О чем молчат легенды

Падал снег… Окна в комнате были узкими, не окна даже — бойницы, что закрыли толстым, почти что непрозрачным стеклом. С такими окнами даже в солнечную погоду — а солнце зимой в этом суровом краю появлялось нечасто — было сумрачно, серо. Майкл просыпался в этом сумраке каждое утро и отходил ко сну, погасив такой же неяркий, едва ли не призрачный, свет восковых свечей. МакКоннел приносил новые взамен оплывших и, убирая огарки, ворчал, что свечи нынче дороги, а кое-кто незаслуженно пользуется хозяйской добротой и гостеприимством, хотя недавно еще в подвале сиживал, а теперь… Майкл предпочитал не слушать ворчание старого дворецкого. Можно подумать, он мечтал застрять в этом холодном мрачном замке! Можно подумать, он не надеялся каждый день, едва проснувшись и еще не разлепив тяжелые ото сна веки, открыть глаза и увидеть вместо опостылевшего полумрака и серого камня, из которого были сложены стены Спенсер-гров, яркое солнце, которое, щедро вливаясь из огромных не зашторенных окон его собственного дома, ласкало теплую, чуть шершавую плитку на полу. Он мечтал проснуться в своей собственной постели, под легким, невесомым почти что одеялом, под которым даже в самые холодные холода было тепло и уютно. Проснуться рядом с еще спящим Аланом, прижаться к нему всем телом, услышать, как он бормочет в полусне что-то неявное и весьма сердитое, что-то вроде: «Фрейзер… задушишь… медведь…» Но Майкл знал — на самом деле любовник не сердится и ворчит только из природной вредности. На самом деле ему нравится, когда Майкл с утра наваливается на него, подминает под себя, подчиняет себе. Ему нравится… Просыпаясь здесь, в Спенсер-гров, в холодной постели — холодной не потому, что рядом никто не ворочается, не сопит и не бормочет сердито про медведя, а просто потому что от камина, остывшего за ночь, толку никакого, и ты знаешь, что если вылезешь из-под одеяла, тяжелого и душного, если коснешься босыми пальцами ледяного камня, которым был выложен пол, если плеснешь в лицо воды из глиняного кувшина, что заботливая миссис Куикли оставила с вечера на маленьком прикроватном столике, то замерзнешь еще сильнее, — так вот просыпаясь здесь каждое утро, Майкл как никогда раньше мечтал о солнце. Чтобы его было много. Чтобы оно светило щедро, даже более чем щедро — чтобы оно обжигало, чтобы от него спрятаться было негде. И каждое утро надежды Фрейзера разбивались о холодный мрачный камень и серую хмарь, в которой все предметы в этой небольшой и не очень-то уютной комнате — и низкая банкетка, обшитая темно-зеленым бархатом, что стояла возле одного из окон, и изящный прикроватный столик, на который миссис Куикли ставила кувшин для умывания, и высокий, но узкий платяной шкаф, в котором висела одежда, что по доброте душевной пожаловал бывшему пленнику — нынешнему раненому — его светлость граф Инвернесс — все это казалось почти что нереальным, призрачным. Иногда Майкл думал, что он и сам здесь всего лишь призрак, что в какой-то момент время пошло назад, оно отсчитывало секунды, минуты и часы, а часы, в свою очередь, складывались в сутки, недели и месяцы, и спешный бег времени, когда стрелки крутятся против часовой, привел к тому, что он сам, возможно, давным-давно помер да очнулся здесь призраком, что бродит, прихрамывая, по коридорам, залам да лестницам Спенсер-гров, если не пугая, то уж точно удивляя здешних обитателей. Так вот в это утро падал снег. Майкл, вскочив с холодных простыней, привычно сделал несколько упражнений чтобы согреться и разогнать кровь, но осторожно, так, чтобы не тревожить лишний раз раненую ногу, что заживала, пусть хорошо, но медленно, — умылся наспех привычно холодной водой, растерся куском грубой ткани, что миссис Куикли гордо именовала полотенцем, и, путаясь в крючках и застежках, чертыхаясь и закусывая кончик языка от усердия, облачился в нелепую и неудобную одежду, что