EXOTIC

Глоток воздуха вырывает из груди все те слова, что должны были вылететь. Они становятся ощутимы и крадутся по коже, глотают твои мысли и съедают предположения. Но хочется что-то кому-то доказать — как лезть из кожи вон, тебе и не снились такие вещи, но ты так неистово хочешь сказать что в тебе есть больше, чем просто ты. Ты это слёзы, счастье и глупые танцы, ты это кудрявые пушистые волосы и сжатые в тонкую полоску губы. Ты это всё — больше чем простая надежда и мечта. Ты реальна, глотками я съедаю все пути к отступлению, я хочу вздохнуть и поймать неуловимую атмосферу. Иногда мне кажется, что ты чувствуешь меня и мои попытки стать лучше. Я хочу доказать маме и отцу, что стою потраченных денег, я хочу стать умным и выдающимся, я не хочу быть тенью — снуя по коридорам я порой замечаю как на камнях играют тени и быть ими я не стремлюсь. Мне кажется, что мои руки немеют, и я становлюсь воздушным и сумасшедшим — всё потому что мы рядом друг с другом. Но съедать молчание невозможно вечно — поэтому я задыхаюсь и начинаю трястись. А ты смотришь на меня, подхватываешь сумасшедший ритм моего дыхания, будто уже прочла мои мысли от корки до корки и готова сама сказать всё то, что лежит грузом у меня на дне живота. — Ты сумасшедший, Ронни, ты знал об этом? — ты смеёшься, но я не чувствую прежнего смущения — мне больше не противна кличка, которую дали мне близнецы и которую я хотел навечно похоронить в прошлом. Ты в моих руках, но ты не хрупкая девочка, которой была на первом курсе Хогварца — уже далеко нет, но моё смущение с того времени не изменилось. Я касаюсь ладонями твоей груди, будто секунду назад не был абсолютно уверен, что не смогу моргнуть без страха. Но с тобой смысл страха и смущение улетучивается — мы пережили боль, отчаяние, страх и ненависть друг к другу — мою и твою ревность и наше воссоединение. Наша постель мягкая, в неё проваливаешься, она пахнет мной и тобой, и порой я думаю, что лучше бы день не наступал никогда. Чтобы мы вечно могли касаться друг друга, в шутку обзываться, смущённо и рвано вдыхать воздух ноздрями, чтобы, не дай бог, не вскрикнуть от обжигающих ощущений проникновения. Я правда сумасшедший, если дело касается тебя и твоих шуток, если ты рядом, моя жизнь становится значимой и полностью определённой — экзотичность твоей натуры переплетается с моей спутанной и мы соединяемся. Я наклоняюсь к твоей груди, чтобы невзначай прикусить за вздувшийся от возбуждения сосок, твои тонкие шершавые пальцы впиваются в мои чуть отросшие волосы, но боли не существует. Рядом с тобой лишь бесконечные споры, уловки, шутки, смех и спокойствие — рядом с тобой не существует понятие боли и неприязни. Мы давно уже не подростки, которым вечно нужно доказать миру что они что-то значат. Но мир слишком велик; со временем ты понимаешь, что должен доказывать что-то лишь людям, которых ты любишь и ценишь — лишь это имеет значение. И для меня ты сейчас весь мир, целая любовь, в которую я впиваюсь губами и изучаю. Руками, губами, шеей и ушами — я впитываю то как ты стонешь, то как ты двигаешься мне навстречу, то как ты по детски обзываешься и как, наконец, целуешь меня. Мне не нужно ничего кроме твоих пальцев, ласкающих меня и ничего кроме твоих объятий, которые ты мне даришь. Даром отдаёшься мне — Гермиона Грейнджер, та самая Гермиона, которую я с годами научился понимать и любить. Теперь, когда я смотрю на себя прошлого, понимаю, что порой был жесток к тебе. Я не хотел признавать, что могу быть эгоистом и что могу причинить кому-то вред. Однако в прошлом себе я вижу ещё и задатки любви, которую хотел отдать тебе. Это медленно растущее дерево, которое уходило корнями глубоко в моё сознание — мои убеждения формировались, а в будущем я всегда знал — мы будем рядом. Не отдалимся, не потеряемся, ни за что и никогда — знал это, как то, что я Рон Уизли. Я