лебединая песня

Оживлённый гомон толпы захлёстывает фестивальную площадь приятными рокочущими волнами. В воздухе пахнет сладостью, потом и горячим асфальтом — пахнет людьми, вышедшими погулять в летний день. За два часа, что он находится здесь, Акивили успевает дважды увернуться от родителей с колясками, так и рвущимися наехать кому-нибудь на ногу, достать с дерева улетевший воздушный шар, съесть мороженое в трёх разных ларьках и пообщаться с крайне недовольной таксой, которая подозрительно косит на него одним глазом, будто чувствует истинную сущность. Ветви деревьев, окружающих площадь, раскачиваются под слабым ветром. Улыбаясь, Акивили пробирается сквозь толпу, когда на глаза ему попадается вагончик, украшенный цветочными гирляндами. Жизнерадостная табличка, облепленная немалым количеством ос, гласит: «Сахарная вата — 2000 кредитов». Но внимание Акивили привлекает не это, а маленькая девочка в красном платье, которая стоит перед вагончиком и сжимает в руке красно-синий полосатый воздушный шарик. — Прости, я не могу тебе просто её отдать, — оправдывается молодой продавец, неловко потирая шею. Ему ненамного больше, чем самой девочке — лет… двадцать? семнадцать? Тонкости человеческого возраста даются Акивили с трудом, но он точно уверен, что Пом-Пом отругала бы его, затащи он этого юношу в бар. Ах, Пом-Пом; при мысли о ней взгляд сам собой устремляется к небу. — Но я очень хочу, — говорит девочка тонко и тихо. Она смотрит вверх, прямо на продавца, и когда Акивили приближается сбоку, то замечает, что глаза у неё пронзительно-жёлтые. Он улыбается, когда их взгляд падает на него. А секунду спустя глаза девочки наполняются слезами, и у Акивили непроизвольно открывается рот. Не такого эффекта он ожидал, но не успевает даже сказать что-нибудь в утешение, как девочка бросается к нему и прижимается к ногам, обхватив обеими руками. — Дядя, — всхлипывает она, — я хочу ва-а-ату! Акивили смотрит на продавца, а тот растерянно пожимает плечами. По нему видно: он и сам не прочь немного всплакнуть. — Ва-а-ату! — продолжает выть девочка у его ног. Она дёргает руками, отчего воздушный шарик мягко бьётся о голову Акивили, электризуя серые волосы. Тот пытается увернуться, но поздно: шарик следует за его головой, словно оса, привлечённая приторным запахом сахарной ваты. Люди оборачиваются на них. Начинают шептаться. — Всё хорошо, — говорит Акивили замедлившей шаг паре, обворожительно улыбаясь. Те оглядывают его с сомнением, но всё-таки идут мимо. — Всё хорошо, да? Он трогает девочку за плечо, и та вскидывает голову. Заплаканные, её глаза уже не такие пронзительно-жёлтые. Вокруг радужки расплывается красноватое кольцо. Как интересно. — Я хочу вату, — говорит она, шмыгнув носом. — Он плохой, он мне её не даёт. Ударь его, дядя. Она тычет пальцем в сторону продавца, а тот ошарашенно хлопает ртом. — Но я не могу, — лепечет он. — Меня начальник накажет… — Потому что ты злой! — заявляет девочка. Она больше не плачет, и глаза у неё блестят. — Да, дядя? Акивили беспомощно улыбается. Потом, положив руку ей на плечо, отстраняет девочку от себя. Она шагает назад, забрав с собой шарик, и его волосы тянутся следом, будто не хотят расставаться. Взглянув на полосатый узор, Акивили не сдерживает улыбки. — Давай я куплю тебе две ваты, — предлагает он, и девочка светится счастьем. Зубки у неё белые, мелкие и острые — самую каплю. — Давай, — любезно соглашается она. Потом, потянувшись, обхватывает ладошкой пальцы Акивили и деловито тянет к вагончику, где молодой продавец уже взял в руки палочки, чтобы сделать ей вату. — С яблоком и жвачкой, — говорит она требовательно. Расплатившись, Акивили наблюдает, как девочка забирает две ваты, каждая больше её головы, и как продавец вздыхает с облегчением. «Спасибо», — шепчет тот одними губами. Потом оглядывается и хмурится, вздрогнув. Акивили тоже осматривается — и понимает, что так его удивило. Девочки нигде нет. Ни поблизости, ни в толпе. Только полосатый воздушный шарик одиноко поднимается в небо. И всё же Акивили чувствует на себе знакомый внимательный взгляд. На секунду закрыв глаза, он улыбается собственным мыслям. Разворачивается, покачав головой, и идёт к выходу с площади. Город, где он оказался, совсем небольшой, старый, но с налётом современности. Весь он — переплетение узких каменных улочек с торчащими тут и там высотками из стекла и бетона, отражающими яркое солнце. Акивили смотрит на них, щурится, а сам сворачивает в переулки и дворики. Иногда оборачивается, замечает краем глаза алое платье, вздыхает и идёт дальше, пока шум центра не сменяется тишиной спальных районов. Там, свернув в очередной двор, он находит пустую детскую площадку, заросшую зеленью. Подходящее место; Акивили думает, что его преследователь должен его оценить. Мановением пальцев стерев ржавчину со старых качелей, он садится на них и вытягивает длинные ноги в черных штанах. Солнечные лучи, падающие сквозь полог листьев, окрашивают песок площадки и его самого пятнами света и тени.  — Ну? — говорит он в свежую летнюю тишину, и лёгкие шаги слышатся в ту же секунду. — Спасибо за вату, — раздаётся тоненький детский голос сбоку. Акивили косится туда с усмешкой, но никого уже нет, а по другую руку скрипят вторые качели. С губ срывается вздох. А он-то думал, что улизнул от своих звёздных соседей. Впрочем, ничего другого он и не ждал. — Чего ты так её захотел? — спрашивает Акивили, всё же повернув голову. Жёлтые глаза с красными проблесками смотрят в ответ. Их хозяин — высокий, худой, нескладный, с хищной улыбкой и не менее хищным взглядом — отталкивается длинной ногой от песка, раскачиваясь. Так же, как могла бы та девочка, чей облик он принял. — Чтобы разделить с тобой радость встречи, — говорит он, демонстрируя Акивили острые зубы. Затем склоняет голову набок и поворачивается к Акивили всем телом, так и не слезая с качелей. — С яблоком или жвачкой? — спрашивает он. И протягивает Акивили две ваты, которых ещё секунду назад не было в его руках. Хохотнув, Акивили тянется за светло-зелёной, пахнущей сахаром и лёгкой кислинкой. — Люблю яблоки, — говорит он и получает в ответ радостный зубастый оскал. — Я знаю, — довольно отвечает Аха.

