную ошибку в его жизни и слыша жуткое «Я убил Саторо Годжо». Ни до ни после его глаза не будут гореть таким яростным огнём. Ни до ни после он не испытает такой боли. Наверное. Картины в голове снова не дают уснуть. Измученный вентилятор едва перебирает лопастями, в последней попытке хоть немного охладить комнату. Ему нужно работать ещё больше. Он справится, чтобы никогда не ощутить безысходности и беспомощности, что тогда прострелили его голову и сердце. Он будет изгонять. И поглощать. Изгонять. И поглощать. Благо, проклятья лезут из всех щелей как слепые опарыши.***
Автобус везёт его на очередное задание. За прошедшую неделю ему почти не удалось поспать, но зато удалось выбить себе ещё несколько сольных, а, значит, ему доверяют. Духота. Усталость давит на плечи неподъёмным грузом, но он не намерен ей поддаваться. Люди проходят мимо, задевая мокрыми от пота телами. Они тупо пялятся в телефоны, читают тупые журналы и низкосортную литературу и выглядят... Как обезьяны. Тупые обезьяны. Он трясёт головой в попытке отогнать навязчивый образ. Он должен спасать этих людей, ведь иначе его жизнь просто не имеет смысла. Вот только они не знают вкуса проклятий. Вкуса тряпки, которой тщательно вытирали помои и рвоту. Они не знают, что он, Сугуру Гето, сейчас едет спасать их жизни, а если что-то пойдёт не так, вполне может не вернуться. Они же продолжат наслаждаться тем, что даже не заслужили. Потреблять всевозможные удовольствия, пока он захлёбывается собственной кровью. Пожирать сладкие бананы, пока он изгоняет и поглощает проклятья. Обезьяны.***
Небо начинает отекать грозовыми тучами. Воздух, тяжёлый от навалившейся влажности, будто застывает, и молчаливо обвисают трепетавшие от предвкушения дождя листья. Его тоже придавливает этим томительным ожиданием прохлады. Сугуру облокачивается на колени и ставит подбородок на ладони в надежде, что так будет легче. Рядом сидит мальчишка, славный малый, ещё слишком поглощённый собственными идеалами. Он восторженно рассказывает о грядущей миссии, а Сугуру с нежностью и некоторой болью наблюдает за блеском в его глазах. — Привези мне гостинцев, — невольно слетает с губ. — Будет сделано! Вам сладкого или солёного? Чтобы ответить на этот вопрос требуется лишь мгновение, но каким же оно может быть долгим, если перед глазами проносятся улыбки, смех, подтрунивания и вечные смятые банки кока-колы. И коктейли. Клубничные коктейли. — Сатору тоже может захотеть попробовать.. поэтому сладкого. Может, парень и отвечает что-то ещё, но затуманенный мозг Сугуру слишком быстро погружается в созданное им пространство без мыслей, без воспоминаний и без чувств. Зачем он существует? Какова его миссия? Величайшая обязанность мага — защищать людей. Да вот только он не уверен, что хочет этого. К его лавочке подходит девушка. Она представляется магом особого уровня Юки Цукумой. Известная личность, ничего не скажешь. Та самая ленивая особа, пропускающая задания и путешествующая по всему миру. Длинные светлые волосы, крепкое телосложение и слишком навязчивые вопросы. Какие девушки ему нравятся? Он перестал задумываться над такими вещами как только все дни его превратились в безумное повторение одних и тех же действий. Очевидно, в надежде на изменение. Рот собеседницы продолжает шевелиться, озвучивая размышления, которые наверняка кажутся ей очень важными, и Сугуру даже пытается находить в себе осмысленные комментарии, как в её речи мелькает: — Вы уничтожаете проклятья по одному. Я же хочу избавиться от них раз и навсегда. Ты ведь знаешь их природу, верно? Скучающим голосом, будто снова на уроке в академии он выдаёт заезженное: — Люди излучают проклятую энергию. Не контролируемая ими, она становится сгустками, которые впоследствии и превращаются в проклятья. — Верно. Поэтому у меня есть два варианта решения проблемы: мир, в котором ни у кого не будет проклятой энергии и мир, в котором все будут уметь ею управлять. В последнее время я всё больше склоняюсь ко второму. Ты ведь знал, что маги не могут создавать проклятья? Внутри что-то обрывается. Совсем тихо. С таким звуком, вероятно, Атропос перерезает пряжу сестёр. Для неё — одно движение, для человека — целая жизнь. Юки за мгновение обращается для него во всех трёх мойр одновременно и сейчас вершит его