Держись от меня подальше

Я устал. Устал от бесконечно не готовых к урокам школьников, их отсутствующего интереса к обучению. Устал от их гормональных истерик, из-за которых они смеют забивать на всё. Устал от лживых улыбок Наруто, скрывающего перманентную тоску и собственный самообман. Устал от наивности Сакуры, пытающейся мне бесконечно угодить. Почему я когда-то решил, что её беременность сможет связать меня с ней, нелюбимой? Устал бессильно наблюдать, как Сарада плачет, потому что чёртов нарутовский сынок её постоянно не замечает. Устал чувствовать себя виноватым, зная, почему. Я поднял голову, разглядывая потемневшее хмурое небо. Поздний октябрь в этом году выдался пронизывающим, холодным, пасмурным, прям как на моей душе последние полтора года. Мне было страшно даже самому себе признаться, отчего себя так чувствую. Я бы, может, и хотел верить в глупое «совпадения», но, к своему неудовлетворению, не был глупым или верующим. Той весной Боруто закончил свой одиннадцатый класс, и я думал, что выдохнул с облегчением, когда на следующий учебный год уже не увидел его белые кудри, яркие голубые глаза и глупо-игривую улыбку. Мне потребовалось время, чтобы понять, что мне его не хватает. Не хватает его улыбок, которые были способны выбить меня из отрицательных эмоций. Не хватает его ехидного «Саске-са-ан, а домашку съела Хима!» или «Саске-сан, а вы забыли рубашку застегнуть. Хи» или же «Саске-са-ан, я не хочу сейчас делать домашку, давайте лучше фильм посмотрим?». Только этому идиоту хватало наглости говорить всё, что он думал, не думая. Я каждый раз с трудом сдерживал лицо, когда он своими остротами сыпал на уроках, ведь будучи чёртовым учителем обязан был не вестись на такие глупые провокации. Прекрасно понимал, что он надеялся вывести меня из себя, чтобы я оставил его после урока, а у него появилась легальная возможность находиться рядом со мной. Хотя казалось бы, зачем она ему, ведь и без этого я был с ним рядом столько сколько он хотел. Но его поздний пубертат всë испортил. Он сам всë испортил. А теперь он должен перерасти и осознать, что его первая влюблённость несостоятельна. Никогда и в кошмаре увидеть не думал, что этот балбес додумается набраться смелости и в лицо обвинить меня в своих чувствах. Я опешил тогда. Он же сжимал челюсти, кулаки, а глаза его наполнялись слезами. Тогда я не знал, как быть. Не знал, что сказать и как поддержать его. Я просто ушёл, после сделав вид, что накануне он не признался мне шёпотом в том, что без меня ему плохо, а при мне же его сердце заходится в бешеном ритме; когда я касаюсь, его парализует, вызывая внутри вовсе не те чувства, на которые я рассчитывал, когда принял для себя решение заботиться о нём. Наруто, живший в своём политическом кресле, самоустранился из жизни собственного сына с принятием поста, а что касается меня… Только приходя к ним в дом, наблюдая, как его маленькая копия обижается на отца, забавно дует щёки и нагло забирается ко мне на колени со словами «Саске-сан, расскажите сказку!», я забывался. Смотря на маленького Боруто, ностальгируя, я бесконечно сравнивал его с Наруто. Вспоминал своё детство. Вполне счастливое и беззаботное. В которое Наруто ворвался с криком и счастливым смехом. А я недоумевал, как ребёнок, потерявший всех и живший в детском доме, остаётся таким добрым и доверчивым. В то время как я, живущий с братом и строгими, но любящими родителями был отстранённым, недоверчивым и холодным. В детстве меня это не беспокоило — я даже задуматься не был ещё способен, но чувства, которые внутри вызывал Наруто, заставляли тянуться к нему. Мне словно не хватало его внутреннего огня. Так и познакомившись, когда Наруто с разбегу влетел в песочницу, окатив меня еë содержимым, больше мы почти не расставались. Я ворчал, раздражался, дрался с ним, но всё равно каждый день шёл к нему, не пойми чего желая. Мама умилялась. Брат подтрунивал, а отец хмыкал в руку, говоря: «именно он — такой, как Наруто, сможет стать для тебя либо соперником, который сделает тебя лучше, либо твоей Немезидой, которая убьёт тебя». Сейчас едко хотелось добавить: «или порадит мою Немезиду», но тогда на его заумные речи я поджимал губы и утаскивал Наруто из дома на улицу. Когда Наруто потерял свой огонь? Когда цель его жизни стала его проклятием? Я поëжился. Налетел сильный ветер и я, прячась от него, закутался в куртку. Поднял глаза, разглядывая сбросившее листья дерево. Пустое и будто бы мёртвое. Пошёл второй учебный год, как Боруто больше не ходил в стенах школы, в которой когда-то учились и мы с его отцом, а сейчас я обучаю детей. И это навевало на меня грусть. Или это осень? Я не видел солнечного парня, которого когда-то наивно посчитал своим сыном. Ранее, он без предупреждения мог прибежать ночью и, заявив, что «да пошёл бы батя в жопу», завалиться спать со мной. У него была эта возможность, ведь мы с Сакурой давно спали раздельно — у нас почти не совпадали