никогда не думал, что есть другой вариант — будущее без Гермионы Грейджер, без девчонки с кудрявыми волосами, без моей верной подруги, без человека, которого я полюбил. Сейчас будущее наступило и стало настоящим — мы изменились, но чувства выросли в могучее дерево со множеством веток и листьев — вырвать или срубить его не возможно, мы оба это понимали. — Гермиона, я люблю тебя, — я склоняюсь близко-близко, твоё дыхание режет мои губы, мой шёпот заглушает наше сбитое и взволнованное сердцебиение. На миг мне кажется, что ты растерялась — вдруг я сказал что-то не то? Вдруг что-то случилось — тебе больно, Гермиона, почему ты молчишь, мне кажется, или твои глаза наполнены слезами, Грейджер, скажи хоть что-нибудь, не молчи — твоё молчание хуже самых обидных обзывательств. Твоя вспотевшая ладонь касается моей щеки — она кажется мне такой горячей, что на секунду я помышляю увернуться от этого касания. Но после я сразу ловлю твой взгляд и, о боги, ты улыбаешься так ярко и так искренне, что я теряю рассудок — ты цепляешься руками за мои плечи, притягиваешь нас друг к другу, заставляя наши бёдра стукнуться друг о друга — но это не важно, не важно! Рядом с тобой, Гермиона, не существует боли и одиночества, ты всегда знаешь что сказать и всегда поможешь, если тебя правильно попросить. Я целую твою шею, я хочу слиться с тобой воедино, стать тобой и хочу чтобы ты стало мной, мне необходимо рассказать тебе о себе ещё столько всего и мне так хочется чтобы ты сделала то же! Ты шепчешь мне на ухо неразборчивые слова — я знаю, что ты начинаешь говорить без остановки, когда волнуешься и я рад, что не я один чувствую страх не понравиться тебе. Ты тоже боишься, что я не приму тебя — но ты — Гермиона, ты не можешь мне не нравиться. Все твои родинки, которых ты стесняешься, я зацелую, твои волосы, которые якобы выглядят неухожено я готов каждое утро заплетать и расчёсывать. Тебе стоит лишь попросить меня — я сделаю всё о чём ты мечтаешь. И я знаю, что ты сделаешь всё ради меня. Это странно — наши отношения похожи на экзотику. Друзья со школьной скамьи, которым всегда есть что обсудить и одновременно любовники, у которых секс вызывает страх и смущение. Мы боимся показаться слабыми, и беспокоимся, что не сможем понять друг друга в постели. Но стоит мне подумать, что я хочу тебя, как ты сразу начинаешь действовать — мои ладони скользят по твоему телу, осторожно проникают внутрь, ласкают и успокаивают. Ты позволяешь мне слишком много — я могу целовать и покусывать твои губы, как мне кажется, непростительно долго, но ты и слова не говоришь поперёк. Ведь тебе это нравится — не нравилось бы, ты бы вмиг укусила меня за губы. Ты позволяешь мне раздевать тебя и смеёшься, если я не могу расстегнуть твой лифчик сразу — от столь приземлённых шуток и подколов ситуация меняется и становится привычной. Ни я, ни ты больше не воспринимаем это как «секс». Теперь это новый вид общения — мы узнаём где касания друг к другу вызывают восторг и какие места лучше не трогать. Со временем, как и в общении, мы позволяем себе мелкие шалости — укус там, царапина здесь и руки случайно касаются мест, где им не рады. Временами толчки и проникновение жёсткие, движения быстрые, укусы причиняют боль и мы чувствуем кровь друг друга у себя во рту — привкус стали и запах пота, всё мешается и мы не хотим останавливаться. Я резко двигаю бёдрами и ловлю малейшие сигналы твоего тела, вдавливаю тебя в простыни, слыша мокрые шлепки. Последний толчок — умопомрачительный, как последний и главный штрих и мы сбавляем темп и стараемся отдышаться. Капли пота струятся по моему лицу, но единственное что сейчас важно — это то, как ты, Гермиона Грейнджер, смотришь на меня. Твои губы отвечают на ленивый уставший поцелуй — мы не экзотичны, наши отношения не идеальны, но в данный момент для меня нет ничего важнее твоих объятий.