Это должно подбодрить

Если бы Эрвин горевал о погибших, давно бы сошел с ума. И без того находились желающие обвинить его в смертях: родители и товарищи разведчиков, политики, посторонние. Что ж, он и правда в ответе. Но должен продолжать. Сегодняшняя вылазка, какой бы тяжелой ни была, не должна стать последней. Строки отчета, над которым он засиделся допоздна, звучали сухо: потери, успехи, дальнейшие планы. Стук в дверь отвлек от размышлений. В кабинет заглянул Армин со стопкой документов. — Командующий, капитан Ханджи просила передать. Голос прозвучал невнятно; Эрвин кивнул, приглашая войти. Армин подошел к столу, протянул бумаги. Руки у него подрагивали, хорошенькое личико припухло и осунулось. Парой часов раньше, докладывая о наблюдениях после вылазки, Армин владел собой, но в глазах ясно читались потрясение и скорбь, и пусть Эрвин не разделял эти чувства, вполне мог понять их. Одно дело — знать о потерях. Другое — когда умирают рядом с тобой, и кажется, что ты лично мог спасти каждого. Выходит, нехитрый солдатский отдых не помог мальчишке прийти в себя… — Армин. Ты в порядке? Армин вскинул взгляд, на лице было написано замешательство. Да, Эрвин проводил с ним персональные занятия — раз в несколько дней назначал встречу и учил тактике, стратегии и всему, что знал сам, разглядев в мальчике светлый ум и талант. Но прежде не лез в душу, интересуясь только рассуждениями, и никогда — чувствами. Впрочем, и настолько тяжелых испытаний на памяти Эрвина ему не выпадало. — Да. — Армин снова опустил взгляд. — Н-нет. Я не знаю. Простите, командующий… Эрвин поднялся из-за стола, подошел к Армину. Опустил руки на плечи и почувствовал, как тот мелко вздрагивает. — Тебе не за что извиняться. Я сказал бы, что ты привыкнешь, но это не так. Ты просто научишься с этим жить. — Кажется, слушая отчет, Эрвин толком не похвалил мальчика. Стоило исправиться — это должно было подбодрить. — Ты не потерял голову и сохранил наблюдательность, это дорогого стоит. Ты молодец. Армин и правда оживился. Посмотрел обрадованно и смущенно и, казалось, на секунду забыл о своей боли. А потом нерешительно положил ладошку Эрвину на плечо. Эрвин выругался про себя. Он стоял к мальчишке слишком близко, а его ободряющие объятия и правда выглядели двусмысленно. Армин истолковал их так, как хотел: не было секретом, что восхищение старшими офицерами, через которое проходили многие новобранцы, у Армина перешло грань влюбленности. «Пощади пацана, командор, — хохотала Ханджи, — он же ложку до рта не доносит, засмотревшись на тебя!» Эрвин только отмахивался, потому что Армин соблюдал субординацию и никогда не позволял себе ничего кроме взглядов украдкой. Никогда — до сегодняшнего вечера. Ладонь Армина прожигала через рубашку. Нельзя сказать, что мальчик совсем не привлекал его. Привлекал: как блестящими умопостроениями, порой пугающе точными, на грани озарения и мистицизма, так и очень по-человечески, симпатичной мордашкой и ладной мальчишеской фигурой. Но заводить любовника среди новобранцев, каким бы талантливым и миловидным тот ни был, Эрвин считал нецелесообразным. Следовало указать Армину на недопустимость его жеста, но молчание затягивалось. Эрвин смотрел и невольно думал, что у мальчика дивно красивый рот; вспоминал, как Армин, увлеченный обсуждением, водил пальцем по карте, а Эрвину приходилось прилагать усилия, чтобы сосредоточиться на словах, а не на запястьях, открытых закатанными рукавами рубашки, на вздернутых тонких плечиках и на ягодицах, обтянутых форменными штанами. Тогда Эрвин без колебаний запретил себе лишние мысли, но теперь… Ресницы Армина дрогнули, он смутился еще сильнее и, похоже, собрался сбежать. Эрвин снова мысленно чертыхнулся, ругая себя за слабость, а потом сделал то, чего хотелось: погладил напряженную спину и обхватил талию. Кажется, самому Эрвину сегодняшняя вылазка тоже стоила слишком многого. Синие глаза, и без того огромные, распахнулись в изумлении и восторге, ладошки легли Эрвину на