графики, я был рад этому, иначе — давно бы сбежал от неё, а видя её лишь по вечерам, собирающейся на работу, был вполне способен и дальше так жить. Боруто было совершенно плевать на все приличия и какие бы то ни было нормы. Да и я, идиот, тоже игнорировал их. До его пятнадцати лет как бы и мыслей лишних не было, но что-то смутное стало ощущаться тревогой. Оно будто повисло меж нами стеной. А после его признания в семнадцать, сам того не заметив, я полностью удалился из его жизни. Но и Боруто не настаивал. Более не приходил, более не нуждался во мне. Ведь я стал его ядом, сам того не желая. Именно в этом обвинял он меня, в тот злополучный вечер, когда сначала попытался поцеловать, собой вжав в диван и вцепившись в мою футболку. Коснуться своих губ я позволил, бесконечно за это себя после проклиная, но через секунду не я оттолкнул его, Боруто сам с ужасом вскочил на ноги и вывалил на шокированного меня, что я мешаю ему жить, спать и дышать. Что я сделал его ненормальным. Одержимым мною. Теперь, без него, я чувствовал себя как никогда одиноко. Невероятно порой хотелось просто увидеть его. Как раньше коснуться волос. Запутать пальцы в них, задумавшись. Ощутить, как он заснул на моём плече, доверительно прижимаясь. Как всегда слушался меня, как смотрел с восторгом. Мне не хватало моего Боруто. Поджал губы, сдерживая подступившие слёзы. Вот ещё не хватало: признаваться себе, что с его уходом моя жизнь стала серой, и я перманентно ощущал только горечь, тоску и боль. И зачем только Сарада попёрлась поступать за ним в один университет? Выбранная им профессия ей совершенно не подходила. Но она, рыдая, всё равно тащилась на учёбу, чтобы увидеть его. Риторически я понимал дочь, сам время от времени испытывал острое желание, из кожи вон вылезти, но перевестись работать в тот злополучный универ, чтобы увидеть, как он вырос. Узнать, как он… без меня. Не пошёл ли не по той дорожке. Всё ли у него хорошо? Узнать, скучает ли по мне? Я нервно давил в себе неоднозначные мысли и желания относительно Боруто. Слишком часто я злился на него, на себя из-за омута, в который он, сам того не зная, тянул меня. Его чёртово признание сломало во мне всё. Мне до дрожи в пальцах хотелось сжать его горло, заставить посмотреть на меня, чтобы увидеть, как он нервно сглатывает и дрожит. Как он нуждается во мне, как в тот день... Пусть плюётся ядом, пусть кричит — это оказалось хуже наркотика — то, что он показал мне. То... каким он был. Задыхающимся. Ярким. Горячим и желанным. Так жутко хотелось найти его, плюнуть на всё и заставить его быть со мной. Прийти, забрать, спрятать. Чтобы никто не посмел коснуться его. Чтобы никто... Порой я так сильно боюсь всех своих мыслей и алчных желаний, которые во мне разжигает он, что думаю, хорошо, что он ушёл. Пусть сам живёт, без больного меня, так сильно в нём нуждающемся. С того момента, как все мои знания о нём сократились, сузившиеся до мизерной информации от бросившего от возмущения или радости Наруто; болезненных слёз и переживаний от Сарады — я не знал о нём почти ничего. А ведь так хотелось… Я ощутил чьё-то присутствие. Захотелось дёрнуться, посмотреть, но я не стал отрывать взгляд от мёртвого дерева. Меня охватило безразличие. Да какая разница, если мимо меня кто-то пройдёт по дворовому тупечку, где росло лишь одно дерево и стояла лавочка. Сумерки спустились. Я вздрогнул, но не дёрнулся — ощутил, как чей-то лоб утыкается мне в лопатку, а руки сцепляются на моей груди. Приятный и родной запах парфюма, который я когда-то сам тщательно и дотошно подбирал Боруто в подарок, окутал меня. Пахло пряным деревом, воском, дымом и корицей. Глубокий, сильный запах, когда-то показавшийся мне слишком сильным для подростка, сейчас же так хорошо подходил молодому мужчине, а во мне вызвал желание зажмуриться и замереть в этом мгновении. Этого не могло происходить. Не могло быть. — Молчи. Но это происходило. В принадлежности голоса Боруто я не сомневался. Не мог. Он не приказывал, на гране с мольбой просил. Я поднял руку и сжал его запястье в своём, зная, что должен оттолкнуть, но не в силах этого сделать, когда пальцы сжались на его почти горячей коже. Боруто прижался ко мне всем собой. — Ненавижу тебя, — пробормотал он в ткань моей куртки. Мне не хотелось говорить из-за страха разрушить мгновение, но я был с ним согласен: я тоже себя ненавижу. — Я не могу больше наблюдать за тобой молча, — я сглотнул. Он что? — Это невозможно. Мне плевать, что я сломанный, неправильный, если это значит, что я должен и дальше прятаться и скрывать, что единственное, что мне нужно — ты, то я предпочту быть кем угодно, лишь бы иметь возможность быть с тобой. — Боруто… — Замолчи! — он не дал мне продолжить, резко развернув меня к себе. Сердце моё защемило. Любимые черты лица, голубые глаза, растрёпанные светлые пряди. Весь в чёрном, хмурый, со странным блеском в глазах — Боруто напомнил мне воробья. Маленького, растрёпанного, кутающегося