***

Когда небо начинает темнеть, они всё ещё сидят на качелях и смотрят вверх. — Что это за город? — спрашивает Аха. Ваты давно уже нет, но на его пальце сидит одинокая оса. Она не кусает — просто чистит крылья, сонная и ленивая, и Акивили её понимает. — Не помню, — говорит он. — Или не знаю. Ему и не нужно. Когда он покидал эту планету, он был… не ребёнком по человеческим меркам, но младенцем — по меркам Эонов. Он не думал о том, что оставляет, и его интересовало только одно: что ждёт впереди, каким он будет — этот бескрайний мерцающий космос. Теперь, глядя в небо, он видит тонкую паутину серебряных рельс. Они видны только здесь, на этой планете. Для жителей, наверное, это напоминание; но он смеётся, вспоминая, как долго пытался сделать их невидимыми и так и не смог. Качели рядом скрипят, и он тоже отталкивается от песка ногами. В воздухе пахнет зеленью и пылью незнакомых городских улиц. И хотя этот город чужой для него, где-то в самой глуби, под фундаментами домов и блеском окон, он чувствует: это дом. Это Пегана. Такая маленькая, такая родная планета.

***

Один раз отыскав, Аха не отходит от него ни на шаг. Они переходят из города в город, нигде не задерживаясь надолго. Помимо прочего, Акивили движет интерес: ему хочется посмотреть, как изменилась Пегана за время его отсутствия, и он быстро выясняет, что она изменилась сильно. Там, где раньше на картах были озёра, появились пустоши; некогда засушливые пустыни, оставленные в заботливых руках, заросли лесом; на месте деревень появились города, мегаполисы, а иногда — абсолютное ничего. Сегодня дорога приводит их в небольшой городок. Не совсем посёлок, но нечто близкое — некоторые люди здесь даже не пользуются общепринятыми кредитами, а обмениваются местной валютой, и на Акивили с Ахой косятся с подозрением. Они — новые лица в городе, где все друг с другом знакомы, и Акивили прекрасно понимает, насколько они выделяются. — Как тебе? — спрашивает Аха, когда они ходят по местному рынку. Отвлёкшись от выставки блестящих янтарных бус, Акивили оборачивается к нему и находит крутящимся перед зеркалом. Сегодня Аха невысокий, с очень яркими синими волосами, хотя ещё вчера расхаживал в облике роковой женщины, пользуясь тем, что они забрели в столицу какой-то страны. У него на голове шляпа — большая, широкополая, с красной лентой, и она смотрится на нём немного нелепо. Судя по зубастой улыбке, Аха это понимает, но всё равно смотрит на Акивили с блеском в безумных глазах. — Даже не знаю, — задумавшись, Акивили подходит к нему и останавливается перед стойкой. Продавщица, молодая девушка в модной рваной футболке, смотрит на них с интересом и попутно ест шоколад. Её не волнует, что она испачкает свой товар, и Акивили ценит такой подход. — Может, лучше эту? Его выбор падает на шляпу в три раза больше той, что выбрал Аха, с большим белым пером и сетчатой отделкой. Аха хватается за неё с энтузиазмом, нахлобучивает на голову, а потом крутится перед зеркалом. Акивили замечает в отражении его внимательный взгляд. — Мне любопытно, — говорит Аха вдруг, не разворачиваясь. От него пахнет космосом, и Акивили ловит себя на мысли, что скучает по звёздам. Увы, сейчас они далеко. — Что мы здесь делаем? Это забавный вопрос; хохотнув, Акивили опускается на ближайший ящик и подпирает щёку рукой. — Ты сам пришёл, — замечает он, хотя ничего не имеет против. Он любит путешествовать в компании, а с Ахой сложно соскучиться. Даже когда его проделки выходят из-под контроля. Акивили не осуждает его. Он знает, что Аха не умеет жить по-другому. Да и он не умеет. Они Эоны — и какими бы свободными ни были, они никогда не смогут свернуть с Пути. На секунду его взгляд вновь поднимается к небу, и он замечает, что перестал улыбаться, только когда Аха подходит к нему почти что вплотную. Его пальцы ложатся ему на лицо — холодные, как и всегда. Аха упорно не понимает, как строить из себя человека. Наверное, Акивили стоит порадоваться, что он хотя бы не ходит без головы, как частенько это бывает.  — Потому что я шёл за тобой, дорогой Акивили, — почти мурлычет Аха, выглядывая из-за безумной шляпы. — Я даже на Экспресс заглянул. Не бойся, в этот раз с хорошим подарком. Я принёс всем вина. — Он смеётся, заметив хмурый взгляд Акивили. Починка поезда после взрыва отняла много сил и на несколько лет заперла его в одном уголке космоса. Впрочем, это было многие янтарные эры назад. — Пом-Пом тебя отлупила? — спрашивает он, а Аха фыркает, взмахивая свободной рукой, но не отвечает. Его нечеловечески холодные пальцы продолжают касаться лица.  — Так что ты здесь делаешь? — спрашивает он, и Акивили понимает, что он не имеет в виду этот маленький рынок в маленьком городе.  Он говорит обо всём сразу: о фестивалях, пустошах, лесах-озёрах-посёлках. Что ж, на это Акивили может ответить. — Я просто хотел вернуться домой. Аха смотрит на него какое-то время, а потом отворачивается. — Я её покупаю! — объявляет он наблюдающей продавщице, машет рукой и уходит, не заплатив. Акивили, закатив глаза, улыбается и передаёт девушке деньги — то, что здесь ими считается. И с потаённой усмешкой косится на стол за её спиной, где, незамеченная, появилась целая гора шоколада.

