Обними меня

В этом году «родительские выходные» превратились в «родительскую неделю» в Неверморе, и всё из-за Хеллоуина, который выпал на пятницу. Не всех радовала эта новость, и Энид Синклер оказалась в их числе. Школа Невермора для особенных детей принимала не просто нежить, а тех, кто даже среди своих выделялся чем-то необычным. Энид училась здесь с двенадцати лет. «Это не нормально, милая, что ты не можешь обратиться в волка. В твоем возрасте все твои братья уже порядочно выли на луну и искали себе пару для жизни», — поговаривала мама Энид. Школа стала местом спасения для юной волчицы, ведь здесь она смогла найти друзей, которые принимали её такой, какая она есть, и не требовали никаких изменений, понимали её непростую ситуацию, потому что были такими же «белыми воронами» в своих семьях. Морально истощённая, Энид медленно брела к своей комнате под тусклым светом луны. Небольшие капли дождя стекали по её одежде и лицу. На улице было не холодно, но тело покрылось мурашками. Она крепче прижала к себе промокший свитер; внутри чувствовалась такая пустота, что казалось, ещё немного, и её руки провалятся в неё. Она даже не заметила, как прошла известный маршрут до общежития. Комната была погружена в темноту, за исключением маленького уголка, из которого доносились ритмичные постукивания по клавишам печатной машинки. Не включая свет, Энид переоделась в сухую домашнюю одежду, но теплее не стало. Она свернулась калачиком на кровати, обнимая самую большую мягкую игрушку. Почему настроение было настолько паршивое? Казалось бы, она давно привыкла к маминым словам, научилась воспринимать их как проявление любви, какой её мать могла дать. Сколько конфликтов с ней Энид уже пережила, и всё же что-то внутри продолжало ныть. Ощущение пустоты и одиночества сжимало сердце и тянуло вниз тугой струной, оставляя её в холодном оцепенении и заполняя всю ее. Тело затекало и противно покалывало, но Энид на это всё равно. Её глаза начинали блестеть от слёз, и мысли беспорядочно клубились в её голове, с каждым витком только добавляя слезинок. Что с ней не так? Почему она так отличается от своей семьи? Почему даже настоящие друзья часто её не понимают? Отношения с Аяксом тоже не клеились. С каждым новым вопросом ком сдавливал горло всё сильнее, и дышать становилось всё тяжелее, а слёзы уже превратились в ручьи, стекающие по виску на подушку. Энид до боли хотелось, чтобы кто-то обнял её прямо сейчас. Сказал, что любит её просто так, не за успехи, не из-за необходимости, просто так… Ей не хотелось, чтобы её отношения с семьей анализировали, давали советы, говорили, сколько в её голове тараканов или даже успокаивали; хотелось просто крепкого, тёплого объятия, только этого. От этого желания чувство одиночества только набирало обороты, и Энид сжимала своё тело, чтобы почувствовать хоть каплю успокоения. Аддамс не любила телесный контакт, и Энид это знала. Она старалась даже не думать о единственном человеке рядом. В данную секунду ей казалось, что даже просьба будет казаться настолько глупой и навязчивой, что даже поворачиваться не хотелось. В таком состоянии Энид сжалась в ещё более плотный комочек и, истощённая эмоциями, потихоньку заснула. Сигнал будильника оповестил о новом дне, и Энид впервые за долгое время не хотела никуда идти. Она отложила будильник на десять минут и посмотрела на стену. В голове будто пустота или, наоборот, тысячи мыслей, но ни одну она не успевала услышать. Синклер не заметила, как Аддамс встала и собралась, лишь скрип двери заставил её вернуться в реальность и оглянуться. Груз целого дня с семьей, без друзей, обрушился на неё, когда она видела уходящую Уэнсдей, и Энид привстала, возможно, чтобы попросить об объятиях перед тяжёлым днём, но эта мысль тут же иглой проткнула её сердце, и Энид вновь упала на подушку. День проходил настолько серо и истощающе, что Энид просто хотела упасть на кровать и спать дня два. Она проводила свою семью до их гостевого общежития, сказала, что любит их и желает спокойной ночи, а в ответ получала лишь тихое «угу». Энид проводила семью взглядом и посмотрела на небо. Надо всего лишь пережить ещё два дня. На обратном пути в комнату Энид встретила Дивину, и девушки обменялись парой колких шуток о своих семьях, посмеялись, и на секунду Энид почувствовала, что она больше не одна, но печаль просто ушла на второй план ненадолго. Они обнялись на прощание, и в этот момент Энид не почувствовала ничего: не было ни облегчения, ни той радости и тепла, как обычно, и чувство опустошения вернулось с удвоенной силой. Непонимание сопровождало Энид по коридорам до самой комнаты, а потом она открыла дверь. Маленькая живая рука, что сидела на столе у Уэнсдей, поприветствовала Энид. Сама Аддамс даже не подняла головы на соседку, лишь тихо поздоровалась. Уэнсдей была холодной, странной, не тактильной, редко проявляла эмоции. Конечно, она не очень была похожа на мать Энид, но