в перьях от контраста жара собстенной кожи и холодной температуры улицы. Он отступил от меня на шаг. Смотря мне в глаза, он нахмурился. Глаза его сузились, а черты лица ожесточились. — Ты тоже считаешь меня мерзким? Боруто засунул руки в карманы, становясь холодным, отстранённым и нелюдимым. От прочитанной эмоции в его глазах мне стало тревожно. Тут же захотелось успокоить его, прижать к себе, погладить. Только он мог вызвать во мне такие чувства, но я почему-то молчал. Смотрел ему в глаза и не находил слов; разглядывал лёд его глаз и понимал, что солгать ему не хочу, а произнести, что он нужен мне — не смогу. — А мне в принципе плевать, — наконец, подал Боруто голос, но так тихо, что мне казалось, что это не он сказал, а порыв ветра прошуршал. Он отступил от меня. Сделал ещё шаг. Отвернулся. — Боруто! — когда окрикнул, сам не понял. Поймал себя лишь на том, что попытался схватить его, а в следующий момент согнулся, принимая от него удар в живот. — Ненавижу! — это была не ярость, я слишком хорошо ощутил нутром, как в его голосе скользнула вся пережитая им боль. Разогнувшись, я вновь потянулся к нему. Перехватил поперёк живота, прижимая его руки к его бокам. — Мальчик мой, — хотелось удушить себя. Стоило ему услышать когда-то привычное, тихое обращение, как он взвыл, но больше не дëргался. Я видел, как ему сложно сдерживаться, но он пытался. После болезненного вскрика он сжал зубы и потряс головой, но из рук моих больше не вырывался. Я нервно сглотнул, ощутив пальцами его горячее тело. Расстëгнутая куртка только делала вид, что толстая, на деле же она не мешала мне ощущать его. Мои ладони сами скользнули по его груди, животу, и я замер, сжав его за бёдра руками. Я с ужасом вскинул на него взгляд. Боруто закусил губу и не дышал. Вскинув голову, он смотрел куда-то внутрь меня. Тонкая футболка под пальцами не скрывала его мурашек. Мне хотелось верить, что не холод вызвал их. — Саске… — выдохнул он, стоило мне дрожащими большими пальцами погладить его. Живот Боруто напрягся. Он оторвал взгляд от моих рук, вновь заглянул в глаза. Он не переставал кусать губу, а я не мог отвести взгляда от его рта. Очень хотелось податься к нему и, подхватив за подбородок, поцеловать. — Не здесь, — уходя от моих губ и рук, Боруто дёрнулся. Я напрягся, осознав, что собрался сделать, сделал шаг назад. — Извини, я… — я переварил его слова. — Что? — Пойдём, — он сглотнул и, развернувшись, направился из дворика. Я, как приклеенный, поплёлся за ним. Даже мысли не проскользнуло позволить ему уйти. А ведь мог. Боруто не оборачивался. Быстро шевелил ногами, пока не подошёл к ближайшему подъезду и не остановился в поисках чего-то. Я не знал, как сформулировать вопрос. Чего он хочет? Куда он меня ведёт? Просто не хочет, чтобы кто-то увидел, и считает, что на лестнице в доме можно будет спрятаться? Да почему я вообще вдруг решил, что он хочет, чтобы я поцеловал его? Пока я сходил с ума от вопросов, Боруто нашёл искомое и быстрым, привычным движением открыл подъездную дверь. — Ну? — позвал Боруто замершего меня, держа дверь. Я отвёл от него взгляд. Потянулся за ним. Мы молча дошли до лифта. В таком же молчании поднялись на какой-то этаж, я даже не посмотрел — не отрывал взгляда от ярко горящих голубых глаз. Тишина сопровождала нас на этаже, пока Боруто открывал дверь квартиры. Она же висела когда Боруто, пропустив меня внутрь, закрыл за собой дверь, отрезав нас от мира. И тогда была, когда я только повернуться к нему успел, желая нарушить повисшее молчание между нами, но не была она нарушена и когда Боруто, скинув верхнюю одежду на пол, потянулся ко мне, схватил за расстёгнутую мною в лифте куртку и дёрнул на себя. Моя голова закружилась, когда он с яростью, полной самоотдачей и страстью вцепился в мои губы. Только ощутив его влажный язык, я нарушил царившее между нами молчание. Мой стон резанул по ушам, несмотря на стучащий пульс. Мои колени подогнулись, и, если бы не Боруто, я сполз бы на пол. Он вцепился в мою куртку и дёрнул её за рукава вниз, заставив меня скинуть её на пол. Я ощутил спиной стену, на секунду зажмурившись, — Боруто ощутимо приложил меня об неё. Я притянул его к себе. Руки сами собой легли на его ягодицы, властно смяли. Он выдохнул мне в губы и, повинуясь моим рукам, прижался ко мне; потёрся, выказывая мне своё желание. Да чёрт. У меня у самого член встал за считанные минуты. Боруто исследовал моё тело, запустил руки под свитер, спустил пальцы под ремень на джинсах. — Я трахал твою дочь, — выдохнул Боруто. Уёбок, нашёл же время! Я рыкнул и попытался отстранить его от себя: на кой чёрт он мне вообще это говорит? — Я так надеялся, что за её схожестью с тобой смогу забыть тебя! — Боруто отстранился, заглянул мне в глаза, а я смог только напрячься, когда он схватил меня за член; облизал губы и поднял взгляд обратно ко мне. — Но ни она — худшая из моих попыток забыть тебя, ни один из мужиков, под