подарил ему Уильям. Одеваясь каждое утро — теплое исподнее, похожее на детские ползунки, узкие не то брюки, не то колготки — стыд да и только! — батистовая рубаха с широченными рукавами и дурацким шейным платком, кожаная куртка, которая не столько грела, сколько сковывала движения, маловата она была Майклу, не иначе — вся эта одежка раздражала одним только своим видом, не говоря уж о том, что в ней предстояло ходить целый день. Фрейзер и подумать не мог, что однажды будет скучать по таким, казалось бы, привычным вещам, как мягкие хлопковые джинсы и теплый кашемировый свитер. А как он скучал по привычным, ловко сидящим на слегка отощавшей после ранения заднице боксерам! Но трусы у Майкла были одни — каждый день носить их не станешь. Такая вот была жесткая экономия — куда там мистеру МакКоннелу с его подорожавшими нынче свечами! За что Майкл был искренне благодарен Спенсеру — так это за сапоги. Крепкие, новенькие, пошитые из гладкой мягкой кожи и как будто по снятой специально с ноги Майкла мерке — в них было достаточно удобно, и это удобство несколько скрашивало недостатки всей остальной одежды. Но больше всего Майклу нравилась трость. Уилл принес ее вскоре после того, как раненый пришел в себя, и, прислонив её к изголовью кровати, пожелал, чтобы Фрейзер пользовался этой самой тростью так недолго, как только можно. То есть, чтобы нога у него заживала быстрее. Трость эта Майклу нравилась — красного дерева, легкая, прочная и очень… Очень мужская — так, пожалуй, было бы сказать правильнее всего. Она не была вычурной — ни тебе сложного набалдашника в виде головы какого-нибудь чудища, ни резьбы, ничего такого — лаконично, просто, изящно. — Смотри! — Уилл умастился на краешке кровати и, заговорщически подмигнув выздоравливающему, начал откручивать набалдашник. Фрейзер охнул, увидев, как Уильям отставил в сторону пустое древко, а в руке его остался длинный, очень острый даже на вид клинок, который был в этой самой трости спрятан. — Удобная штука, — пояснил Спенсер, вновь пряча клинок в трость и завинчивая костяной набалдашник. — Здесь, в замке, ты в безопасности, но всегда спокойнее, когда знаешь, что при тебе какое-никакое оружие, правда? Майкл не то чтобы не был согласен с хозяином Спенсер-гров, но с некоторых пор он был ярым противником всего колюще-режущего, если речь не шла о кухонных ножах. Однако трость с хитро запрятанным внутри клинком принял с благодарностью — память о шайке разбойников, посмевших запросто напасть на графский эскорт, еще была свежа. Уилл заходил к нему каждый день — утром, справиться, как гостю — уже гостю! — спалось, и вечером, чтобы пожелать доброй ночи. Вечерами Спенсер задерживался возле постели больного для того, чтобы послушать рассказы Майкла о том, какое оно — то самое будущее, что так волновало юного графа, так будоражило его живое любопытство. Эти разговоры были для валяющегося целыми днями в кровати Фрейзера настоящей отрадой. Миссис Куикли, что меняла ему повязки да, презрев стеснение, обтирала его тело влажной тряпкой, чтобы он не завонял да не запаршивел — она была умелой сиделкой, ловкой и тактичной, но вот в разговоры с раненым вступала крайне неохотно. Майклу иногда казалось, что женщина питает к нему личную неприязнь, хотя, казалось, с чего вдруг? До того момента, как его — без сознания — притащили в эту самую комнату, он её не видел даже, слова ей не сказал, так почему она постоянно цедит сквозь зубы «да, сэр», да «нет, сэр»? Ну да ладно, не очень-то и хотелось! Раз в день являлся МакКоннел — чтобы поменять свечи и, как догадывался Майкл, убедиться, все ли в порядке. Не с ним самим, а… вообще. Отчего-то Фрейзеру казалось, что дворецкий не доверяет ему. Не испытывает неприязнь, а, скорее, именно не доверяет — невесть откуда взялся, наболтал чепухи всякой, чуть было не отправился на справедливый суд этого… как его… Майкл все время забывал фамилию