soggy clothes (and breezeblocks)

      Маленький мальчик бежит, пытаясь что-то догнать. Догнать что? Даже он сам не может сказать. Только знает, что времени у него в обрез, что если он не успеет пройти через золотые врата, то всё будет кончено. Поэтому он бежит. Беспрерывно, без устали — бежит, пока дыхание не сбивается, а горло не начинает гореть, пока грудь не перестаёт сдерживать непрекращающийся стук сердца и каждая мышца не начинает кричать ему остановиться.       Он не успевает, не так ли? О, да. Он недостаточно силён, недостаточно быстр, недостаточно умён.       Маленький мальчик падает на землю, царапая ладони и колени. Почему-то осознание этого не такое горькое, каким должно быть. Возможно, эта бесконечная гонка должна была закончиться именно так; возможно, он вообще не должен был бежать.

***

      Итаква резко просыпается и тут же жалеет об этом.       Привкус железа ему знаком, но далёк от приятного. Меркнет перед острыми волнами боли, которые проносятся по его избитому телу, пронзая внутренности.       Он должен что-то сделать. Согнуть руки и ноги и подняться с земли, сесть, чтобы оценить текущее положение, и попытаться выжить. Увы, все попытки оказываются тщетными. Он устал, а нарастающее онемение кончиков пальцев говорит о том, что потерял немалое количество крови. Рисковать не стоит.       Но инстинкт заставляет его держаться, ибо если он сдастся, ничто уже не будет таким, как прежде.       Поэтому он пытается снова, и снова, и снова…       — Ты жив, — раздаётся голос. Ясный и надменный, доносящийся откуда-то сзади. — Мне следовало этого ожидать.       Множество мыслей приходят в голову одновременно. Во-первых, как долго за борьбой Итаквы наблюдали в полном молчании, за каждой попыткой с холодным презрением, зная, что с каждым разом он не справится и упадёт? Второе, пожалуй, самое ужасное: это не незнакомец.       О, теперь Итаква вспоминает: тот человек обманул его.       — Ты, — простанывает он, обломанными ногтями царапая пол, на котором лежит; голова словно набита ватой.       Итаква предпочёл бы оказаться в руках незнакомца. Кроме презрения, ему нечего предложить своему близнецу.       — Ты, — повторяет его брат, который в разы счастливее от их встречи, чем Итаква, с уверенностью подходя ближе и опускаясь на колени рядом, не обращая внимания на роскошный шёлк своей одежды. — Давно не виделись. Как ты себя называешь сейчас? «Северная Сова», верно? Это неплохое имя, только сильно отличается от твоего настоящего.       Итаква демонстративно выказывает своё пренебрежение, отводя глаза и наклоняя голову, но Натаниэль тянется к нему, с силой приподнимая его подбородок, чтобы встретиться взглядом.       От этого жеста внутри всё переворачивается, и он ненавидит себя за это.       — Сколько? — он позже спрашивает, впиваясь пальцами в деревянный пол, пока они не начинают кровоточить, точно так же, как порезы на торсе, как рана под рёбрами и разбитая губа, которую Натаниэль поглаживает большим пальцем. — Этот Скалистый Голубь продал меня, не так ли?       Проклятый торговец, однако, Итаква понимает, что это его собственная вина — он потерял бдительность. Если бы не было возможности, даже такому человеку, как Скалистый Голубь, потребовалось бы время, чтобы придумать какую-нибудь хитрость, и — может быть, только может быть, — Итаква мог бы заметить это вовремя, собрать свои немногочисленные пожитки и сбежать.       — Тебе не нужно это знать, — конечно, Натаниэль не сдаётся, тщательно держа свои карты при себе. Признаться в том, что он отдал Скалистому Голубю в обмен на драгоценную информацию, было бы равносильно сказать Итакве, насколько он ценен в золоте, и Натаниэль этого не допустит, чёртов фанатик контроля. — Но я действительно особо благодарен за то, что он вернул моего брата в более-менее приемлемом состоянии.       Итаква фыркает, ненавидя себя за свою слабость, за то, что льнёт к безупречной ладони Натаниэля и вспоминает, как его нежная ласка некогда делала всё лучше, терпимее, более значимым. Глупый.       — Разумеется, — выплёвывает он, с холодной отрешённостью глядя на свои обломанные ногти. Дело не в нём, а в роли, которую должен исполнять. Он понимает, но это не перестаёт причинять боль. — Кого ты хочешь, чтобы я убил на этот раз?       Ему, рождённому и воспитанному для занятия самыми отвратительными делами дорогого брата, навеки обречённому скрываться в тени, нет другого применения.       Натаниэль смотрит на него, смотрит, как кажется, целую вечность, и его обманчиво нежные пальцы опускаются на шею, осторожно поглаживая, заставляя Итакву усомниться в своём здравомыслии. Как легко угодить в игры своего близнеца. Он не просто глуп, он полный и бесповоротный дурак.       — Никого. — Пока что. Они с детства повторяют одни и те же дурацкие песни и танцы. Если Натаниэль думает, что Итаква не видит ничего, кроме красивой лжи, то ничему не научился за время его отсутствия. — Я просто хочу послушать о твоём путешествии. Нашёл ли ты там для себя место?       И Натаниэль притягивает Итакву ближе, худой рукой обнимая его за талию, осторожно, помня о ранах и сломанных костях, несмотря на то, что сам это спланировал, и ещё ближе — настолько, чтобы тот прижался спиной к его груди. Ответ уже есть, но хочется услышать это от самого Итаквы: что нет другого уголка в мире, где бы тот действительно чувствовал себя на своём месте, кроме его объятий, его условной любви.       — Сейчас, — горячее дыхание Натаниэля заставляет вздрогнуть, а губы, касающиеся уха, только добавляют волнения, приводя в чистое отчаяние. Это вздор. Каким бы ослабевшим Итаква ни был, всё равно сможет вырваться из хватки брата, если постарается. Он самый сильный из них двоих. Таланты Натаниэля заключаются в обаянии и хитрости, а не в силе или скрытности. Это его сфера, но всё же… — Что ты видел? Это было интересно? Ты можешь рассказать мне, даже если в этом нет ничего стоящего.       Ох, но его брат не из тех, кто действует бесцельно. Если он был в сговоре со Скалистым Голубем, то слышал об их путешествии от начала до конца, до малейших деталей. Это подтверждает теорию: Натаниэль хочет, чтобы он осознал это. Хочет, чтобы Итаква вспомнил и вкусил каждый момент своей прошлой свободы, как бы напоминая, что у него больше никогда не будет такой возможности. Что, как бы он ни старался, для него не было уготовано другой судьбы.       Убийцами не рождаются, их создают. Итаква знает это лучше, чем кто-либо другой. Это необходимое зло, их воспитывают с презрением и они не считаются полноценными людьми. Если один потерпит неудачу, его место займёт другой. Таковы неписаные правила их семьи.       Но Натаниэль не замечает этого и держится за него, несмотря на то, что тот сопротивляется. Итаква должен считать себя счастливчиком. Он не хочет умирать, воля к жизни постоянно выбивалась из него, превращая в смертоносный клинок. Идеальный инструмент. Единственный и неповторимый меч брата, чудовище, которое прольёт кровь, чтобы не пришлось это делать близнецу.       — Ничего, — мучительно признаётся он. Часть его души — та, что всё ещё мечется и кричит, отчаянно желая стать лучше, — умирает вместе с этим. — Для меня нет другого места.       Ни рядом с предательским Скалистым Голубем, ни во время схваток с наёмниками, ни даже у плодородного оазиса. Каждый раз, когда он начинал двигаться, вспоминал о своей маске и о том, что сам по себе никогда не сможет стать целым.       Натаниэль опускается губами к его шее, и Итаква чувствует, как самодовольная улыбка врезается в кожу.       — Очень жаль, — притворно скорбно вздыхает его близнец, поглаживая рукой бок, пока пальцы требовательно не касаются открытой раны, истекающей кровью на рубашку. — Не беспокойся, ты можешь остаться здесь.       «Ты можешь остаться», — говорит, словно выкладывая карты и предлагая выбор. Либо остаться здесь, либо медленно гнить под неумолимым солнцем, ожидая, пока раны воспалятся и начнётся гангрена. Итаква не хочет умирать. Не хочет.       И прикосновение брата приятно ощущается на его теле. Никто другой никогда не прикасался к нему с такой нежностью.       — Ты ведь останешься, правда? — Натаниэль настаивает, кончиком указательного пальца проводя по тонкому бинту. Боль достаточно сильна, чтобы затуманить мысли, но его губы оставляют невесомые поцелуи и каким-то образом успокаивают. — Ты можешь остаться на столько, на сколько захочешь.       Итаква плачет навзрыд — то ли от мучительной боли, то ли от любящих поцелуев, то ли от неоспоримого доказательства того, что ему никогда не уйти от пристального контроля Натаниэля, — он не знает. Может быть, от этого всего вместе. А может, и нет, и проблема разъедает его изнутри. Он не уверен, но устал от этого — устал жить изо дня в день, постоянно коря себя за то, кто он такой и чего хочет, когда гораздо проще сдаться.       «Ну что ж, это только на сегодня», — думает он прежде, чем раствориться в тепле своего близнеца, позволяя ласкать и целовать себя, обнимать, как драгоценность, только до тех пор, пока не сможет встать на ноги, достаточно окрепнув, чтобы постоять за себя.       Ложь, сплошная ложь. Натаниэль воркует ему в губы, проскальзывая пальцами под бинты, чтобы коснуться раны, и целует его до потери дыхания, сплетая язык с языком Итаквы и глотая пронзительные крики: «Нет!», «Прошу!». Голова кружится, это чертовски больно. Ох, так было всегда. Неужели не видно? Он принадлежит Натаниэлю. Ни новые жизни, ни новые имена этого не изменят.       — Добро пожаловать домой, Ита, — бормочет Натаниэль, окровавленными пальцами собственнически вытирая слёзы, стекающие по его лицу.       «Не смей снова бросить меня».