My demons

Мира ничерта не понимает. Вообще. Это первый раз, когда его начинает натурально подтряхивать изнутри, разрушая всю искреннюю, отнюдь не демонстративную, как считают многие его соперники, непоколебимость.  Доводилось ли ему до этого сталкиваться с чем-то неизведанным? Да, безусловно. Все когда-то видишь впервые, и не только в реальном мире, но и в том, что скрыт за невидимой гранью от посторонних, непосвященных глаз. Возможно даже там — особенно, потому что в школьных учебниках много рассказывают о пестиках и тычинках, но ничего не говорят о потерянных душах, озлобившихся духах, лярвах и прочей истории, которую у Миры никогда не повернется язык назвать нечистью — просто из внутреннего уважения к потустороннему, но с которой сталкиваться людям непосвященным определенно не стоит ни в каком виде.  Но, так или иначе, их всех объединяет одно — с ними можно взаимодействовать. Все выходят на контакт, абсолютно все. Кто-то пытается что-то сказать, поддержать своих близких, передать что-то важное, чем не успели поделиться при жизни. Кто-то нашептывает откровенную грязь, которую приходится тщательно фильтровать, прежде чем раскрывать карты клиентам, нуждающимся в помощи, участникам испытаний, ведущим — не суть важно. Здесь — не так. Здесь — тишина, звенящая, мерзкая, вибрирующая в барабанных перепонках до зуда в висках. Мира силен, очень силен, у него за плечами уже есть синяя рука, и нет ни единой души, считающей, что она досталась ему незаслуженно. В отличие от того же Москаленко, с которым они расходятся буквально плечом к плечу у ворот загородного дома, в который их привозят для очередного расследования, уже в глубокой ночи. Самый противоречивый из всех победителей, которого мучительно хочется назвать самозванцем. Придумать любой логичный способ, которым тот умудряется получать информацию, но только не связанный с истинной Силой. Потому что он... бесит. Вот так, по-мирски приземленно бесит одним своим существованием, которое не укладывается ни в какие рабочие каноны. Слишком самодовольный, даже самовлюбленный, слишком холеный, такому только в модели идти, причем в те, в которые по-старинке попадают через одно горизонтальное положение, а не на кладбище ночью. И его блядские манеры, которые Миру поражают до глубины души — как ему за столько пройденных испытаний, на каждом из которых он приторно сладко кусает свои пухлые губы, заглядывая в глаза с совершенно неприличного для чужого человека расстояния, трогает без капли стыда — за руки, за лицо, за бедра, за все, что просто вздумается здесь и сейчас, просто никто не дал по надменному еблищу.  И это уже не говоря о том, что сама его работа тоже вызывает слишком много вопросов. Люди, называющие себя чернокнижниками, всегда приходят с целым ворохом атрибутики и ритуалов, который Колпаков, как медиум, не принадлежащий к темным эгрегорам, не одобряет от слова совсем. Может он, конечно, чего-то не видит, что-то не передают те камеры, через которые Мира имеет честь лицезреть эти сомнительные действа до сегодняшнего дня исключительно на экране телевизора. Но, черт возьми, где какие-то типичные книги, жертвоприношения, кровища, если не какие-то еще более неординарные естественные жидкости, которыми представители этой касты обычно тоже не гнушаются? Ничего, вообще ничего. Ваня всегда приходит с голыми руками, максимум — с зеркалом или одной черной свечой, которую зажигает как будто бы скорее для красивой картинки, нежели для реальной работы. И все равно, блядь, каким-то образом проходит испытание за испытанием. И, судя по как всегда самодовольной морде, которую он видит в тусклом свете фонаря, освещающего крыльцо — сегодняшнее не является исключением.  А он не может. Просто, блядь, не может. Не слышит, не видит, не понимает вообще ничего. И черт бы с ним, что не слышит ничего такого, из-за чего их могли сюда сегодня позвать — тут все очевидно, для этого даже не нужно быть экстрасенсом. Сомнительного вида жилище — не важно, дом, квартира. Ни капли скорби в глазах — скорее непонимание и легкая, едва заметная дрожь внутреннего ужаса от нахождения в этом месте даже здесь и сейчас. Значит не убийство, не самоубийство — какая-то очередная паранормальщина с тенями, звуками, стуками и прочим джентельменским набором. Но... тишина. Просто звенящая тишина. Не только в моменты, пока он пытается работать с полученными здравым смыслом и логикой вводными. Но и когда сдается, как бы это отвратительно ни звучало, просто сдается, чтобы не выйти отсюда проигравшим с высоко поднятыми руками и решает пойти по самой проторенной из всех его рабочих тропинок. Духи молчат. Все. Вообще все, к кому бы он ни пытался обратиться. Так не бывает, просто технически не бывает, за каждым человеком стоят его покойные родственники, которые присматривают, приглядывают, оберегают или даже наоборот — тянут свои ядовитые, подсасывающие жизненную энергию ниточки непрощенных обид. И этот вакуум, в который он будто проваливается сейчас, поднимает неконтролируемую внутреннюю панику, с которой удается справиться лишь тогда, когда под ногами снова начинает хрустеть влажная земля далеко за пределами хозяйского двора.    