судьбу. — Мы, маги, излучаем совсем мало проклятой энергии, потому что умеем концентрировать её. Люди же — совсем иное дело. Так что если бы все умели контролировать... — Или в мире остались бы только маги. Если уничтожить всех людей, — вырывается у него невольное, а во рту появляется навязчивый привкус. — Гето.. а ведь это идея! Ведь массовое истребление людей приведёт к необходимой мутации, то есть к появлению магии. По сути тот же естественный отбор. Сдаётся мне, это самый оптимальный вариант. Благо, я не настолько поехавшая, чтобы воплощать его в жизнь. А ты, Гето? — Раньше я считал, что защита людей — это моё призвание, но сейчас я всё меньше ощущаю к ним хоть что-то кроме раздражения. А жизнь мага — бесконечный марафон, в котором ты не знаешь, к какому финишу бежишь. Так что я, наверное, немного запутался. — На самом деле всё просто. Ты ещё не сделал свой выбор. Есть Гето, презирающий немагов и Гето, отрицающий это. Ты можешь стать либо тем, либо другим, — она подмигивает ему как старому другу, вероятно, даже не подозревая, корни какого растения приживутся после этого разговора в его сердце. Небо мучительно изрыгает тонны воды, проклиная длительность ожидания. Дождь прибивает к земле пыль, превращая её в омерзительную кашу. Гроза, всегда приносящая свежесть, оставляет после себя только сырость и запах гниения.***
Тесное белое помещение с холодильниками. Уставший Нанами, пытающийся стереть неудачу прохладной тряпкой. Тело с развороченной брюшной полостью. Тело. Тело мага. Тело паренька с искренней верой в идеалы. Тело мальчишки, собиравшегося привезти с задания гостинцы. Тело ребёнка, ещё не успевшего пожить. Он укрывает его словно одеялом, вот только уже навсегда. Жизнь мага — марафон. Что, если на финише его будут ждать лишь товарищи, умершие за вымышленную цель? Во рту пересыхает. Металлический запах заполняет пространство. Сугуру смотрит на руки, только что накрывшие тело простынёй. Они тоже в крови. Медленно текущей, перебирающейся с ладоней на локти. Стекающей на пол липкими ручьями. Капля за каплей. И когда в морге не остаётся места, вытекает за его пределы. Заполняет академию. Они все задыхаются в ней. И даже когда лето закончится, ничего не изменится. Если он не решит иначе.***
Очередное задание, очередное проклятье, справляться с которым его отправили в одиночку. Кажется, с этим он разбирается даже быстрее, чем с прошлым, хоть и тошнит после поглощения не меньше. Зато такими темпами он скоро превратится в Годжо. Годжо... Он видел его на днях. Тот выглядел счастливым. Востребованный успешный маг с огромным потенциалом. Неужели он всё забыл? Но в тот день, когда друг выносил спелёнутое тело юной Аманай, он видел в глазах нестираемую боль и ненависть к тем, кто сотворил это с ней. Он жаждал мести. Сугуру тогда остановил его. Не сделай он этого, могло ли всё сложиться иначе? Вполне удовлетворённый выполненным заданием и занятый уже своими мыслями, Гето заходит в дом, где ощущается энергия мага. Две пары испуганных глаз смотрят на него сквозь прутья решётки. Две девчонки, ещё совсем малышки, сидят, прижавшись друг к другу так крепко, будто умрут сразу же, как только расплетут руки. А возле клетки толпятся люди. Чувствуя от девочек сильную проклятую энергию, он тянется освободить их, но наглые цепкие пальцы останавливают его. "Это от них все наши беды!" "Они заслуживают смерти!" "Господин, убейте этих ведьм, они навлекли страдания на всю деревню!" — Я уже разобрался с проблемой, — отмахивается Гето. — Ваше дело только не создавать новую. Его никто не слушает. Крики с требованиями смерти двух невинных детей становятся всё громче и громче, пока не достигают своего апогея и не становяся похожими на крики разъярённых обезьян, сражающихся из-за подобранной ветки. Звук становится невыносимым. Тошнит. Девочки смотрят на него со страхом и надеждой. "Убейте!" "Пусть они сдохнут!" Кто-нибудь, заставьте этих обезьян замолчать, просто заставьте... Он может сделать это сам. Мысль, сперва тихая и блеклая, многократно отражаясь от пустоты сердца и усталости тела, обретает силу. Он может заставить их заткнуться. Навсегда. Жар созданного им пожара опаляет лицо. Ветер потрясённо замирает. Даже он не силах поверить в случившееся. Духота. Пепел медленно оседает на ресницы и сухие потрескавшиеся губы. Сугуру лично убеждается, что в деревне не остаётся ни одного целого дома. А потом он берёт девочек за руки и выводит из созданного им же ада. Будут ли ему сниться безумные крики этих людей и их искажённые страданиями лица? Да. Пожалеет ли он о содеянном? Никогда. Он выбрал свой путь. Сугуру Гето объявлен в розыск и приговорён к смертной казни.***