которых я лёг, не смогли заставить забыть. Я захотел его ударить. Приложить об стену со всей силы, но не мог — он сжимал мой член, заставив откинуться на стену затылком и закусить губу от его прикосновений: болезненных — он действительно хотел, чтобы мне было больно; ласковых — вторая его рука погладила меня по щеке — он хотел, чтобы я смотрел на него. — Ненавижу тебя за то, что ты ушёл после того, как я сказал тебе, что одержим тобой, — его тихий голос завораживал. — Ведь всё, на что я надеялся, ты разрушил. — Боруто. — Заткнись, — он сжал руку, вынудив меня проскулить. Глаза его округлились, когда он понял, что я просто принимаю его действия: не пытаюсь защищаться, а запрокидываю голову и развожу ноги шире. Боруто облизал губы. Он продолжал ослаблять и сжимать ладонь, изучая моё лицо. А у меня в голове ни мысли. Только трепет перед ним. Ну что за пиздец. Как перестать видеть, как он стягивает с меня штаны и, опустившись на колени, обязательно заглядывая мне в глаза, сжимает на мне свои зубы? Прикусывает головку, сжимает яйца в ладони, глотает, не пряча зубы. Я зажмурился. Захотелось, вцепившись в его волосы, потянуть вниз и заставить встать на колени. — Тебе… нравится? — спросил он, склонив голову набок. Я не ответил. Попытался схватиться за стену, когда Боруто, руками уперевшись в стену с двух сторон от моих рёбер, подался ко мне, прижался, а прогнув спину, потёрся об меня своим пахом. Поймал меня за подбородок, заглянул в глаза. — Так я искал не тех, — Боруто ухмыльнулся. Он, схватив меня за запястье, повёл за собой в комнату. Она оказалась средних размеров. С зелёной шторой, кроватью, заваленным столом, стулом и ноутбуком на прикроватной тумбочке. Шкафа не было, он был в коридоре. Однушка, небольшая, но на одного вполне комфортная. Нет, я помнил, что Наруто как-то обмолвился, что Боруто приходит, не живёт, а приходит… но не придал этому значения. Оглядел пастельно-бежевые стены и замер: напротив кровати висело несколько больших фотографий. Я с лёгкостью узнал в человеке на фото себя. Боруто проследил мой взгляд и хмыкнул. — Когда она была здесь в последний раз, трёх нижних не было. Я сглотнул. Пять фото. Пять моих фото. И я их не делал. На одном просто хмурый, во весь рост, где-то на улице. На другом сидел за своим рабочем столом в школе. Третье... чёрт. Видно только в тени лицо, но чётко и красиво. На четвёртом прижимал светловолосого мальчишку в клубе к стене и жадно целовал. Твою мать. На пятой я был гол. Потёр лицо. Хотел было что-то спросить, но прозвучащий приказ заставил подавиться. — Разденься. Я перевёл взгляд на Боруто. Он успел скинуть кроссовки и сидел на развороченной постели. В джинсах на простыни. Оглядевшись, будто пытаюсь найти другого человека, которому он это сказал, я увидел на ранее не замеченном комоде у стены смазку и презервативы, а у себя под ногами трусы и рубашку — она была даже на вид больше, чем Боруто. Мысль, что она ему не принадлежит, а принадлежит другому мужику, который спит с ним в этой самой кровати, меня парализовала яростью. Он смотрел за мной. Следил за тем, что я увидел, куда посмотрел и как отреагировал. — Я так в тебе нуждался… а ты оставил меня, — прошептал он замершему мне. Я поднял неверящий взгляд на его глаза. — Мне пришлось искать тебе замену, которая не предаст и не бросит. «Потому что не будет тобой», — повисло невысказанным. — Раздевайся. Я хочу увидеть тебя не за стеклом душа, — он дёрнул рукой в сторону моей голой фотографии. На ней я закрывал глаза и, откинувшись на стекло, в моём душе, в руке сжимал член. Вода лилась по моей груди. По бёдрам было видно, как я напряжён. Чёрт, он поймал меня в шаге от оргазма. Чёрт. И как часто он следил за мной? Каким образом и когда он сделал это фото? Я сглотнул. Сжал кулаки, но всё же потянул с себя свитер. За ним футболку. Боруто сжирал меня глазами. Руки мои замерли на ремне, но я убрал их с него. Скинул обувь. Скрестив руки на груди, я нахмурился, подняв взгляд на него. — Бесишь, — бросил Боруто, а резко поднявшись, залез в комод. Покопался там и, вытащив оттуда что-то чёрное, подошёл ко мне. — Склони голову. Я не шелохнулся, но и не воспротивился, когда этот невозможный мальчишка, мой мальчишка, затянул мне на шею ошейник. От этого понимания во мне всё сладко дёрнулось. Нет, я представлял, что когда-нибудь я надену ошейник ему на шею и буду им поддушивать, когда он, встав на колени, со слезами на глазах будет блаженно заглатывать мой член. Но то, что это он наденет толстый кожаный ошейник мне на шею — даже в голову мне прийти не могло. Он смотрел мне в глаза, когда двумя руками дёрнул меня к себе за пристёгнутый к ошейнику поводок. Я поддался: расцепил руки и пошёл за ним. Боруто вновь сел на кровать, опустив меня коленями на ковёр, перед собой. Он погладил меня по волосам. Провёл рукой по щеке. Смял пальцем мою губу и толкнул его ко мне в рот. Прекрасно осознавая, что как только я возьму