почему то казалось, что только объятия от Аддамс могут её сейчас спасти. Это желание необходимость сжимала её грудь, так что становилось тяжело дышать. Что-то не давало Энид просто подойти к Аддамс и попросить; ком в горле блокировал любые слова, и чтобы дать себе время успокоить чувства, Энид решила сходить в душ. Горячая вода обжигала кожу, но это приносило странное облегчение. Её нежная белая кожа становилась красной от высокой температуры и жесткого напора воды. Как будто ей неприятных ощущений хватало и в жизни, но Энид не могла заставить себя пошевелиться. Энид чувствовала, как её пронзают противоречивые эмоции. Одиночество сдавливало грудь, отчаяние разрасталось внутри, и желание тепла в этот момент стало невыносимым. Она словно застыла в кипятке, размышляя о том, как выйти и сделать то, что хотела. Она не могла объяснить, чего она так боялась. Она не раз уже тянулась к Уэнсдей за объятиями и легко принимала отказ от соседки, ведь это не было их «фишкой», но сейчас всё было по-другому. Сейчас она чувствовала себя настолько плохо и уязвимо, что знала: если получит отказ, то сломается. Энид закрыла воду и вышла, запахнувшись в полотенце. Тело слегка дрожало. Пройдя несколько шагов по комнате, Энид ещё раз остановилась, будто последняя возможность дать себе отступить, но её ноги медленно, сами по себе, продолжили идти вперёд. Уэнсдей, как всегда, сидела за письменным столом и что-то писала на печатной машинке; её мрачное лицо освещалось только светом лампы. Тишина комнаты казалась густой, вязкой, как смола. Энид медленно подошла ближе, пытаясь собраться с мыслями, но вместо этого чувствовала только горькое беспокойство. Она молча стояла, будто в ожидании, что кто-то другой скажет за неё, скажет Уэнсдей всё то, что ей не хватало смелости произнести. — Ты что-то хотела, Энид? — прервав её мысли, произнесла Уэнсдей. Говорила она спокойно, даже безразлично, что заставило Энид почувствовать себя глупо за своё намерение. — Да, — ответила Энид, но голос дрогнул. Её губы шевелились, но нужные слова, как бы она ни пыталась, не находились. Уэнсдей повернулась, приподняла одну бровь, а затем опустила её, снова погружаясь в свою работу. Энид сжала руки в кулаки, она чувствовала, как её ногти растут, впиваясь в мягкие ладошки, пытаясь преодолеть стыд и страх. — Мне… мне нужно, чтобы ты обняла меня. Аддамс сидела неподвижно, и от её холодного, спокойного вида по телу Энид прошла волна унижения и боли, что будто парализовало её тело. На секунду она пожалела, что вообще подошла. — Ты серьёзно? — произнесла Уэнсдей, и её голос прозвучал с ноткой едкого сарказма. — Прости, но объятия — это немного не мой стиль, Синклер. Разве не для этого у тебя столько игрушек? Энид опустила взгляд, и её губы начали дрожать. Она медленно развернулась, но, сделав шаг назад, снова застыла. Внутри всё перевернулось, и боль, скопившаяся за долгое время, теперь требовала выхода. Слёзы предательски заструились по её щекам. Она вся дрожала, её зубы так сильно были сжаты, что вот-вот треснут. Она вытерла слёзы и вновь повернулась к Аддамс. — Чёрт, Уэнсдей, — прокричала Энид, чтобы привлечь внимание, — Обними меня… Её голос сорвался, и в комнате повисла напряжённая тишина. Поведение Энид слегка встревожило Аддамс, но та была ненамерена это показывать. Она повернулась и посмотрела на соседку. Энид и правда странно выглядела, хотя до этой секунды Аддамс этого не замечала. Странный оттенок кожи, опухшие глаза с потрескавшимися капиллярами, дрожь во всём теле — всё это одновременно и отталкивало Уэнсдей, потому что она ненавидела, когда кто-то плакал или так явно выставлял свои эмоции, и завораживало её. Но даже все эти мысли и эмоции не проявили у Аддамс желания обнять Синклер. Но тело непроизвольно встало со стула. Девушки несколько секунд стояли друг напротив друга. Энид вроде добилась того, чего хотела, но её тело не двигалось, оно онемело, и она могла лишь рассматривать знакомое лицо сквозь слёзы. Энид казалось, что если она не вцепится в Уэнсдей прямо сейчас, то соседка подумает, что это всё была лишь шутка и вновь усядется за свою машинку. Энид, не успев даже отреагировать, почувствовала, как холодные, но всё же крепкие руки обвили её талию, и слабая, едва заметная волна тепла пронзила её. Она вдруг ощутила не только физическую опору, но и нечто глубже — это объятие, такое формальное и неуклюжее, как будто выдавленное из себя самой, оказалось именно тем, чего ей так не хватало. Прошло всего несколько секунд, и Аддамс слегка отстранилась от Синклер. На мгновение Уэнсдей застыла, ошеломлённая, ощущая тепло Энид рядом. Это были её первые объятия за… ну, за довольно долгое время. Обычно её инстинкт велел бы оттолкнуть любого, кто осмелился бы так её прижать. Но сейчас она неожиданно для себя вновь прижала Энид к себе, слегка расслабив напряжённые плечи, позволяя груду накопившихся за день чувств тихо утихнуть рядом с Энид.