Тишина

      Тишина.       Римус не помнит, когда в последний раз на площади Гриммо было так тихо. Казалось, даже древние антикварные часы смолкли, хотя всю их жизнь беспрестанно шло, вторя тик-так, тик-так, готовое вот-вот рвануть в любую минуту. Возможно, в этом был какой-то символизм, но о нём Люпин сейчас старался не думать. Точнее, до сих пор не мог осознать, чтобы поверить в полной мере и пропустить это через себя. Пыль лежала там же, где и была в последний раз, а старые ступени, казалось, до сих пор хранили вес тех, кто по ним недавно ступал. А может, и давно. Римус был уверен, что дом помнил всё.       Наверное, он мог бы стать хорошим семейным фотоальбомом, если бы он не был семьи Блэков. Даже воздух здесь был тяжелым, как перед дождём, потому что грозы здесь стояли регулярно, такая себе погода в доме. Поэтому вместо радостных колдографий на стенах и жизни в каждом уголке было семейное древо с выжженными портретами и мертвенная кипельная пустота. Не удивительно, что Сириус сбежал отсюда, что-то подсказывало, что и в лучшие свои годы тут не пахло уютом. Дом это никогда про место и всегда про людей, быть может, поэтому тут стало лучше, когда здесь начал собираться Орден Феникса. По крайней мере, Сириус так говорил, вскользь проходясь по вуали воспоминаний о далёком прошлом. Они особо это не обсуждали, несмотря на то, что Блэк постоянно застревал там, откуда так и не вырос. Сколько бы Римус не пытался рассмотреть, он всегда видел в Сириусе того парня, с которым они расстались на не лучшей ноте незадолго до той роковой ночи восемьдесят первого. Да, осунувшегося и постаревшего больше, чем на свой срок в Азкабане, да, носившего эту бородку, которая ему шла, потому что Сириусу не могло что-то не идти. Но ему было всё ещё почти-двадцать-два, не тридцать три, как в момент их первой встречи в Хижине, не тридцать шесть. Каждый раз, глядя на самого старшего из их шайки, Римус знал, что он сам сейчас старше. Старее. И, сколько бы лет не прошло, он всё ещё жалел о том, что они так и не смогли отпраздновать тот день рождения, который Блэк встречал уже на пути в тюрьму. Он всё ещё жалел о том, что тогда даже не мог написать ему письмо.       Римус много о чём жалел в этой жизни, начиная с неё самой. А ещё зачем-то постоянно жалел себя там, где не стоило, и наоборот. Это было вредной привычкой Люпина, от которой следовало бы избавиться, и такой привычкой был в какой-то степени и Блэк. Что ж… Надо сказать, что даже двенадцатилетняя завязка и мысли о предательстве Поттеров так и не смогли её вытравить. Глупо было надеяться. Но это было тем немногим, о чём Римус не жалел. Об упущенных возможностях — да, о неверных ложных доводах — ещё бы, но никогда об этом. Не о Сириусе. Этот один единственный, как его называли, неправильный Блэк забрался ему глубоко под кожу, под рёбра, наверное, даже в его негодное волчье сердце, а сейчас он сам стоял в сердце всего рода Блэков. Только никакого сердцебиения тут больше не было. Всё ещё громкая ревущая тишина.       Даже от домовика не исходило ни единого шороха, хотя тот всегда спешил поглядеть в бессовестные глаза незваных гостей. Но теперь, кажется, всё в этом месте стало бесхозным. Всё зачахло, хотя казалось бы, куда сильнее. Но сильнее было, и было так же больно и печально это понимать. Римус прошёлся по гостиной, скрипя старыми половицами, но даже это не добавило жизни в эти стены. Стоило ему остановиться, тишина вновь опустила прохладные руки ему на уши. Он в моменте прикрывает глаза, словно это поможет прислушаться к тому, чего нет, но слышит только белый шум собственных излишне хаотичных мыслей. Он замирает, не дыша, а они снуют, продолжая биться друг о друга, толкая неизвестно куда и неизвестно зачем.       Ноги сами несут туда, где он так и не смог побывать в далёком прошлом, будучи подростком. Сейчас комната Сириуса не заперта, кажется, даже дверная ручка уже ничего не держит. Ничего из того, что ещё могло остаться. Римус заходит так осторожно, словно его могут застукать за этим вторжением, и он бы отдал всё, чтобы его сейчас одёрнули и заставили убраться прочь. Этого, естественно, не происходит. В комнате царит беспорядок, и, если честно, сложно понять, был ли тут кто-то уже до него. Это всё равно кажется неважным. Всё в этом мире кажется неважным после девятнадцатого июня.       