досточтимого судьи. Наверное, будь сам Майкл на месте Дункана, он бы тоже не доверял чужаку. Интересно, почему вчерашнему пленнику доверяет Уилл? Невероятный, непонятный, такой солнечный, такой теплый Уилл! Пожалуй, Майклу повезло — если можно так выразиться в данной ситуации, - что он попал именно к нему, к Уильяму. Стал бы кто другой церемониться с незнакомцем, который рассказывает небылицы и демонстрирует непонятно как работающие приборы? Кстати, демонстрировал эти самые приборы — фотокамеру и смартфон — Майкл недолго. Аккумуляторы ожидаемо сели. Камера продержалась дольше смартфона, да и Уилл именно к этой «диковиной штуковине» проявлял куда больший интерес. Вечерами, когда он заходил проведать раненого, Спенсер всякий раз просил, чтобы Майкл показал ему эти самые картинки, и всё восхищался тому, как это они вообще получаются — такие яркие, такие живые и сочные! Фрейзер не уставал любоваться Уильямом в те минуты, когда тот, увлеченный фотографией, не отрывал глаз от «диковинной штуковины» — его глаза в такие моменты, и без того яркие, загорались еще ярче, согревали, компенсируя недостаток тепла в мрачной, неуютной комнате выздоравливающего. Майкл подолгу «залипал» на длинных, тонких пальцах Спенсера, как они с осторожностью прикасаются к шершавому пластику, как они гладят черные бока Никона. Ему бы хотелось прикоснуться к этим пальцам — пусть невинно совсем, просто прикоснуться, ощутить, какие они на ощупь — нежные, должно быть. И однажды, улучив момент, Майкл все же взял ладонь Уильяма в свою — просто обычное рукопожатие, не более того. Просто знак благодарности за ту самую трость. Пальцы Уильяма были прохладными, неожиданно крепкими, мозолистыми. Этот молодой человек — даром что граф и все такое — не был неженкой. Точно не был! Эти руки держали оружие — как он мог о таком забыть? Эти руки отнимали жизни — догадка эта, поразившая Фрейзера, не укладывалась в голове. Не вязалась со всем образом Спенсера — солнечным, ясным, нежным очень. Командир отряда драгунов… Надо же! Майкл спрашивал, чем же Уильям занимается целыми днями напролет. Ему казалось, что в таком замке, как этот, должно быть очень скучно. Сиди себе да книжки почитывай. И очень удивился, когда Уилл взахлеб начал перечислять, чем именно он бывает занят. Оказалось, что быть хозяином такого поместья, как Спенсер-гров — это не только листать книжечки да попивать винишко, сидя у разожженного камина. Это обеспечивать безопасность всех тех, кто живет на земле Инвернесса. Это решать споры соседей и междоусобицы кланов. Это собирать подати и налоги. Это… К концу рассказа Майкл искренне недоумевал — как это на все у Уильяма хватает времени? Иногда он пропускал вечерние визиты к Фрейзеру, и когда Майкл спрашивал у МакКоннела — где же хозяин, а тот отвечал, что его светлость задержался на ночь в городе, на постоялом дворе, потому что физически не успевал вернуться домой. Тогда Майкл скучал больше обычного — он привык к неспешным разговорам с Уильямом, привык видеть его, сидящим в низком кресле, когда он вытягивал к камину свои длинные стройные ноги, обтянутые нелепыми не то брюками не то колготками. Привык смотреть, как тонкие пальцы вертят изящную ножку хрустального винного бокала. Привык к мягкому, завораживающему голосу Уильяма. Иногда, когда тот увлекался особенно, его голос звенел, как холодная вода быстрой речушки, что несет свои прозрачные воды меж гладких, отшлифованных годами… веками даже камней. Майкл слушал этот голос и все не уставал поражаться — между ними: между ним самим и Уильямом — века, столетия, и вот они сидят — один напротив другого, сидят и говорят о том о сем, говорят - наговориться не могут. Майкл, наверное, за эти долгие вечерние часы, что провел в его комнате Уилл, успел ему всю жизнь свою пересказать. Разве что об Алане умолчал. Не потому, что он стеснялся Алана. А потому… Промолчал, и все тут.