грудь; напряжение, прежде едва заметное, стало почти осязаемым. Великие стены, что я творю, подумал Эрвин, притягивая мальчика к себе и накрывая его губы своими. Целовался Армин, очевидно, впервые. Но его искренняя пылкость искупала неумение, и Эрвин позволил себе потерять голову и просто наслаждаться: вкусом поцелуя, ощущением упругих ягодиц под ладонями, биением пульса на шее, когда Эрвин приник к ней ртом и принялся ласкать. Кажется, этим последним пунктом он слишком увлекся, потому что Армин всхлипнул и ткнулся в бедро ощутимым стояком. Эрвин оторвался от его шеи, отстранил, удерживая за плечи. Армин глядел обалдело и, кажется, с трудом соображал. — Армин. Ты уверен, что хочешь этого? Армин энергично закивал, облизнул покрасневшие губы. Потупился и сказал: — Да, уверен. — Хорошо. Иди запри дверь. Армин застыл и заалел скулами, будто того, что произошло, было недостаточно для прогнозирования событий. Эрвин подтолкнул его в нужном направлении, а сам принялся убирать со стола чернильницу и бумаги: вести мальчика в спальню, когда замок еще не спит и они рискуют быть увиденными, было неразумно, а сейчас им должно было хватить малого. Вернувшегося Армина Эрвин усадил на стол. Коротко приласкал, убедился, что видит предвкушение, а не замешательство. Расстегнул и приспустил на мальчишке брюки и белье, развел его колени в стороны и полюбовался, заставив смущенно и радостно вспыхнуть; быстро расправился со своими ремнями, высвободил болезненно ноющий член и обхватил их обоих вместе. Армин отзывался чудесно: ерзал на столе и толкался в руку, еле слышно поскуливал, как довольный щенок; костяшки пальцев, вцепившихся в столешницу, побелели. Он, очевидно, с трудом сдерживался, чтобы не кончить немедленно — не то желая продлить удовольствие, не то стыдясь юной чувствительности. Эрвин решил было придержать коней, чтобы дать ему время, но Армин не позволил: обхватил маленькой ладонью кулак Эрвина, торопясь показать, как именно сделать ему хорошо, зажмурился и излился за считанные секунды. Отдышавшись, Армин посмотрел на их испачканные руки, а затем — виновато — на Эрвина. Открыл рот, кажется, собираясь оправдываться, но Эрвин прижал палец к его губам. Сказал: — Все в порядке, Армин. Он и не ждал, что мальчик продержится долго. Кажется, сам Эрвин в восемнадцать, с первым любовником, выстоял не дольше, но сейчас, конечно, ему требовалось больше времени. Он поцеловал Армина, сперва нежно и осторожно, позволяя выразить благодарность в ответном поцелуе, затем — как давно хотелось: засунул язык почти в горло, обхватил и зафиксировал голову одной рукой, а другой принялся дрочить себе, одновременно чувствуя себя старым извращенцем и сходя с ума от сладкого рта мальчишки, его бисквитного запаха и вздрагивающих тонких плеч. Отирая о платок испачканную ладонь, Эрвин поглядывал на Армина и прикидывал с тревогой: не переборщил ли с напором и грубостью? Но мальчик полыхал румянцем, сверкал глазами и выглядел разве что немного смущенным. Эрвин принес полотенце, вытер Армина и себя. Привел в порядок одежду. Теперь, когда личные вопросы были улажены, нужно было возвращаться к делам и закончить отчет. Он дождался, пока Армин застегнется, погладил его по щеке и спросил как мог ласково: — Все хорошо? — дождался кивка и сказал: — Иди к себе, увидимся завтра на занятии. Я должен доделать работу. Но Армин, только что расслабленный и довольный, побледнел и замотал головой. — Там… я сразу вспоминаю… Ну да, мальчик не мог находиться в казарме, где пустые койки напоминали о погибших. Армину следовало привыкать к потерям, а Эрвину — не потакать капризам. Но мальчишка смотрел так умоляюще, что Эрвин сдался. — Хорошо. Ты ужинал? — Армин ответил отрицательно, и Эрвин решил: — Сходи на кухню и принеси нам обоим поесть. Посидишь в кресле, пока я заканчиваю отчет. Потом… «Потом пойдем спать», — хотел сказать Эрвин, но, глядя на радость и смущение, вспыхнувшие на лице мальчика, подумал, что уснуть им удастся еще не скоро.