***

Акивили редко спускается на планеты с конкретной целью. Точнее, цель у него одна: всюду залезть, всё осмотреть и ощупать, попытаться выкрасть из зоопарка красивую птицу или протащить на Экспресс целую колонию очаровательных грызунов так, чтобы Пом-Пом не заметила. Ещё — помочь населению, конечно, но это получается как-то само, без активного вмешательства Акивили. В основном, потому что Безымянные просто не могут не сунуть свой нос в дела, которые их не касаются. И он очень ими гордится. Но на Пегане цель всё-таки есть. Аха пытается её выведать, вьётся вокруг него лаской, потом обязательно сердится и скрывает злость за приторными улыбками и острыми зубами. — Ты скучный, — говорит он Акивили, пока они сидят в поезде, совершенно не похожем на Экспресс, и смотрят в окно. Вернее, смотрит Акивили, потому что Аха с недовольным видом отковыривает длинным ногтем жвачку с сиденья. Он похож на капризного ребёнка, и Акивили едва сдерживает смех. Бесить его очень забавно. — Скоро узнаешь, — говорит он загадочно, и Аха бросает в него кусочком жвачки. — Я здесь ради тебя, вообще-то. Где всё веселье? — дуется он и с протяжным стоном вытягивает ноги. Забрасывает их на колени Акивили, а тот машинально обхватывает костлявые лодыжки ладонями и успокаивающе сжимает.  Знакомое чувство нарастает в груди. В горле встаёт ком, который приходится сглатывать. Ах, видела бы его Пом-Пом — отругала бы за сентиментальность. — Осталось недолго, — говорит он, и Аха просто бурчит что-то неразборчивое и недовольное, откидывает голову на спинку сидения и не смотрит в сторону Акивили. Так и сидит, остаток пути забавляясь с каким-то несчастным пассажиром, который разгадывает кроссворд и не понимает, почему слова вдруг меняют позиции и значение. Когда поезд останавливается, Аха первым срывается с места и нетерпеливо проталкивается сквозь неторопливый поток остальных пассажиров. Акивили идёт за ним, но на перроне не видит: Аха успел слиться с толпой, и Акивили не удивился бы, если бы он в очередной раз сменил внешность просто ему назло. Мысль об этом вызывает усмешку; ничего, когда Ахе наскучит на него дуться, он придёт сам. Так и происходит. Пока Акивили оглядывает высокие арочные своды из кованого металла, цифровые табло и расписную рекламу, тут и там висящую на стенах центрального вокзала очередного крупного города, среди редеющего людского потока мелькают бордовые волосы. В следующую секунду тонкие пальцы уже ложатся Акивили на плечи. — Так вот зачем мы сюда ехали, — мурлычет ему на ухо Аха с опасной улыбкой. Акивили оглядывается на него с удивлением, — не мог же он догадаться? — но Аха уже тянет его в сторону кирпичной стены рядом с опорой одной из арок. На скамейке под ней кто-то сидит, но когда они подходят ближе, становится ясно: это небольшой памятник, и сидит не человек, а бронзовая скульптура. Закинув ногу на ногу, уложив руку на спинку скамейки в свободном жесте, она с хитрой весёлой улыбкой оглядывает прохожих, второй рукой сжимая пару билетов. Эти черты лица, торчащие непослушные волосы, даже плащ до колен — Акивили не нужно дышать, но у него перехватывает дыхание. Аха плюхается на скамью рядом. Забрасывает руку скульптуре на плечи. — Вон, — лениво говорит он, тыкая пальцем себе за спину, где на опоре висит небольшая табличка. Акивили подходит ближе, не сводя с неё глаз.

«С этого вокзала

отправился в бесконечное путешествие

Первопроходец Акивили,

Эон Освоения»