***

Падал снег. В это утро, как и в предыдущее, впрочем. И как за утро до этого. Снег налипал на стекла, делая их еще более тусклыми, а полумрак в комнате еще более осязаемым. Майкл оторвался от созерцания снежного пейзажа за окном — черные, мертвые ветви деревьев и хлопья снега на них — лаконично, красиво… Пусто… — С добрым утром! — услышал он за спиной и развернулся на сто восемьдесят, чтобы, как обычно, приветствовать утреннего гостя. — С добрым утром, твоя светлость! Улыбка, что подарил ему Уильям, ослепляла буквально, Майклу даже показалось, что в комнате сделалось на несколько градусов теплее. — Ты что такой загадочный? — улыбнулся он в ответ. — Сочельник, Майкл! Нет, это невероятно! В этом парнишке как будто бы правда запрятано несколько ярких лампочек, и вот сегодня утром они все решили включиться, как по команде. Однако, несмотря на сверкающие глаза Уильяма, на его улыбку — мягкую, нежную очень, на слово «предвкушение», что, казалось, было высвечено на высоком, гладком лбу Спенсера, предвкушение чуда, настоящего, рождественского… Несмотря на все это Майкл не мог похвастаться тем, что он разделяет радость хозяина дома. Рождество. Уже? Сколько он здесь находится? Больше месяца! С ума сойти! Рождество, которое он встретит вдали… или правильнее будет сказать «задолго» от родных. Рождество без брата. Рождество без Алана. — Ты уже достаточно здоров, чтобы выбраться из поместья? — Уилл буквально горел энтузиазмом. — Мы позавтракаем и покатаемся по округе, сегодня тепло. Он широким шагом подошел к окну и отдернул тяжелые плотные шторы, которые защищали больше не от света, с чем вполне справлялось и само стекло, а от сквозняка. Который не преминул напомнить о себе — Майкл поежился, обхватывая плечи. И он поспешил принять приглашение его светлости — хотя бы ради того, чтобы не мерзнуть в быстро остывающей комнате. Покосившись на трость, Фрейзер поначалу хотел оставить ее дома, но, поразмыслив, решил не рисковать — кто знает, как поведет себя раненая нога во время долгой прогулки? Не хватало еще, чтобы Уилл тащил на себе его хромающую тушку. — Куда отправимся? — поинтересовался Майкл, как только завтрак был закончен. Парная ветчина и сваренные всмятку яйца с ароматным серым хлебом — Майклу казалось, что еда в тех кругах, где вращался хозяин Спенсер-гров, должна быть несколько более изысканной. Однако, жаловаться на качество продуктов ему не приходилось: завтрак был сытным, а главное вкусным. Как и последующий за ним кофе. — Из поместья ведет всего одна дорога, — пожал плечами Уильям, — я думал о том, чтоб разбить парк, но пока это только намерения. Когда они, накинув теплые плащи, вышли во двор, Майкл сообразил, что прогулка подразумевалась конная. Пара оседланных лошадей уже ждала их, знакомая морда Миртл повернулась к Фрейзеру, и лошадь прянула ушами. Молодой дворянин сбежал по ступеням и взял животных под уздцы. — В прошлый раз вы, кажется, смогли найти общий язык с Миртл, — Уилл похлопал лошадь по шее. В прошлый раз Миртл сбросила седока наземь, но Майкл не спешил напоминать об этом ее хозяину. — Ну, привет, — Фрейзер повторил жест юного графа, и, убедившись, что лошадка не намерена брыкаться, кряхтя, залез в седло. Его спутник взобрался на своего Беркута куда изящнее гостя из