его палец в рот, остановиться больше не смогу, сделал это: обхватил его палец губами. Втянул в рот. Языком обвёл фалангу, смотря исключительно в его голубые глаза. Боруто закусил губу. — Блядь, не думал, что ты… что это ты опустишься передо мной на колени, — он обвёл влажным пальцем мои губы. — Думал, мечтал, желал… когда понял, что не могу… Как ты опутаешь меня своей властью. Как своим членом растянешь мои губы. Как схватишь за горло, сожмёшь, заставишь задыхаться. Без разговоров принудишь подставиться тебе. Сделаешь мне больно. Сожмёшь бёдра, не дав мне двинуться, пока будешь натягивать нерастянутого меня на свой член. Как будешь кусать шею и плечи, подчинять, насаживать. А я смогу лишь задыхаться под тобой, — он, водящий по моим приоткрытым губам пальцами, заставил меня задохнуться: его слова и действия — одной рукой он схватил меня за горло, а второй толкнул пальцы глубоко в глотку, пощекотав. Я давился, моргал, но пытался дышать и не закрывать глаз. — Скулить, выгибаться. Так, как трахали меня мужики. Так, как я отдавался им, представляя, что это ты дерёшь меня. Это ты наказываешь, перекинув через собственные колени. Это ты держишь за волосы, заставляя меня задохнуться, вталкивая член так глубоко в глотку, что после я по несколько дней не мог нормально глотать и горло опухало. Как после я глупо улыбался, когда твоя дочь спрашивала: не заболел? А я ухмылялся, едва не выдавая глупой влюблённой в меня девчонке, как охуенно был оттрахан в горло, представляя, что это её папочка. Мне хотелось закрыть уши. Хотелось не слышать. Но я слышал. Я с восхищением слушал. Каждое его слово вызывало во мне слишком многое. За дочь было обидно, но, представив, что Боруто улыбается, умалчивая, что это действительно я натягивал его губами на свой член, мне сорвало голову напрочь. Языком вытолкнул его пальцы изо рта и подался к нему, поставив свои ладони по обе стороны от его бёдер. Мои ноздри раздувались, пока я пытался понять, что я собрался делать дальше? Не успев как-то среагировать заранее, я ощутил, как, вернув себе контроль, Боруто хватает меня за волосы и тянет к своему паху. Рыкнув, я зубами вцепился в его джинсы, прихватывая его стоящий член. Языком принялся лизать грубую ткань. — Уёбок, мудак, сука-а, — я так понял, что все три термина относились ко мне. В ответ я сжал зубы, но, стоило мне услышать его выдох сквозь зубы, немного ослабил хватку. И щёку тут же обожгло пощёчиной. Боруто всхлипнул — от неожиданности я не сконтролировал силу сжатия челюсти. Боюсь, что сделал ему слишком больно, но член под моими губами не спешил падать. Стоило убрать с джинсы зубы, как на щёки посыпались новые удары. Боруто бил небольно. Пощёчины били меня по нервам и самолюбию, но я вместо того, чтобы заставить его прекратить: ошейник с поводком не сдержат меня, если я захочу приструнить его, — подставил Боруто своё лицо. Для красоты картины на моих щеках не хватало только его спермы. Остановившись, он подхватил меня под подбородок. Прищурившись, Боруто разглядывал моё лицо. Упрямо я смотрел в его глаза. Нога затекла и мне пришлось переступить на коленях. Спасибо за мягкий ковёр под ними. С непривычки уже было дискомфортно, но вставать я не спешил. Боруто, поймав опору на свои локти, откинулся на кровати. — Снимай, — бросил он, как кость собаке. Будучи послушной собакой, его послушной собакой, я потянулся к ремню на его бёдрах. Облизав губы, щёлкнул пряжкой, вытянул ремень из шлёвок и откинул его к чужой рубашке, которая с этого ракурса показалась смутно знакомой. Я не отрывал взгляда от его глаз. Боруто жрал меня ими: облизывал шею, ключицы. Я чувствовал, будто его губы касаются кожи, а зубы вгрызаются в плоть, оставляя характерные следы, которые потом и за месяц не сойдут. Мне не нравилось, что он меня не трогает. Очень хотелось его касаний. Хотелось его губ, языка, зубов, кожи. Хотелось всего Боруто. Стянув его джинсы до колен, я недоверчиво выдохнул, приподнялся и, подхватив белую футболку, потянул её наверх. Боруто поднял руки, позволяя мне стянуть её и рассмотреть его тело. Мои глаза прикипели к его коже. Исполосованные руки, запястья, бёдра. Всë в тонких шрамах, разной степени свежести, будто бы буквы, полоски, ожоги. Я раздул ноздри и посмотрел в глаза. Боруто молчал, но уже то, что он отвёл взгляд и закусил губу, выдавало его нервозность. Тревога сменилась злостью, и я сдёрнул с него последние куски одежды. Замерев над его пахом, увидел, почти не скрытые золотистыми волосками, шрамы. Облизал глазами крепко стоящий не длинный, но довольно толстый член. Задержал взгляд на блеснувшем металле на уздечке и под основанием члена, насилу оторвал от него взгляд. Сдержал порыв пройтись по проколам и украшениям языком. Перед глазами проскочила картинка, как сжимаю губами его яйца, а основание члена и прокол лежат у меня на лице. Едва не облизнулся. Вскинул голову, чтобы посмотреть в его глаза. Не мог собраться с