Возвращаться на общий консилиум не хочется до брезгливой дрожи в коленях. Его тройка и так выглядит сейчас — врагу не пожелаешь. Самоуверенная блядская физиономия Ванечки, который либо хорошо притворяется, либо каким-то удивительным образом успел увидеть, услышать, почувствовать здесь гораздо больше него самого... И Маша. Нет, чисто по-человечески у Миры нет никаких личных претензий к Гуниной, но манера общения шаманки с ее сквозящей из всех щелей иронией, мешающейся с довольно токсичным скепсисом — это совершенно точно не то, что ему нужно в таком раздраенном состоянии. И уж тем более, когда он входит в это обсуждение не внутренним победителем, способным разложить всю ситуацию по полочкам от и до — так, что соперникам даже и добавить вроде бы как нечего, а, фактически, с пустыми руками, делая обоим изящный реверанс и отдавая полный карт-бланш.  Возможно, именно по этой причине Машины слова сами собой фильтруются сознанием, будто навязчивый белый шум. Но то, о чем говорит Москаленко, вызывает тотальный и обезоруживающий когнитивный диссонанс. Даже не совсем то, о чем он говорит. Скорее — как он говорит. Нет, Мира прекрасно знает о существовании инкубов и суккубов, хоть и сталкиваться с этими особенными, даже в своем роде обособленными в потустороннем мире субстанциями ему еще не доводилось. Как минимум потому, что это совершенно особенная сила, которую воссоздать гораздо сложнее, чем традиционных бесов или злых духов, для образования которых достаточно сильного заряда озлобленной ярости с щепоткой обиды и тонкой ноткой мстительности и неумения отпускать и прощать. И еще сложнее — уничтожить, избавиться от нее, когда напитанная такой особой энергией субстанция впивается, будто клещами, будто сотней невидимых цепких паучьих лапок, оплетая разум, сознание и вытесняя все здоровое, живое, обыденное до конца дней. Обычно — достаточно скоротечных. Ну или до тех пор, пока ей самой не наскучит, что случается чаще, но та редко оставляет после себя что-то, способное мыслить адекватно, без плотоядных слюней в подушку в доме для душевнобольных.  Но если отбросить всё это, оставляя в сухом остатке лишь Москаленко и его неординарную версию — ну это же его конек. С его блядской мордой — вот буквально ЕГО, и он сейчас должен, просто обязан раскрываться во всей красе, распушать свои перья, надувать пухлые губы и въезжать на коллегиальное обсуждение на роскошном ментальном жеребце, преумножая свою манерность в десятки, если не в сотни раз. Но вместо этого он... спокоен. Настолько титанически, без единого намека на свои шлюшьи выходки спокоен, что по коже невольно бегут мурашки, по своей сути напоминающие пресловутое ведьмачье чутье. Чутье чего-то нехорошего, и главное — абсолютно реального, никак не стыкующегося со всеми подозрениями и внутренними обвинениями во лжи, преследовавшими Миру весь победный сезон Москаленко.  Пожалуй, это — единственная причина, по которой тело, наполненное внутренним, напряженно вибрирующим звоном тонких колокольчиков тянет следом за презираемым белобрысым ублюдком прямиком в чащу леса, в которую тот удаляется сразу, едва заканчивает свои ритуалы внутри дома, за которыми Мира наблюдает издали с клокочущей внутри язвительной иронией, которой все происходящее больше напоминает групповую сессию у психотерапевта, нежели работу истинного специалиста.  Отследить Ваню совершенно не сложно, даже не преследуя шаг в шаг. Мира никуда и не торопится — вначале размеренно дорабатывает с участниками испытания, передает им все, о чем говорят внезапно начинающие появляться, принимая полупрозрачные очертания за спинами их близкие. И только делая шаг в освещенную одним лишь тусклым светом выходящей из-за туч луны осознает — он начинает с л ы ш а т ь ровно в тот момент, когда Москаленко выходит за порог дома.  Мира — не вышколенный цепной пес, но на полном серьезе чувствует эту дорожку приторного, мускусно-ванильного аромата, тянущуюся между деревьев вглубь густого, затянутого мелкой кустистой порослью леса. На ум снова идут дурацкие сравнения с одним небезызвестным волком, но Колпаков гонит их прочь, ускоряя шаг вместе с тем, как кожу начинает сильнее покалывать даже не мурашками, а незнакомыми доселе мелкими электрическими разрядами, щекочущими кожу изнутри.  Ваню он обнаруживает на внезапно раскрывающейся между колючих веток поляне, окруженной со всех сторон настолько густыми разлапистыми елями, что догадаться о ее существовании даже на шаг раньше попросту невозможно.  