Кирпичная стена вокруг пестрит надписями. «Пусть это путешествие приведет нас к звездам! 1798 я.э. Карита и Эки»; «Счастливого пути отправляющимся!!!!»; «Лукреция, Соня, Дауд и Манголд — привет от Безымянных прошлого Безымянным будущего! 576 я. э.»; «Здесь была Эдна из системы Севары, 1534 яэ». Их сотни, если не тысячи — некоторые виднеются даже под потолком. Самым свежим здесь годы; самым ранним — много янтарных эр. Присмотревшись, он замечает, что некоторые из них выбиты в камне и заполнены чернилами — попытка работников вокзала сохранить память, не иначе. Подойдя ближе, Акивили касается одной из выбоин: послания четырёх Безымянных. Обводит буквы некогда родного языка, и чернила под его пальцами превращаются в золото, застывающее в камне вечным напоминанием о людях, которых давно уже нет. — Смотри, как натёрли, — раздаётся голос Ахи. Обернувшись, Акивили замечает, что он хлопает памятник по коленям, которые действительно блестят — как и руки, и полы плаща, и билеты. — Может, и мне присесть? Акивили смеётся, но выходит… неправильно. Он в человеческом теле и никогда не пытался строить из себя божество, но жжение в глазах становится неожиданностью, и приходится закинуть голову к потолку. Аха оказывается рядом в мгновение ока. — Так это твоя родина, Акивили? — шепчет он у его шеи, и Акивили слабо кивает. Родина, да. Почти. Он чувствует на себе взгляд Ахи; в глубине души радуется, что тот разыскал его здесь, потому что не представляет, как справлялся бы в одиночку. — Я хочу кое-что тебе показать, — говорит он, и Аха заинтересованно хмыкает. — Как ты смотришь на небольшую первопроходческую экспедицию? Он ощущает на коже отсутствие чужого дыхания — и мягкое прикосновение носа к приподнятой челюсти. — С радостью, — мурлычет он, и Акивили, закрыв глаза, выдыхает.