мыслями, чтобы высказать всё, что было в моей голове. Готов был наорать на него, ударить и избить, до скулежа, лишь бы он поклялся больше себя не травмировать. — Возьми мой член в рот, — приказал Боруто, прежде чем я смог выдать хоть что-то. Ладно, с его селфхармом я разберусь позже. Надеру так, что не встанет. Он ещё поклянëтся мне себя не калечить! Иначе, я себя изведу, что не уследил, не проконтролировал, не остановил! Чёрт, какой же он нетерпеливый: не дав мне и секунды, схватил за поводок, дёрнул к паху. Когда я облизал губы и поднял взгляд — хотелось запомнить, что увижу в его глазах, когда он ощутит мои губы, когда увидит меня со своим членом во рту. Не сдержавшись, провёл языком по нежной кожице проколотой уздечки. Прохладный металл на контрасте с его горячей кожей обжёг меня. — Блядь! Саске! Возьми. Мой. Член. В рот, — рыкнул Боруто, второй рукой хватая за мои волосы и натягивая губами на свой член. — Бля-ядь. Наконец-то! Я выдохнул, немного испугавшись. Опыта сосания членов у меня не было, но для Боруто хотелось всё сделать идеально. Попытался расслабиться и он втолкнул в меня член до конца. Прикрыв глаза, я вытащил язык, поиграл им с нижним украшением. Пальцами вцепился в его бёдра, желая насадиться ещё сильнее. Не дышал, гладил языком, сколько хватало дыхания. Ощутил дрожь, только не понял чью: мою или его? Боруто сжимал мои волосы в кулаке, а пальцами второй руки сжал горло поверх ошейника: желая ощутить свой член внутри? Не сдержав желания, я опустил руку себе поверх джинсов на пах и сжал в кулак член. Сипло выдохнул, пытался дышать, и, пока Боруто не дёргал, а просто удерживал член внутри, мне вроде удавалось раз в несколько секунд вдохнуть. Довольно резко, за горло оттолкнув меня от себя, Боруто, опустившись на колени, потянулся к моим джинсам. Пока я рвано дышал, он раздел меня, а сам ошеломлённо замер. Я с любопытством уставился на него: не только ему меня поражать. — Да ты шутишь… — он неверяще оторвал свои глаза от низа моего живота. Вскинул взгляд, а после резко подался к моей коже, широким мазком языка, совершенно игнорируя паховые волосы, несколько раз, будто мороженное, облизал кусочек моей кожи. Это такая глупость, дурость и слабость — так думал я после того, как набил себе первое и последнее в жизни тату. Маленький значок. Ромбик. Отвёл взгляд от него. Я с трепетом надеялся, что он поймёт и не поймёт одновременно. Оба варианта заставляли меня смутиться. В детстве Боруто, будучи маленьким, рисовал похожий ромбик на моей коже ручкой и так доверительно шептал: это значит, что ты мой. А мой «кто» всегда был разным. Объединяло его только «мой». О чём я думал, когда набил его? Явно не о том, о чём нужно. Сейчас, видя недоверие и дикий восторг в голубых глазах, мне было невероятно хорошо. Боруто вновь лизнул «свою меточку», провёл по ней пальцами, размазывая слюну. Он склонился и, не касаясь члена, губами прихватил волоски в паху и потянул их. Я вздрогнул и всхлипнул. Тогда он потянул сильней, и я схватил его за волосы, неосознанно прижимая губами к себе. — Мне не нужен сраный ошейник, чтобы сказать тебе: ты мой, — рыкнул я, хватая Боруто за загривок и чуточку смещая, насаживая губами на член. Боруто принял его легче, чем я. Это явно для него привычно. От этих мыслей я разозлился. Меня выбесило, что его действительно кто-то имел возможность трахать. В то время как я позволял себе лишь ненавидеть судьбу и проклинать весь мир, постепенно сгорая от боли, тоски и одиночества. Мне было можно. Ему — нет. Швырнув Боруто, я залез на него сверху и вдавил собою в кровать. Грубо сжал горло, а когда он от неожиданности задохнулся и попытался втянуть воздух, я, силой своих лёгких, втолкнул его ему. — Убью каждую мразь, что тебя коснулась, — вырвалось из меня прежде, чем я успел подумать, что говорю. — И меня тоже? — насмешливый голос до боли знакомого человека послышался от двери. Я резко оглянулся через плечо, так и не выпуская Боруто из своих рук; не освобождая его от давления моего тела. — Блядь, Итачи, ты мог прийти позже? — Боруто закатил глаза и расстроенно поджал губы. Итачи ухмылялся. По пояс голый, только в распахнутой куртке, он облокотился о косяк. — О, а вот она, — произнёс он, подцепив свою рубашку. Блядь, да это же я её ему подарил! Он поднял на нас взгляд: — Значит, я более не нужен? Боруто попытался скинуть меня, но я придавливал его своим весом. — Сам же потом придёшь, — бросил Боруто, смирившись с тем, что из-под меня ему не выбраться. Но от ярости я сам отпустил его. Поднялся с кровати и направился к застёгивающему пуговицы на рубашке брату. Только вот я не понимал, что собирался делать? Драться с братом? Я вот сейчас вообще всё правильно понял? — Ты трахаешь его? — прорычал я, больше констатируя, чем спрашивая. — Ага, — нахально улыбнулся мне Итачи. А ведь когда-то я так сильно восхищался им и мечтал, что когда вырасту стану таким же охуенным, как он. Сейчас же со всей