будущего — легкая фигурка Уильяма смотрелась в седле настолько гармонично, что это даже вызывало зависть. — Я слышал, слуги шептались, — Майкл вцепился в поводья, приноравливаясь к неспешному шагу Миртл, — что-то о тех самых камнях, мимо которых мы проезжали, когда на нас напал Хьюм со своей шайкой. И заметив насмешку в лукавых глазах его светлости, Фрейзер поспешил добавить: — Нет, я не подслушивал. И нет, я не верю в бабкины сказки. Но знаешь, в то, что можно путешествовать во времени, я тоже никогда не верил. Слуги… Они относились к новому обитателю Спенсер-гров с настороженностью. Появился словно бы из ниоткуда и не собирается никуда уходить. Легенда, что состряпал для жителей поместья Спенсер, должна была удовлетворить досужее любопытство — граф Инвернесс заявил, что Майкл — его бывший сослуживец, с кем воевали они бок о бок в далеких землях Франции. Но слуги то ли верили своему господину с неохотой, то ли сам Фрейзер был им неприятен… или же они просто относились с настороженностью ко всем чужакам… Потому-то и сторонились нового жильца «зеленой комнаты». Так вот как-то, разминая ногу во время короткой прогулки до конюшни и обратно, Фрейзер слышал, как переговаривались между собой мальчишки, что убирали за лошадьми. Обрывки слов, что донеслись до Майкла — из них он сделал вывод, что те считают, будто появление в Сперсер-гров незнакомца каким-то образом связано с нагромождением валунов — капище, так они называли эти старые камни. — Да, шептались, — кивнул Уилл, — но еще до твоего прибытия. Старая история... Старше самого этого поместья и замешана на суевериях, традициях и, как ты выразился, бабушкиных сказках. «Не ходи к камням, они тебя заберут, и вернешься другим, а то и вовсе пропадешь», — он насмешливо изобразил пугающий голос. — Но ты прав, события заставляют переосмыслить некоторые вещи. Хочешь прокатиться туда? — Вдруг случится рождественское чудо, и… — Майкл нащупал в кармане шиллинг, что нашел он возле камней в тот день, когда они с Аланом гуляли вокруг Сперсер-гров. Миссис Куикли вернула монету хозяину вскоре после того, как он пришел в себя после ранения. Фрейзер не верил в рождественские чудеса с тех самых пор, как понял, что Санта Клауса не существует, и сейчас он вовсе не ожидал, что какие-то там камни могут волшебным образом вернуть его в родной две тысячи пятнадцатый год. Но черт его знает — он чувствовал что-то… некую связь, которую сам не мог себе объяснить. Это место… эта старая монета… Слишком странные совпадения. — И ты вернешься домой? — закончил за него граф, с трудом не дав голосу дрогнуть. Он уже так привык к компании Майкла, к его историям, к его нетипичному взгляду на вещи, что казалось, будто этот человек уже никуда не денется. Но сейчас пришло осознание: однажды он исчезнет. Бесследно. Навсегда. Майкл не просто уедет далеко и надолго, например, в колонии, нет - они не смогут даже переписываться. Это будет… Все. Максимум, что сможет Уильям — это оставить записку, которую, быть может, через пару веков найдет его новый друг. Или же Майкл сможет прочесть о жизни сэра Уильяма Спенсера в какой-нибудь скучной биографической книге. Уилл сглотнул, глядя в сторону, и ударил пятками по боками коню, заставляя Беркута двигаться быстрее. — Давай съездим туда и посмотрим.