***

Как обычные люди, они добираются до места на общественном транспорте. Аха успевает подружиться с двумя пожилыми женщинами, активно ворчащими на всё, что попадается им на глаза, включая Акивили. — Вот и мне кажется: какой-то он странный, — заявляет Аха жизнерадостно, устраиваясь на сидении сзади, и ближайшие два часа Акивили с затаённой улыбкой наблюдает, как Аха вербует себе новых последователей. Они выходят на остановке посреди леса. Одни. Это не удивительно, ведь до самого горизонта тянутся только высокие толстые деревья. Нет даже прилеска — лес сразу уходит в чащобу, будто дорогу проложили по самому бурелому. Аха лениво потягивается, зевает и без всяких вопросов шагает в лес следом за Акивили. Принюхивается и довольно щурит глаза. — И что ты собираешься мне здесь показать? — спрашивает он. — Чудеса анатомии смертных? Ноги Акивили утопают во мху и папоротниках. Солнце проникает через кроны деревьев пятнами. Ветви качаются на ветру, шелестя. Где-то высоко поют птицы, раздаётся стук — но это единственные звуки среди всепоглощающей тишины. — Что именно ты предлагаешь, раздеть тебя или вскрыть? — спрашивает Акивили, оглядываясь через плечо. Аха легко переступает скрюченный корень, его длинные ноги здесь — преимущество.  — А ты меня удиви, — мурлычет он, а потом нагоняет Акивили и, потянувшись, касается его кончиков пальцев своими. На мгновение закрыв глаза, Акивили думает: наверное, он всё же правильно поступил, решив показать ему это место. Так хоть кто-то о нём не забудет. Он не знает дороги, но его ведёт само Освоение. Они пробираются через поваленные деревья, переходят просеки и ручьи, звонко чвокают ногами в болотах, держась друг за друга — и какая разница, что они способны перебраться через трясину малейшим усилием воли, ведь так идти интересней. Странное чувство охватывает Акивили. Предвкушение и… страх. Что он увидит? Что осталось от того места? Стёрло ли время следы, или… Он едва не проходит мимо, приняв за кочку заросший мхом и травой каменный оголовок колодца. Сердце — то, что его заменяет, — пропускает удар. Пульсация заполняет уши. — Мы пришли, — говорит он неожиданно сипло — а потом, закрыв глаза, глубоко втягивает носом лесной свежий воздух. Где-то в глубине его памяти теплится воспоминание. Запах сладостей и кислинка ягод, собранных по пути. Холодная вода из колодца, к которому они бежали наперегонки. С кем? Когда это было? Аха подступает ближе, и Акивили, не оборачиваясь, хватает его за руку. Ведёт за собой, двигаясь исключительно на инстинктах, и не замечает, с какой силой сжимает пальцы. Осознаёт только потом, когда они начинают болеть. Лес не расступается, не образует поляну, не меняется совершенно: он всё такой же густой, затянутый паутиной, мрачный и непролазный. И всё равно Акивили чувствует: да, он действительно здесь. Он вернулся. Аха беззвучно проходит мимо. Под его шагами не ломаются даже ветки. Наклонившись, он проводит рукой по полотну мха, и тот увядает под его пальцами, рассыпается, открывая старый, потрескавшийся, но всё же камень. Он тянется и тянется — где-то пропадает, съеденный временем, где-то появляется снова. Длинная полоса. Фундамент. Аха оглядывается. В его глазах горит огонёк — то ли ликование, то ли предвкушение, то ли что-то ещё. А Акивили не может даже