А ещё эта комната ощущается самым живым местом в этом доме, как бы парадоксально не было. Это Римус чувствует, медленно вдыхая пыльный воздух и затворяя за собой дверь. Тут хорошо. Даже после всего, что здесь происходило, здесь правда хорошо. Тут бардак, но здесь всё на своих местах, даже если прорешины на стенах говорят о стороннем вмешательстве в этот мир много лет назад. Римус всё это знает, потому что никогда об этом не забывал. Руки сами тянутся к стенам, словно это позволит прикоснуться к чему-то большему. Мы сами придаём значимость вещам, и Люпин не станет врать, когда признается, что отдал высший приоритет всему, что как-либо было связано с Мародёрами. Вряд ли это когда-то сможет измениться. Теперь, кажется, точно.       Перевёрнутая постель кряхтит и тоже кашляет пылью, когда он опирается на неё, чтобы заглянуть под кровать. Там — склад, и Люпин не может скрыть улыбки, когда его очевидная догадка сбывается, он просто на неё не надеялся. Там — несколько коробок со старьём, которое почему-то миссис Блэк не вышвырнула вместе со всем прочим. Там — самое бесценное сокровище, которое можно было бы найти в доме, полном древних реликвий. Старые свитки конспектов, потрёпанные годами и шалостями перья и учебники, фантики от конфет и карточки от шоколадных лягушек. От их вида у Римуса почему-то начинает щипать глаза, потому что некоторые из них кажутся новыми. Всё это их воспоминания, их годы, их дружба, потому что они есть в каждой вещице: даже так Римус видит собственные пометки в одном из листков с эссе по Истории Магии. Странно осознавать, что это когда-то прошло и больше этого не будет. Оно всё осталось в стенах старого замка, до которого можно добраться поездом первого сентября с платформы девять и три четверти, оно осталось под сводами башен и в ветхой хижине. Римус смог вернуться туда и сделать вид, что он снова причастен, когда посчастливилось возвратиться на год до того, как его снова выплюнуло обратно в реальную жизнь, по-прежнему безжалостную к больному мальчишке, что не мог преодолеть себя без своих друзей. Теперь нет ни друзей, ни родных стен, только чужие, ещё не отпустившие дух самых близких ему людей. Он ныряет рукой наощупь ко дну коробки, отворачиваясь, потому что в глазах мутно, искать и так пришлось бы на слепую, а так… А так он не будет врать в первую очередь себе.       На колени из глубин этого ящика Пандоры достаётся и ложится потрепанная стопка писем, перевязанная двумя шнурками. Один из них поновее, и Римус совершенно убого усмехается, шмыгая носом и нарушая тишину. Он не откроет ни один из конвертов, потому что, кажется, до сих пор помнит, что в каждом из них, особенно, если взглянуть на крошечные даты в уголках, дописанные не его почерком. Такая сентиментальная глупость, в самом деле, ему должно быть стыдно, но Сириус всегда был тем, кого Римус никогда не стыдился. Всегда чёртово исключение из правил, в этом был весь Сириус, мать его, Орион Блэк. Третий, собака. Но первый для него во всём.       Хочется выругаться, но язык не поворачивается сказать здесь хоть что-либо, словно это нарушит то, что осталось, хотя Римус уже всё похерил своим присутствием. Такое идиотское чувство мнимого спокойствия накрывает с головой и вот-вот задушит, но, пожалуй, сейчас он не станет сопротивляться. Важно научиться принимать, так, да? Смиряться.       Стопка конвертов спешит скрыться во внутреннем кармане старой потёртой мантии, пока с оборота не подмигивает фотографией. Это простое фото, оно не двигается, но сейчас оно кажется самым живым из всех, что Римус видел за свою жизнь. Там, перекрещенные шнурками, чтобы не потеряться, стоят двое, сверкая своим смехом в камеру, а на фоне красуется тот самый дом в Годриковой Впадине. Это фото сделала Лили им на память, они тогда приехали в гости очень условно праздновать не менее условное новоселье. Кажется, за секунду до вспышки Сириус отшутился, что потом они будут показывать это фото детям, говоря, что на самом деле это их щедрый подарок Поттерам, за что Римус его ущипнул за бок, и этот момент так и застрял в памяти маггловской плёнки. Сейчас не было ни того дома, ни той плёнки, ни Сириуса. Но осталась фотография, так надёжно привязанная к замызганной кучке писем. Самое несметное богатство, которое он может отсюда унести. Самое несметное богатство, которое когда-либо вообще будет в его жизни.       Тишина, следящая за его перемещениями, провожает его вниз, подталкивая прочь из этого дома, потому что больше его здесь ничего не держит и не ждёт.       Уходя, Римус задергивает напоследок чёрной траурной тканью пустеющий портрет. Он не знает, вернётся ли назад Вальбурга, но он точно знает, кто не.