Утром Джонни проснётся.

Утром Джонни проснётся и ничерта не узнает. Не узнает, как Саймон трогал его спину, прощупывал мелкие ранки и гладил позвоночник кончиками пальцев, изредка задевая заметный синяк чуть справа, где во сне Мактавиш напрягается, всё-таки подозревая что-то о своём ночном приключении. Не узнает, опять же, как его представляют связанным — как Райли с усилием согнул бы его, скрутил руки и перетянул кабельными стяжками. Как Мактавиш бы проскулил, когда лейтенант швырнул бы его на кровать и, схватив за отросшие волосы, ткнул бы в подушку. Не узнает, что Саймон о нём мечтает. О его крепком загорелом теле, раненой коже, о податливых мышцах и линии носа, такой интересной. Не узнает о потаённых мыслях. Нет, Саймон не маньяк и не думает о насилии. Он думает о Джонни — таком улыбчивом, позитивном при нём, и таком прекрасном ночью. Он не узнает, что Саймон приходит по ночам и смотрит, как сержант спит. Как во сне переворачивается, ведёт рукой по лицу, устало хнычет, слыша, как из окна доносятся полицейские сирены. Райли так и останется позади, будет смотреть ему в спину, чёрными зрачками следить по стекающей дорожке пота, желая пройтись по ней языком и слизать всё, до чего сможет дотянуться. Странное это чувство — желание. Такое тяжёлое, по большей мере жестокое не к самому Райли, а именно к Джону Мактавишу, потому что тот даже не подозревает, что в его квартире ночью происходит чуть ли не целый обряд. В целом, Саймон ничего не делает, кроме тех самых прикосновений, самых интересных и увлекательных, мягких, не требующих ни силы, ни боли, ни упорства. Проникнуть в чужую квартиру легко, без страха быть пойманным — этого ещё ему не хватало. Возраст позволяет не быть восприимчивым к шуму, к вздохам Джона во сне, к собственному желанию — в первую же очередь. Он умеет быть терпеливым, умеет не срываться так легко, а Мактавиш, прикрывая глаза пальцами во сне, выглядит замечательно. Губы приоткрыты, мягкие и блестящие от слюны, и он совсем не похож на даму в беде. Спящий со спутанным в ногах одеялом и собравшейся в них же простынью, вытянувший свободную руку вперёд, кладя на бедро. Райли почти не дышит, когда опускается на край постели. Знает, что может разбудить Джона одним лишь громким выдохом, который так и зреет в глотке одновременно с жаждой оказаться ещё ближе. Тронуть его пальцы, опустить руку дальше, собрать между фалангами горячую из-за кожи Мактавиша ткань, нависнуть, разбудить хоть чем-нибудь. Желание пробирается глубже, тянется внизу жёсткой просьбой дотронуться до горячего члена под белой тканевой преградой. Ему совсем не страшно, просто волнение вздрагивает одновременно с пальцами, когда Саймон касается простыни. Простыни, а не Джона, и это становится проблемой — ведь нужно тронуть именно шотландца, а не то, что его скрывает. — Джонни, Джонни… — беззвучно произносит Райли, старательно избегая лишних движений. На нём плотная футболка поло и чёрные джинсы, ничто не сковывает, кроме моральных и психологических мук. Дыхание замыкается, когда становится совсем невтерпёж; зубы почти скрипят, а рука уже сжала постельное бельё и грозила рвануть вниз. Если бы сейчас Мактавиш открыл глаза и испугался бы, увидев его на своей кровати, что бы Райли сказал? Ничерта. Ему нечего отвечать на подобные вопросы, но и признаваться в желании он не планирует. Но ведь он его трогал. Он прикасался к спине, а Мактавиш всё спал. А может и не спал уже? Он слышит выдох. И дышит сам. Это происходит так тихо, что приходится прислушиваться; если это и правда был Джон, то он не станет сопротивляться. Уже давно бы начал, несколько секунд как ударил бы и свалил, возможно, стукнув. А он всё отмалчивается, завороженно глядя на тяжело вздымающуюся грудь шотландца с рассыпанными по ней блестящими жетонами. Крошечные шрамы покрывают её ниже, где торс уходит к бёдрам, где кости виднеются через кожу, где вены идут к паху. — Саймон… — Джон пускает руку по его ладони, и Райли отдёргивает её, ощутив слишком много за одну секунду. — Как я раскололся? — спросил он тихо, но не удержался от горькой ухмылки. — Ты пахнешь улицей. Дождём. И… ты понимаешь. Джон поджимает губы, не договорив, и смотрит на Райли, пока тот так и не двигается. Понимает. Он трогает его, закрывает глаза, наклоняется ниже, глубоко целует, мягко поджимая готовые губы шотландца. Всё так иллюзорно и обманчиво, что Саймон старается не налегать, воспринимая общую ситуацию как сон. Сон хороший, жаркий, обжигающий голым телом. — И почему ты так тихо сидишь? — шепчет Мактавиш на ухо, поддевая мокрым ртом ухо, захлебываясь от сжимающих в жадных объятиях рук. — Не спрашивай. Райли усаживается сверху, чувствуя упирающийся член Джона, жадно втягивает воздух через рот и жмёт его к себе, припадая ещё дальше, уже не целуя, а просто дыша и медленно, почти с жестоким умыслом двигаясь. Отчего-то только сейчас всё становится понятнее, легче и проще — потребовалась неделя, чтобы Райли хватило силы, чтобы вжаться в Джона настолько сильно, чтобы тот дёрнулся и продолжил целовать, параллельно стаскивая с лейтенанта футболку. — Саймон… — Что? — В следующий раз я хочу подыграть.