пошевелиться, так и стоит, застыв среди леса. Сколько бы он ни возвращался на планеты, где уже побывал, сюда он вернулся впервые. Аха идёт дальше, скрывается за деревьями, то пропадая из виду, то появляясь. Находит второй колодец, ещё фундаменты, следы людей, которые когда-то тут жили. Один раз, наклонившись, погружает руку в землю по локоть, выпрямляется в полный рост и возвращается к Акивили. В его тонких пальцах, покрытых землёй — маленькая каменная игрушка. Время стёрло её черты, но Акивили чувствует исходящую от неё силу; отголосок счастья, которое она принесла. — Ты здесь жил, — говорит Аха. Даже не спрашивает, просто смотрит на Акивили горящими восторгом глазами. Тот накрывает ладонь с игрушкой своей и крепко сжимает пальцы. Улыбается, хотя человеческое тело внезапно не слушается, отказывается издавать звуки, будто что-то твёрдое застряло прямо посреди горла и где-то в носу. — Я здесь родился, — отвечает он хрипло. — Я стал здесь Эоном. У Ахи пристальный взгляд. Он понимает, что Акивили не просто так показал ему это место. — Почему мы здесь, правда? — спрашивает он голосом, в котором слышатся одновременно опасная острота и любопытство. Акивили прислушивается к тому, что живёт в груди. Сглатывает, как человек, которым был когда-то. Он не знает, понимает ли его чувства Аха — не знает, как именно он появился, — но раз уж он здесь, раз Акивили решил для себя, что он достоин знать и достоин помнить, то и скрывать это больше нет смысла. Разжав ладонь, Акивили забирает поросшую мхом фигурку. Наклонившись, осторожно ставит её на фундамент дома, где некогда жили люди, которых он знал. Обхватывает пальцами тонкое запястье Ахи. Ничего не говоря, прикладывает его руку к груди — а потом, надавив, погружает внутрь. Закрыв глаза, ощущает, как цепкие пальцы Ахи сжимаются вокруг ядра. Оно пульсирует и бьётся, как сердце. Каждый пульс отдаётся тяжестью в теле, и Акивили не открывает глаз. Если бы Аха захотел, если бы счёл это забавным, он мог бы уничтожить его. Раздавить в пальцах то, что делает Акивили Эоном. Но он не боится. Может, потому что конец всё равно близок. Или потому что — вопреки самой логике — он доверяет Ахе. Когда он открывает глаза, Аха улыбается. Косо, с оскалом, одной стороной рта. Его глаза не отражают веселья. Всё лицо — одна застывшая маска, будто он на минуту забыл, как формировать эмоции на смертном лице. Его рука медленно выходит из груди Акивили — и на лесную подстилку падают густые вязкие капли смолы, смешанной с золотом.  Аха осматривает ладонь, медленно поворачивая запястье. Сильнее, чем должны позволять кости. Молча разводит пальцы, глядя, как натягивается и рвётся смоляная мембрана. Она тянется по его руке, постепенно поглощая её, и на месте пальцев остаются блестящие золотыми прожилками острые кристаллы. Едкий запах наполняет чащобу. Аха встречается с Акивили взглядом. Его глаза пылают, а искажённая улыбка всё больше напоминает искривлённый в ужасе рот. Золотая кровь тонет в смоляной жиже. — Ты понимаешь, что это значит? — спрашивает Аха. Акивили отвечает спокойной улыбкой.  Конечно, он понимает. — Я просто хотел напоследок вернуться домой, — говорит он. А в следующее мгновение Аха исчезает — без единого слова и не оставив после себя даже отзвука смеха. Наверное, стоило этого ожидать.

