Мой милый Бонапарт

- Ох, дорогой..... - Ma bonne, ma chère, viens à moi... Слова и вздохи тянутся в податливом мраке комнаты бескрайней паутиной, оплетающие тела двух влюбленных мужчин. Они касаются без стеснения, желают без угрызения чувств, смотрят без зависти к чужой власти, влиянию, деньгам, ведь они - равные в этом танце оголённых душ. Кто же предстает перед нашим взором? Мой милый Бонапарте, знают ли твои союзники, с кем ты делишь постель и из кого протяжными осенними ночами на шёлке простыней выбиваешь стоны и всхлипы, звучащие тёплой музыкой для ушей твоих? От чьего полного спокойною властью взора разгорается твоё сердце, вспоротое острыми клинками собственных амбиций, но всё ещё способное любить и желать? Сашенька, знают ли восхищённые служки, великие князья и генералы, смотрящие на тебя с превозносящим уважением, кто ночует в твоих покоях? Знают ли, кто целует ночами шёлковую нежность твоих белоснежных кудрей и кто, вместо предназначенной тебе Елизаветы, прикасается властно к бёдрам? Чей томный взор пускает волны мурашек по плечам и загривку, кому принадлежит мимолетный ласковый поцелуй, оставленный поздней ночью на уже обмякшем и расслабленном теле? Или никому об этом знать и не нужно, милый Александр? Знает ли хоть кто-то из тех людей, глубоко тебя уважающих обо всех нюансах личных переговоров, знает ли хоть кто-то из них, сколькие закончились обволакивающей любовью в роскоши царских покоев и возбуждении, растёкшемся по шелковистым перинам? Не лишаешься ли ты достоинства, не подвергаешь ли ты опасности чистоту своей чести под горячими прикосновениями крепких пальцев французского властителя? Чувствуешь ли ты себя хорошо от того, что тебя ласкают руки, в каких меч не знал покоя и шел непобедимым завоевателем через всю Европу и до твоей родной страны, сладостно ли тебе от того, как мягко эти руки касаются твоей царской кожи? Думаешь ли ты о чём-то важном или тебя заполняет лишь похоть в моменты, когда увенчанный лаврами лоб касается твоего собственного, когда пот пропитывает кудри и серые глаза смотрят в твою раскалённую душу, заполняя тебя таким непреодолимым жаром, что ты не сможешь выбросить его из головы ещё долгие годы, не сможешь забыть нежности поцелуев этих твердых губ на твоих бедрах, о, сможешь ли ты пережить эту муку, не размягчив стального сердца до состояния щемящей нежности розовых лепестков, не став жертвой последующей любовной муки? Сможешь ли не поглощать взором строчки императорских писем, посланных из самого французского гарнизона, когда в груди защемит болью сердце, желавшее любви, отчаянно о ней мечтавшее, а получившее лишь горсть сухой и глухой ко всем душевным мольбам политической переписки? Получившее не первое французское наступление, вовсе нет, за его предвестниками не отрывая взора следил разум. Сердце, сможет ли сердце пережить его последнее письмо? Сможет ли справиться с одним "désolé mon amour..." Ему не нужно подписи. Не нужно четко выведенной буквы Н, от неё лишь больнее, ведь рука писавшего даже не дрогнула(знать ли Александру о том, сколько бумаги было перепорчено, сколько немых всхлипов и слёз пролито до идеально краткого сообщения, знать ли ему, что у другого императора тоже осталось пока не переплавленное в сталь сердце?). Эта подпись, что красуется в нижней части большого красивого листа, который вскоре должен полететь в огонь. Коль сердце справится. Ведь сердце справится? Душа ноет в горести. Разум готовит планы ведения войны. А сердце, что же с ним, что же с тем, что изнывает, неверное, любовью. Ведь о чем же там было в песне? В моменты отчаянья русским людям полагается любить лишь Родину. А что же в такой именно момент, полный отчаянья, ощущает предводитель русского народа - сам царь-батюшка? Царь-батюшка в своем идеально сшитом мундире и крепких элегантных ботфортах, одет по последней моде, император, на чьих запястьях уродливым и жестоким намеком блестят запонки, в такой момент о судьбе Родины не думал вовсе. Знал ли Наполеон, когда преподносил свой прелестный в лаконичности жеста подарок, что именно эти запонки теперь будут блестеть под рукавами мундира, издёвкой глядя в душу Александру, заставляя внутри подниматься переполненными после грозовых дождей реками тысячи мимолётных воспоминаний, знал ли, что вызовут красноту глаз и немому скупой слезы на царской щеке? Не знал. Но не знал, не значит - не догадывался, верно? Когда оставлял мимолётные поцелуи на запястьях, закрепляя изысканное украшение, родом из монарших покоев старых французских королей, когда глядел прямым, неотрывным взором в голубизну небесную глаз, когда сам же потом и снимал мундир, и расстегивал эти чёртовы запонки, и сжимал в пальцах мягкую ладонь? Знал ли ты, Наполеон, что внутри останется после тебя лишь опаленный ошмёток существовавшего до этого сердца, знал ли, что во имя своих амбиций ты пожертвуешь любовью столь светлой и яркой, что почти невозможно поверить, что такое горячее и славное чувство родилось между двумя императорами, живущими в мире масок и по законам театра? Александр чувствует боль. И боль вырвется наружу. Он царь, а потому он справится с эмоциями, если нужно - запрет, а если не сможет - то раскалённым сердечным огнём из бурлящей неистово крови отольёт меч, меч, которым будет сражаться с французами. Пусть ночами будет больно, пусть дни придётся переполнить хлопотами, и пусть. Главное уродливо обугленное от жара Наполеоновской любви сердце наконец перестанет болеть. Хоть ненадолго. Хоть ненамного. Пусть навсегда.