По широким дорогам торопливо снуют машины, визгливо пища клаксонами. Выхлопные газы по привычке отравляют воздух, а люди по привычке их не замечают. Спешат по неотложным делам, не замечая ничего вокруг. В толчее он встречает однокурсницу, и она благоразумно не пытается его поймать. Разговор с ней не приносит ничего, кроме ещё большей уверенности, что мало кто в мире магов сможет его понять. Но ничего, справится своими силами. Если только... — Объяснись хотя бы, — останавливает его знакомый до дрожи голос. — Сёко наверняка тебе всё рассказала, к чему лишняя болтовня? — оборачиваться нет ни сил, не желания. Увидеть в лице лучшего друга презрение или осуждение огромным ударом не станет, но ему хочется сохранить в памяти иное. — Мир только для магов?! Ты совсем спятил? Собрался уничтожить всех людей? Даже родителей? — В таких делах важна последовательность, — губы кривятся в премерзкой улыбке, за которую хочется врезать самому себе. — Но ты же сам говорил, что нельзя убивать бессмысленно! — крик Годжо тонет. Тонет в толпе. Тонет в спокойной уверенности янтарных глаз. — Но в моих поступках есть смысл. Я хочу создать лучший мир. — Ты меня не слышишь! Хочешь создать мир для магов, убивая немагов? Да это невозможно! Слова бьют точно в мишень. Сатору Годжо не пугает мысль об очищении земли от людей, он не ужасается бессердечности этой идеи. Он просто не верит в то, что у него достанет сил довести дело до конца. Ведь Сугуру не сильнейший. — А ты наглец, Сатору. Знаешь ведь, что тебе это по силам. При этом говоришь, что другим создать такой мир нереально. — Гето медленно оборачивается и смотрит в глаза лучшего друга, сейчас такие незнакомые и по-зимнему ледяные. Он без очков, значит, готовится к сражению. Что ж, пускай. — Ты Годжо Сатору, потому что сильнейший? Или же ты сильнейший, потому что ты Годжо Сатору? — О чём ты? — Вот стану тобой и тогда смогу воплотить мечту в жизнь, — отворачивается Гето, по-прежнему ненавидя себя за ухмылку. Уходит. Медленным шагом, метр за метром. — Если хочешь убить, убивай, — кажется, он действительно готов к этому. Люди проходят мимо, задевая потными телами. Тем не менее он всё равно чувствует его. Знакомый запах, въевшийся в ноздри после смерти мальчишки. И слышит. Размеренные удары капель о раскалённый асфальт. Сатору Годжо стоит за спиной и сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Не нападает. К горлу подкатывает комок. До боли хочется обернуться, подойти, разжать сведённые судорогой пальцы и поговорить. Но Гето делает выбор. Ещё один и, пожалуй, самый сложный. Он растворяется в гнусной безликой толпе, укрывающей его от единственного близкого человека. Заканчивается лето, опаляюще жаркое, изматывающее и душное. Не всё дурное заканчивается вместе с ним.***
Прогорклый затхлый воздух подворотни проникает в лёгкие. Идти тяжело, рука прижата к окровавленному плечу в попытке немного остановить кровотечение и прикрыть отсутствующую вторую конечность. И тем не менее Сугуру Гето переполняет восторг. Если он когда-нибудь (не сейчас, конечно) раздобудет такое проклятье, как Рика.. О, тогда война будет выиграна, без всяких сомнений. Он разработает другой план, найдёт более надёжный способ заполучить её, надо только дойти до безопасного места. Затуманенный взгляд выхватывает знакомый силуэт и усталые повзрослевшие голубые глаза. Давненько он их не видел. Настолько, что успел забыть, сколь пронзительно они могут вглядываться в самые глубины души. Когда-то они улыбались ему. Теперь в них светится многократно отражённая за десять лет грусть, и грузом висит неподъёмная тяжесть одиночества. — А ты немного припозднился, Сатору, — из него будто выпускают весь воздух, поэтому в полном изнеможении он садится на землю, опираясь на стену. "Рад тебя видеть, друг, даже если сегодня свет твоих глаз принесёт мне погибель", — наверное, так стоит расценивать его слова. — Я человек