***

Всадники добрались до старого капища друидов без происшествий. Майкл смог даже получить некоторое удовольствие от езды верхом. И пусть его всю дорогу трясло да подкидывало в седле, пусть раненая нога давала о себе знать тупой болью, как только он чуть крепче сжимал бока лошади, но все равно — оно того стоило. Хотя бы ради того, чтобы полюбоваться раскрасневшимся от быстрой езды и сильного встречного ветра Уильямом. Он легко спешился и взял под уздцы Миртл, заставляя лошадку стоять смирно, пока Майкл спускался на землю. — Так что, есть какой-то ритуал? — спросил Фрейзер, отводя взгляд от ярких, сочных губ его светлости и разглядывая серые камни, кое-где покрытые мхом. — Я имею в виду, что там, в тех легендах? Нужно дунуть-плюнуть-повернуться, и камни сотворят какую-нибудь лютую дичь? — Я слышал только про кровавые нечестивые жертвоприношения и танцы нагишом вокруг костра, поэтому… — Уильям развел руками, — я не уверен, что сейчас стоит это делать… Спенсер запнулся, пытаясь понять, как объяснить гостю из будущего, что ему не стоит… Что Уилл не хочет, чтобы он… Как попросить Майкла, чтобы он не уходил? — Ты чего такой смурной, милорд? — встревоженно спросил Фрейзер, видя, как нахмурил брови граф Инвернесс. Опираясь о трость, которая во время конной прогулки была приторочена к седлу, Майкл приблизился к Уиллу и, осторожно взяв того двумя пальцами за подбородок, заставил смотреть себе в глаза. Шел снег. Медленно, тихо, красиво очень. Снежинки падали и умирали на теплой коже Уильяма. Майклу было их даже немного жаль. И еще — мысль эта, пришедшая внезапно, удивила его, но тем не менее эта мысль появилась в его голове и отчего-то от нее сделалось хорошо. Так хорошо, что Майкл даже испугался немного. Фрейзер подумал, что хотел бы остаться здесь. В этом месте. В этом времени. Только бы рядом был Уилл. Только бы смотреть, как на его лице медленно тают, умирая, легкие снежинки. Только бы с ним… — Что такое, солнце? — мягко проговорил Майкл, лаская взглядом красивое лицо Спенсера. — Все хорошо, — тот не отрывал взгляда, будто бы выискивая что-то в лице Фрейзера, высматривая. Уильям на долю секунды взглянул вверх, туда, где над ними сплетались ветви вековых дубов, окружавших капище. И, стоило Майклу отвлечься на эту слишком простую уловку, как крепкая рука ухватила его за ворот и притянула ближе, а холодные мягкие губы утянули Фрейзера в поцелуй. Не ожидавший от юного графа ничего подобного, Фрейзер поначалу даже растерялся — все его познания о нравах того времени, в котором он очутился, говорили о том, что благородные аристократы, к тому же такие молодые и такие… неиспорченные, не то что не полезли бы сами целоваться, а еще, поди, и на дуэль вызвали, попробуй Майкл сам потянуться за поцелуем. Потому и ответил он на поцелуй не сразу. Как будто бы размышлял — целовать в ответ или оттолкнуть? Но как это возможно — отказаться от этих губ, что касаются твоих так нежно и в тоже время с такой настойчивостью? Как можно выпустить из объятий это стройное тело, что прижимается так доверчиво? Должно быть, это и есть магия, — подумал Фрейзер. Магия этого чертового капища. Если эти камни притянули сюда Майкла, то для того только, чтобы он мог эти губы попробовать. — Солнце, — выдохнул Майкл, прервав поцелуй, но для того лишь, чтобы, обхватив лицо его светлости ладонями, снова прильнуть к сочным губам. Они остановились только потому, что нужно было глотнуть воздуха, в противном случае Уильям ни за что бы не отпустил эти губы, наслаждаясь горячими прикосновениями и ласковым, умелым языком. — Я почти начал жалеть, что мы не при дворе Людовика, а здесь, — тяжело дыша, Спенсер облизал губы и снова глянул наверх, где меж ветвей виднелся кустарник-паразит. Омела...