***

Это конец. Акивили это понимает. Ему становится хуже — может, не день за днём, но эра за эрой. То, что зародилось в нём, паутиной опутало звёздное тело. Его Путь слабеет, словно надломленная ветвь Мнимого дерева, которую всё хуже питают корни. Клипот не знает, что с ним, Терминус привычно молчит, Шипе лишь смотрит печальным взглядом. Они не могут ему помочь, но знают, чем всё закончится. Терминус, наверное, знает, когда. Принять это просто. Всякому путешествию рано или поздно приходит конец. Любой Безымянный знает. Акивили пробыл с ними долго — дольше, чем стоило, — и не уходил бы и дальше, но растущая в теле опухоль отравляла рельсы. Ломала их, расползалась липкой паутиной, и ему пришлось «отлучиться». Ненадолго уйти в путешествие. Как хорошо, что его попутчики давно привыкли, что течение времени для Эона важно не так, как для них. Оставить Экспресс было сложнее. Но он не хотел волновать экипаж и Пом-Пом. Она бы не выпустила его, если бы знала. Уложила бы в постель, как обычного человека, и ближайшие янтарные эры кормила бы супом. Он скучает по готовке Пом-Пом. Он скучает по планетам, на которых был, и по планетам, на которых не успел побывать. Конечно, он не хочет уходить, не хочет заканчивать путешествие. Конечно, он хочет жить. Любой Эон хочет. Возможно, даже IX. Но отправиться в последнее путешествие с планеты, с которой отправился в первое — пожалуй, далеко не худший конец.

***

Он проводит в лесу два дня, прощаясь с воспоминаниями о родной деревне, и идёт дальше. Проходит маршрут, с которого стартовало его приключение ещё тогда, когда он был человеком. Он изменился, конечно — или Акивили его просто не помнит. Заодно понимает, что никогда не задумывался, что значит сотня — и тем более тысяча — янтарных эр для планеты. Оказывается, Клипот не так уж и часто ворочает своим молотом. Мысль об этом забавна; наверное, перед смертью стоит наведаться к нему и поддразнить за медлительность. Вернувшись в столицу пешком, он первым же делом записывается на экскурсии во все музеи, которые только удаётся найти. Несколько из них посвящены Первопроходцам — и, конечно, ему. Он слушает их с внимательностью туриста, открывающего планету, и походя забавляется с экспонатами. Изменяет их — так, самую малость. Ничего не случится, если из окон миниатюрного Экспресса им помашет Грэнхолм, сидящий в любимом кресле-качалке. Когда в другом музее он мимоходом надевает изображённому на картине величественному Клипоту ночной колпак, то чуть не окликает Аху, чтобы посмеяться с ним вместе, но вовремя вспоминает, что его нет. Это… не расстраивает. В конце концов, они ничего друг другу не обещали. Но Акивили привык разделять веселье с попутчиками. Радость без них не ощущается так, как должна.