дури врезал ему с кулака, да так, что голова мотнулась. Второй мой удар перехватил Боруто. Итачи отошёл на шаг назад, пощёлкал челюстью, потряс головой и, сука, ухмыльнулся мне в лицо. — Убью, — поклялся я. — Заткнись, — рыкнул Боруто, перехватив меня за поводок и притянув к своему лицу. Я и заткнулся, губы только поджал. Мы сверлили друг друга взглядом. — Ладно, детки, — я попытался было опять рыкнуть в сторону произнёсшего такое глупое обращение ко мне брата. Да что Итачи вообще в свои сорок три думает? Я младше только на семь лет! Ладно Боруто, которому всего двадцать. Но обращаться так ко мне в мои тридцать шесть — это унижение. Ублюдок. — Оставлю вас: жена, дети, работа не ждут. Брат ухмыльнулся и вышел. Хотелось догнать и удушить. — У тебя нет яиц, братик, — Итачи вновь заглянул в комнату. — Выеби его наконец, может, хоть сукой текущей, вечно готовой для случки, быть перестанет. Я рыкнул и дёрнулся к нему. Итачи оглядел меня с пальцев ног до ошейника с поводком и мазнул по глазам. Боруто схватил меня за ошейник и удержал на месте, пока сначала Итачи вновь не скрылся, а после не хлопнула входная дверь. — Что этот мудак делал здесь? — тихо, сдерживая ярость, спросил я. — Мы трахались, пока я не увидел тебя в окно, — Боруто кивнул в сторону незашторенного окна, которое выходило во внутренний дворик, в котором, вот уже как пару десятков лет, я частенько любил проводить время после шумного рабочего дня. Здесь почти никогда никого не было. — Я бы предпочёл этого не знать, — отводя взгляд от двора, произнёс я. Двор отсюда как на ладони. И как часто Боруто наблюдал за мной? — Не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответов, — пожал Боруто плечами. Он пальцами погладил моё горло, и меня затопило волной. Этот жест был одновременно и очень ласковым, и невероятно властным. Придержав меня за подбородок, он очень медленно провёл по толстой коже ошейника, так же касаясь и моей собственной кожи. У меня задрожали колени. Боясь упасть, я схватился за его плечи, и он сам увлёк меня за собой на ковёр. Оказавшись под ним, я выдохнул. Его член влажной головкой потёрся о моё бедро. Боруто рукой не слишком нежно откинул мою голову в сторону и фактически под ухом прикусил мою кожу. Я выгнулся под ним, прижимаясь, весь дрожа в его руках, в секунду забываясь от гнева. — Так что же? — прошептал Боруто, продолжая прикусывать кожу моей шеи и лизать её. — Трахнуть тебя? Я бы проскулил, если бы не ебучая гордость. «Мы трахались», — всплыло в ушах, и я больно вцепился в Боруто. Опрокинув его на спину, схватил за бедро, отвёл его ногу в сторону, закидывая пяткой к себе на плечо. И, практически не дыша, пальцами нащупал его сфинктер и протолкнул внутрь. От явного дискомфорта Боруто выгнулся. Мои глаза расширились: я смотрел в его голубые. В них горело что-то опасное. Испугавшись, что наврежу ему, заставил себя не вталкивать пальцы ещё глубже, а с рыком прикусил своё запястье свободной руки. Боруто всхлипнул. — Член во мне уже был. Подумал, что задушу его. Слишком резко выдернул пальцы из него. Схватив за ногу, заставил Боруто перевернуться и встать на колени. Он подставился. Прогнулся в пояснице, животом почти прижимаясь к полу. Руки скрестил под головой. И оглянулся на меня в ожидании. Я несколько раз вдохнул и выдохнул, пытаясь прогнать из головы ярость, но Боруто только наколял меня. — Думаешь о том, сможешь ли доказать мне, что твой член лучше? Меня так ударило по голове, что я сжал зубы и втолкнул в податливый сфинктер свой член. Боруто вскричал. Но я, проигнорировав его боль, вцепился в бёдра, удерживая на месте, пока сам разъярённо вгонял член до конца и выходил из него почти полностью. «Какой же я урод», — думал, пока всё во мне урчало, пока Боруто скулил, сжимая свои запястья в ладонях. Он попытался отползти от меня, попытался вернуть спину в нормальное положение, но кто ему дал? Я, вцепившись в его бёдра, толкался, жмурясь. Понимая, кого я так по-ублюдски натягиваю на свой член, не щадя. Втолкнув член поглубже, я в удовольствии замер. Его лопатки двигались под нежной кожей, плечи напрягались, а изо рта вырывались восхитительные стоны, перемежающиеся с глубоким, грудным скулежом. Хотелось верить, что ему было хорошо, а не то, что он сдерживал рыдания от боли. Склонился над его шеей. Боруто оцепенел. Я носом провёл по ней, потом языком. Боруто уронил голову, открывая мне беззащитные участки кожи, в которые я вонзил зубы. Мне хотелось высечь на его коже себя. Хотелось краской под кожей оставить знак принадлежности. Хотелось вбить в него, что единственный кому он имеет право принадлежать — я. Обхватив его под живот, второй рукой сжал его член, ощущая, как руки касается металл. Сходил с ума от его проколов. Боруто откинулся на меня, будто бы слыша меня и принимая мою власть. — Это ты будешь моей сукой, — прорычал в ярости я. Резко дёрнул его за плечо, опрокидывая на спину. Я закусил губы: глаза Боруто