И все. И тишина. Никаких многословных хриплых нашептываний на незнакомых медиуму языках, никаких кровопролитий и ритуальных костров. Выбеленные волосы переливаются в холодном свете луны характерной изящной синевой, под которую Ваня подставляет лицо, откинувшись спиной на влажную от ночной росы траву.  - Хочешь о чем-то спросить? Мира передвигается почти по-кошачьему бесшумно, но Москаленко даже ухом не ведет, не сдвигаясь со своего места ни на сантиметр, будто... ждет? Просто ждет его, раздражающе уверенный в том, что он побежит следом послушным щенком, хотя Мира ни разу за все это время не подает ни малейших признаков того, что у него есть основания так считать. Губы трогает ядовитой, чуточку болезненной ухмылкой — Ваня оказывается гораздо... глубже, чем кажется на первый взгляд, и отнюдь не в том смысле, в котором складывает о себе первое, да и десятое, что уж там, впечатление.  Капли воды промачивают темные джинсы насквозь, едва бедра касаются холодной земли, но на лице не вздрагивает ни единый мускул. От лунного света, окутывающего зеркально подставленное под него лицо, тянет какой-то прохладной, будто тоже чуточку не из этого мира происходящей энергией. А может... это вовсе не от луны? - Ты же знаешь, что от инкуба так просто не избавиться? - Суккуба.  Бровь изгибается в характерном недоумении, и на этот раз Мира даже позволяет себе такую вольность, как приподняться на одном локте и развернуться лицом к загорающему под луной  с поразительной расслабленностью Москаленко.  - Суккуба? - Семейственный папаша, которому ты передавал дедулины томные послания, немного слукавил, когда вещал о своих интимных фантазиях. Хотя, пожалуй, я бы тоже на его месте не рвался на глазах жены и детей признаваться в своих ночных поллюциях с участием загорелых мужчин с крепкими сочными членами.  У Миры нет ни малейшего желания выяснять, нескромные ли это предположения коллеги, называть которого чернокнижником язык не поворачивается даже в собственном сознании, или же тот успел подглядеть чужие фантазии воочью, но яд срывается с языка, незримо капая с островатых клыков сам собой.  - Все как ты любишь, правда? - Сам догадался, или подсказал кто?  Горячее дыхание обжигает практически мертвенно бледную, как и весь Мира, скулу, пробивая до сонма мурашек, прокатывающихся вдоль позвоночника. Странная реакция, неожиданная, даже, можно сказать, обескураживающая. Ваня должен вызывать презрение, брезгливость, все что угодно, но только не покалывающую щекотку, внезапно просыпающуюся где-то в грудных позвонках и стекающую прямиком к пояснице.  - Так ты не стесняйся, поделись своей птичкой, я ей уж как-нибудь певчее горлышко пообкусаю.  - Сам.  - Вон оно как.  Дыхание стекает ниже горячим потоком, облизывает нежную кожу, и у Миры подбираются пальцы на ногах в тот момент, когда влажная острота касается пульсирующей венки чуть ниже уха.  Здесь в самую пору включать все внутреннее отвращение и если не подниматься с обвинениями в грязных домогательствах, то, по-крайней мере, отвечать по-мужски, приветом от чуточку непропорционально крупных кулаков по наглым, холеным и по-младенчески гладким скулам. Но Миру буквально приклеивает, припаивает к холодной земле ледяными ладонями, оставляя возможность лишь сглатывать скапливающуюся во рту слюну, пока по телу начинает растекаться липкое, цепкое, словно тончайшие паучьи сети, совершенно нехарактерное для него тепло. - Если ты так хочешь поучаствовать в моих, можешь просто сказать.   На зубах прямо крутится, зудит неприятной чесоткой в дёснах совершенно логичное, ожидаемое «Еще чего», но язык прилипает к пересохшему нёбу, и темные волосы ссыпаются шелковой россыпью на плечи, открывая горячим губам возможность прикоснуться к артерии, питающей жизнью холодное, словно у живого мертвеца, тело.  Чужой силуэт будто растекается, размывается и окутывает, обволакивает со всех сторон, заставляя Миру терять ощущение самого себя в тихом ночном пространстве, вынуждая бессознательно запрокидывать голову, чтобы поймать глазами чужой взгляд в попытке удостовериться в реальности происходящего. Того, что все это — не навеянный какой-то потусторонней сущью морок, с которым он борется один на один в тьме ночного весеннего леса.  Но темные, стеклянно-серые глаза, оказывающиеся слишком близко, заглядывающие внутрь — не в его собственные, дальше, много дальше, скользящие взглядом, кажется, уже где-то промеж его ребер изнутри грудной клетки, совершенно реальны. Как и чужие руки, прикосновения которых растекаются почти мучительным жаром, плывущим от широких плеч вниз к впившимся во влажную землю ладоням.  - И что ты собираешься с ним делать? Надменная ухмылка выстреливает острым колким щелчком где-то за грудиной, трогая пухлые губы, касающиеся обжигающим выдохом его собственных.  - Это мои демоны, Колпаков. Мне с ними и жить.