добрый, в отличие от тебя, — продолжает говорить полушёпотом. — Ты ведь наверняка рассчитывал на то, что я убью учеников, тем самым спровоцировав Юту Оккоцу? — Я просто доверился тебе, — звучит фраза, мгновенно обрывающая его браваду. — Ты человек принципов и вряд ли стал бы убивать юных магов. — Вот уж не ожидал, — с трудом дыша, выдавливая из себя слова и хрипя от боли, не то от физической, не то от душевной, резко пронзившей всё существо, проговаривает он, — что в тебе осталась вера в меня. Он улыбается, вспоминая всё, что когда-то их связывало — тёплые беседы, совместные задания, иногда обращающиеся в балаган, бесконечные споры и тот самый пляж, на котором они в последний раз были счастливы и смеялись искренним смехом. Вспоминает съеденные вместе сладости. Вспоминает битвы, на которых каждый был готов рискнуть жизнью, чтобы спасти другого. Наверное, умереть от рук лучшего друга — не худшее окончание жизни. — Тебе есть, что сказать.. напоследок? — голос Сугуру немного дрожит или в это лишь хочется верить. — Пусть говорят... кто и что хочет... и я действительно ненавижу обезьян... Но я никогда не держал зла на академию. Просто после... в этом чёртовом мире... я больше не смог засмеяться от чистого сердца. — Сугуру, — Годжо присаживается на корточки и смотрит прямо в глаза. — Мы обязательно встретимся ещё, правда? Ещё одна рана от нежности и наивности этих слов заставляет скривиться, а после — горько улыбнуться. — Мог бы хотя бы напоследок осыпать меня проклятьями. Умереть от рук лучшего друга совсем не страшно — ничуть не страшнее, чем уснуть. А темнота ощущается почти так же свежо и приветливо, как шелест волн поутру. . . . . . . . . .***
Духота. Что-то мягкое, склизкое и чужеродное напирает со всех сторон, не давая вздохнуть. Мысль, вязкая, как засахарившийся мёд, скатывается по сознанию, липкими болезненными каплями пробивая душу. Как здесь вообще можно дышать? Какое усилие нужно приложить, чтобы воздух проник в лёгкие? Где, в конце концов, его лёгкие? И почему тут так чертовски душно? Ярко-голубые глаза снова смотрят в душу. Что это за странная, несмешная шутка? Смотрят в ужасе, будто не веря, что он может здесь находится. Но ведь и правда не может. Он мёртв, давно мёртв. Ловушка. Мысль одновременно своя и чужая, близкая, как шёпот на ухо и далёкая, как крик вопиющего в пустыне, пронзает нутро. Годжо в ловушке. Ему нужно помочь. Гето тянет руки, но они давно ему не принадлежат. Хочется крикнуть, но кричать бесполезно, и голосовые связки просто отказываются слушаться. Остаётся лишь молча смотреть на фигуру лучшего друга, сейчас со всех сторон пронзённую магией, не дающей ему пошевелится, и всматриваться в его глаза. Синие. Усталые. Родные. Они всё такие же, со знакомым переходом из нежно-голубого в лазурный, рассекаемые сапфировыми росчерками. Хочется прикрыть веки, чтобы не видеть боли в них, но не получается сделать ничего. Бессилие, от которого он так упорно бежал, обнимает своими холодными мокрыми руками и просит исчезнуть. Уйти из тела, что больше ему не принадлежит. Уйти от боли. Уйти от пронзительного взгляда заточённого лучшего друга. — Тебе пора бы проснуться, Сугуру, — произносит Годжо так, будто будит его для очередного парного задания. Он не может сдаться. Не так. Не исчезнуть. Он должен бороться. Найти в ставшем чужом организме слабую точку. Ногу, чтобы уронить, нос, чтобы заставить задохнуться, да хотя бы руку... рука поддаётся. Сугуру Гето собирает все силы, мыслимые и немыслимые, чтобы взять её под контроль. Он тянется к горлу. Собственному или мерзавца, занявшего его тело? Разницы нет, если он сможет спасти Годжо. Ему нужно просто умереть ещё раз. Дайте ему умереть. Воздух заканчивается стремительно, но недостаточно быстро, чтобы позволить ему осуществить задуманное. Грудь распирает надсадный, чужой смех. Второй рукой мерзкая тварь отдирает его от горла. Сил не остаётся. Темнота давит со всех сторон. И так невыносимо душно. Он вернётся. Он накопит сил и вернётся, чтобы завладеть телом и спасти Годжо. Вернётся. Сугуру Гето исчезает из сознания, когда сильнейшего мага современности Сатору Годжо запирают в Тюремном Царстве. Последнее, что он видит — пронзительную голубизну его глаз. Кажется, именно тогда он делает последний вздох своими лёгкими.