* — Но об этом никто не должен знать. Нравы здешних обитателей не столь свободны, как во Франции, поэтому нас тут... — он, наконец, отпустил ворот Майкла и просто положил ладони ему на грудь, — …не поймут. Какой, к дьяволу, Людовик? Майкл не понимал, почему его не хотят целовать больше. Он вновь потянулся к Уильяму, желая продолжения, но тот решительно выставил вперед руки, как если бы боялся, что сам не сможет сдержать свои собственные желания. — Хорошо, — тяжело дыша, Майкл закусил губу. Не в его привычках было настаивать, давить. — Хорошо, солнце. Никто не будет знать. Только эти камни. Фрейзер отошел от юного графа на безопасное расстояние, в то время как Спенсер присел на один из камней, что лежал плашмя, поваленный, по всей вероятности, когда-то бурей. Теперь Майкл просто бродил среди огромных валунов, как будто надеялся, что те подскажут, что же ему делать. С тем, что живет не своей жизнью. С вот этим светлым и таким желанным мальчишкой, вкус которого еще ощущается на губах. Задумавшись, Фрейзер нашарил в кармане монету, достал, повертел меж пальцев и подкинул в воздух — раз, другой… На третий что-то произошло. Сначала послышался какой-то странный звук — если бы у Майкла попросили охарактеризовать этот самый звук, то он, пожалуй, не сразу нашелся бы с ответом. Он сказал бы, что это самое гудение, которое он услышал, было похоже на звук, с каким работает большой магнит. Как если бы рядом кто-то включил аппарат МРТ. Сравнение было странным… Нелепым каким-то, особенно здесь, триста лет назад, но тем не менее, придумать сравнение лучше Фрейзер не мог. Так вот сначала раздался этот звук, после Майкл почувствовал легкую вибрацию, как будто бы воздух вокруг него сделался плотным, задрожал. Он посмотрел на Уильяма — чувствует ли он нечто подобное? Слышит ли он то, что и Майкл? И судя по тому удивленному выражению ясных глаз Спенсера понял, что его светлость слышит и чувствует все то же самое. — Смотри! — в два шага оказавшийся рядом Уилл дернул Майкла за рукав и, когда последний бросил взгляд в ту сторону, куда указывал тонкий длинный палец его светлости, то охнул от изумления. А в следующую секунду сорвался с места и с громким: «Лиам!» сделал три быстрых шага к тому месту, где между двумя большими валунами пространство словно бы мерцало, подрагивало, подергивалось. Никогда ранее не веривший ни в какую мистически-фантастическую чепуху, искренне считавший, что любую мистику можно объяснить с научной точки зрения, сейчас Фрейзер наплевал бы на всю науку этого мира. Он никогда раньше не видел ничего подобного — как будто некий переход между мирами: вот они с Уильямом стоят на заснеженной поляне — и вот, только руку протяни — его родной брат, его Лиам на той же самой поляне, меж тех же самых камней, вот только снегом Лиама не засыпает, и под ногами его пожухлая трава, а вокруг светит солнце. Солнце, по которому Майкл так скучал. Брат был там — в две тысячи пятнадцатом — старший Фрейзер был совершенно в этом уверен. Как и в том, что Лиам не видит его самого, не видит и Уильяма тоже. Ли озирался вокруг потеряно. Словно искал чего-то… Или кого-то… Майкл отчаянно надеялся, что он ищет своего старшего брата. Что Ли там, триста лет вперед, не перестал искать. — Лиам! — еще громче закричал он. — Ли! Братишка! Майкл кинулся туда, откуда шло это непонятное сияние. Ему казалось, что он сможет, нырнув туда, вынырнуть уже в своем времени… Вот только Уилл… Оглянувшись на так и не сдвинувшегося со своего места Спенсера, Майкл поймал его несколько встревоженный взгляд. Встревоженный и, кроме того… Фрейзеру показалось, что Уильям даже немного расстроен тем, что Майкл может уйти. Уйти так просто — сделать шаг и исчезнуть. Но вот Уилл улыбнулся — хорошо очень улыбнулся, как улыбаются старому другу, как улыбаются тем, за кого искренне рады. — Иди к нему! — шепнули зацелованные губы. — Иди, тебя ждут! И Уильям поднял руку в прощальном жесте. Майкл улыбнулся в ответ, произнес тихое и искреннее «спасибо» и сделал еще один шаг. Навстречу брату. Навстречу будущему. И в то же мгновение его тело как будто натолкнулось на невидимую преграду. Ощущение, что испытал Майкл, было похоже на то, как если бы он со всего размаху налетел на каменную стену, которая, к тому же, была опутана проводами под высоким напряжением. Его тряхнуло — и впрямь как от удара током — и отбросило на пару метров назад, и он, дернувшись еще раз, остался лежать на снегу без сознания. — Мааайк!!! — во всю силу молодых