действительно были красные. На ладонях отпечатались следы от ногтей, губы искусаны, припухшие. Грудь ходуном ходит, а ноги он расставляет сильней, когда видит, как, будто трахая его глазами, смотрю меж них. Я нервно огляделся: захотелось обездвижить его. Видимо, не только мне: Боруто впился пальцами в свои запястья. Я подскочил, рванулся к комоду — может, там, где у него был поводок, я ещё что-то найду? В разбросанных вещах мне ничего не показалось пригодным. Но и там я ничего не нашёл: несколько специализированных верёвок в данном случае показались мне излишними, наручники тоже слишком. Тогда метнулся к ремню и, продев его через застёжку, образовал нужные мне тугие крепления с длинным концом, за который я смогу дёрнуть в случае чего его к себе. — Руки, — приказал, вновь склонившись над Боруто. Он, сипло выдохнув, вытянул их ко мне. Он продел запястья в два отверстия, и я затянул ремень. — Я бы поставил тебя вновь на колени и заставил бы руки держать на пояснице, пока я втрахиваю тебя в ковёр, но я слишком сильно хочу видеть каждую твою эмоцию на лице, чтобы поворачивать к себе спиной. Хоть и... Такой изящной спиной. Я огляделся. Поднялся на ноги и сел на кровать, облокотившись на стену, и призывно вскинул бёдра. Боруто облизал губы и, встав, подошёл ко мне. Я помог ему оседлать мои бёдра, схватившись за его, и опустил на свой член. Боруто выдохнул, устроился поудобнее и пару раз качнулся, пристраиваясь. Руки он держал на моей груди, упираясь. Двигаться самому я ему не позволил: поднял бёдра и засадил сам, потом ещё, а после и ещё. — Блядь, Саске, — успел-таки всхлипнуть он. Я схватил его за горло, не сжимая особо сильно, — означая его принадлежность. Боруто захныкал, потянулся руками к члену, но я ударил его по запястьям. И он вернул руки обратно мне на грудь. Он смотрел на меня, кусал губы, тихо скулил, умоляя меня, но я лишь наслаждался. Мне нравилось видеть, как он близок к тому, чтобы кончить. Как ему не хватает всего чуть-чуть. — Скули, как скулят истинные суки. И мой мальчик заскулил: запрокинул голову и застонал так сладко, что я не смог отказать себе в удовольствии сжать его член в ладони и ощутить, как он, напрягшись, кончает, а его сперма растекается по моим пальцам. Думал, что сам сейчас кончу, когда Боруто опустил на меня свой мутный взгляд, скользнул по перепачканной ладони и своими руками поднял мою к своему лицу. Тяжело выдохнув, я не подставил руку под его язык, а размазал его сперму по его лицу. Толкнул Боруто на спину и сам нагнулся над ним, резко, но неглубоко дотрахивая свой оргазм. Склонился к его лицу, облизал его, собрав с него семя, а после вцепился в его рот, жадно насилуя Боруто и в него. Он закинул связанные руки на мою шею, ногами опутал бёдра и отдавал мне всего себя, чтобы я наконец-то кончил. Но я не хотел. Я хотел трахать податливого его вечность. Но не продержался и ещё минуты — Боруто сжал зубы на моём языке, ногти впил в кожу, а ноги прижал к моим бёдрам. — Боруто, — выдохнул я, делая ещё несколько резких движений. — Кончи, ну же! — рыкнул он, натягивая мой поводок и кусая меня над ошейником. — Боруто, блядина ты… — вырвалось из меня вместе со спермой. Я попытался дёрнуться из него, но Боруто скрестил на моей пояснице щиколотки, вталкивая меня лишь глубже. Я выдохнул и оглушённый замер, пока обильно кончал. Руки трясло, тело сводило. Мне показалось, что прошла вечность, прежде чем Боруто отпустил меня, позволяя моему практически не опавшему члену выскользнуть из него. Не смог оторвать глаз, как моя сперма показалась следом. Размазал её по входу, попытался затолкать обратно. Сипло выдохнул, когда стенки сжали мои пальцы. Я склонился, желая ощутить это сжатие на моём языке. — Ками, Саске, — выдохнул Боруто, держа меня за волосы, пока я толкал свой язык в него, пока вылизывал, чистил его, рукой сжимал его яйца, гладил вновь чувствительный, но поднимающийся член. — Только я имею право ебать тебя. Только я. Ты меня понял? — отвлёкшись от его сфинктера, перехватив за горло и подтянув к себе, прорычал я. Боруто облизал губы. — Я не шучу, глупый мальчишка. Я убью того, кто посмеет к тебе прикоснуться: собственную дочь или, — я перевёл дыхание. — брата. Вот что ты будишь во мне. Вот почему я ушёл. Вот почему оставил. Я одержим тобой. Поэтому не смей играть со мной. Предупреждаю лишь раз. Моя рука сжалась на его горле. Боруто попытался отцепить её от себя, но почти сразу перестал, и губы его исказила ухмылка. — Я ждал этого слишком долго, Саске. Ублюдок ты сраный. Такой внешне чистенький, а внутри давно черви сожрали. Что ты ждёшь? Хочешь, чтобы я умолял? Его ответ поразил меня, и я выпустил его горло. — Умоляй, — сощурил глаза. — Или хочешь теперь свою задницу мне подставить? — самодовольно спросил он, надавив мне ладонью на грудь, проверяя, готов ли я подчиняться ему. — А силёнок-то хватит? — я ухмыльнулся. От его алчного взгляда у меня по шее пробежали мурашки.