легких закричал Уильям и рванул к упавшему, рухнул перед своим бывшим пленником на колени, схватил за плечи, принялся тормошить. — Майкл! Майкл, очнись! — повторял он, как заведенный. — Очнись, ну же! Одна оплеуха, другая — голова Фрейзера дернулась из стороны в сторону, однако же потерявший сознание так и не разомкнул глаз. — Давай же! — Уилл набрал в ладони снега и принялся яростно растирать им лицо Майкла, пока тот, наконец, не дернулся в его руках — на этот раз пытаясь уйти от чего-то холодного и мокрого… — Что… Я… Ох! — застонал Майкл, пытаясь приподнять гудящую голову и смахивая ладонью мокрый снег с пылающих щек. — Тихо, не пытайся встать резко, — отчего-то Уильям говорил шепотом. Наверное, увиденное потрясло его не меньше, чем Фрейзера, вот и голос повысить боится. — Слава Богу, ты цел! — и Уилл, набрав еще одну пригоршню снега, умылся им сам и только после этого выдохнул с облегчением. — Слава Богу! — Ты это видел? — Майкл тоже шептал, но только лишь потому, что связки его не могли пока что работать в полную силу. — Ты видел… Мой брат, Лиам… Он был там… — Я видел. Видел, Майкл. — Уилл достал из кармана тонкий батистовый платок и аккуратно вытер им мокрое от снега лицо Фрейзера. — Не получилось… — с досадой покачал головой вынужденный гость и с силой закусил губу, стараясь сдержать рвущееся наружу отчаяние. Отчаяние, которое, чего доброго, могло и слезами пролиться, а реветь перед этим славным ясноглазым пареньком Фрейзер никак не мог себе позволить. — Нет, но ты был близко. Значит, сможешь попробовать еще раз, — Спенсер помог Майклу сесть и принялся отряхивать снег с плаща. — Чем бы это ни было, оно как-то… как-то откликнулось тебе, а значит, отзовется снова. Сейчас Уильям чувствовал странную смесь из будоражащего шока и… облегчения. Это видение, Лиам, одетый в такую же странную одежду как Майкл в момент появления, окруженный красками осени... Этот звук… Это все было правдой, он своими собственными глазами видел ту, другую жизнь. Может ли это значить, что все те, о ком рассказывалось в легендах, уходили от капища... туда? Может ли это значить, что его родной человек, много лет назад пропавший из жизни Уилла, не исчез бесследно, а так же как как и Майкл... Просто провалился... А еще Спенсер остро чувствовал облегчение от того, что Фрейзер не смог уйти. Он страшно перепугался, когда тот упал без чувств, но - Боже милостивый! - как он был рад и благодарен неизвестным силам, что живут в этих камнях, за то, что они не позволили Майклу уйти. Фрейзер поднялся на ноги — не без помощи Уильяма и своей трости. Постоял немного, и, убедившись, что голова не кружится, и ему не грозит очередное падение, сделал пару шагов и обернулся, поймав ответный взгляд нежно-голубых глаз: встревоженных и в то же время полных облегчения. «Какое все-таки живое лицо, — подумал Майкл о том, как много эмоций порой транслирует сэр Уильям Спенсер. — Искреннее. Жаль будет потерять эту искренность. Жаль будет однажды уйти». Но о том, чтобы остаться, не могло быть и речи. Этот мир — чужой и в некотором роде враждебный — он не принимал Майкла. Вон даже камни, и те приоткрыли — пусть не широко — дверь в родной для гостя из будущего мир. Как будто бы намекая — тут тебе не место. Но как оказаться там? В своем времени? Рядом с братом, который наверняка его ищет, иначе зачем бы Лиам приходил к капищу? Идея пришла внезапно. Открутив набалдашник трости, Майкл достал спрятанный в древке клинок и на одном из камней, так, чтобы было хорошо видно, процарапал свои инициалы и личный номер, что был выбит на его армейском дог-таг**. Черт его знает, живы ли там, в двадцать первом веке легенды, что окружают серые камни, да только сами каменные истуканы возле Спенсер-гров все еще стоят. Все еще на месте. И если Лиам догадается вновь прийти сюда — а он догадается, ведь старший Фрейзер сам, своими глазами видел брата по ту сторону мерцающего экрана, то наверняка он заметит такое вот своеобразное послание от Майкла. Братишка поймет, что Майкл жив. Что он не сгинул, не исчез бесследно. А значит — Лиам не перестанет его искать. Ни за что не перестанет!