***

Аха появляется с той же неожиданностью, с которой пропал. Не проходит даже недели. В этот раз он обходится без кокетливых превращений — не заманивает Акивили в тихое место, не объявляется за спиной, положив руки на плечи, чтобы промурлыкать на ухо что-то насмешливое. Просто возникает в номере, который Акивили снял, чтобы почувствовать себя человеком. Акивили даже не вздрагивает. — Смотри, какие, — вместо этого говорит он, с восторгом разглядывая цветы, стоящие у кровати. Они большие и красные, и очень напоминают птиц. Работники отеля сказали, что они хищные, и один раз Акивили даже видел, как в клюв из лепестков залетело насекомое. Он в полном восторге. Раньше, когда он жил на Пегане, здесь не было таких цветов. Ну, или он их просто не встретил. Только Аху цветы не интересуют. Он подходит к Акивили вплотную, и длинные холодные пальцы ложатся ему на лицо. — Чего ты… — вопрос прерывается, когда Аха запрокидывает ему голову и пристально смотрит в глаза. Нет, даже не смотрит — он разглядывает их, изучая. Приподнимает пальцем веко, ощупывает вены, пульсирующие на шее, и под его пальцами Акивили чувствует силу. Ощущения от неё напоминают лёгкое опьянение, будто к крови примешалось вино; Аху интересует вовсе не человеческая оболочка — он заглядывает куда, куда глубже. — Что с тобой такое? — спрашивает Акивили, когда пальцы Ахи ложатся на грудь. — Куда ты пропадал? Аха резко убирает ладонь. Стряхивает кристаллы, образовавшиеся на пальцах. Они падают на пол, превращаясь в капли чёрной смолы, а потом медленно просачиваются сквозь половицы.  В глазах Ахи блестит алое золото. На его губах играет кривая улыбка. — Ходил к нашим общим друзьям, — отвечает он так, словно это самая очевидная вещь во вселенной. — Они не знают, что с тобой, Акивили. Что ты умудрился с собой сотворить?  Он шагает навстречу, но и так стоит слишком близко, и Акивили приходится отступить. Вот только Аха хватает его за свободный ворот футболки и тянет к себе, острыми когтями оставляя прорези в ткани. Акивили накрывает его ладонь своей. — Я не знаю, — отвечает он честно. — Это Мнимое дерево тебя отравило? — Я не знаю. — Твой хренов Экспресс выпил последние силы? — Я не знаю. И не называй так мой Экспр… Аха дёргает его ещё ближе, и его красные глаза впиваются в него. Они пылают, и от него пахнет космосом, вином, звёздной пылью. Каменные стены гостиницы начинают дрожать. — Почему ты не выжег из себя эту гадость? — почти что хрипит Аха ему в губы.  Акивили закрывает глаза. — Я пытался, — тихо говорит он. Слышит смех и плач в отдалении, гомон толпы, словно соседи устроили праздник, только не за смежной стеной, а сразу везде. Вся вселенная ликует и заходится в крике. Он пытался, но ему не хватило сил. Эти слова Акивили не произносит, но Аха понимает их, потому что в следующее мгновение чужеродная сила окутывает его, и он судорожно выдыхает — прямо в холодные губы, которые прижимаются к его собственным.  На мгновение забывшись, тянется вверх, пальцами зарываясь в багряные волосы, притягивает физическую оболочку Ахи ближе к себе — и тут же запрокидывает голову, разорвав поцелуй. — Люди, — на выдохе предостерегает он. Слишком много — вокруг, везде. Слишком опасно. Аха дёргает его на себя и целует снова. Мнимая энергия исходит от него пульсацией, и вместе с ней пульсирует то, что живёт внутри Акивили. Оно обжигает, несмотря на холодные губы Ахи. — Как будто меня они так волнуют, — фыркает он, когда Акивили отстраняется снова, в этот раз потому что приток сил переполняет его, вот-вот готовый перелиться за край.  — Я не хочу отравить их, если… — Да какая мне разница, что случится с твоими людьми! — В его взгляде пылает дикий огонь. Акивили никогда ещё не видел его таким и даже не сопротивляется, когда Аха отталкивает его от себя, и Акивили налетает лопатками на стену. Человеческое тело отзывается болью. — Они… — Да-да-да! — Аха всплескивает руками. Его губы искажает сардоническая гримаса. — Я знаю, как ты о них печёшься. Ты обо всех печёшься, Акивили, кроме себя! — На последнем слове его голос срывается, и он с изумлением подносит ладонь к горлу. Потирает его, будто не ожидал, что тело его подведёт. Кривится. — Почему ты не сказал сразу? Акивили запрокидывает голову и смотрит наверх. В потолок, в небо, в космос. — Не было смысла, — помолчав, признаёт он. — Всё равно конец будет один. Аха фыркает. Один раз, второй. Заходится смехом, и вместе с ним смеётся цветок на столе, смеётся воздух, и мир, и планета. Из коридора тоже раздаётся смех, высокий и удивлённый, будто проходящий мимо человек не понимает, что его настолько развеселило. — Ты бы и не сказал, если бы я не заявился, — сладко тянет Аха, всё ещё опасно посмеиваясь, и Акивили нечего возразить. Аха это понимает, потому что улыбается ртом, полным острых зубов. — Ничего, дорогой Акивили. — И шепчет: — Я из тебя это выжгу. Он прижимает Акивили к стене, вцепляется костистыми пальцами в плечи, и Акивили покорно закрывает глаза. Не сопротивляется прикосновениям и силе, которую они приносят с собой. Не говорит про людей — но сам, выдохнув в поцелуй, накрывает весь город мягким одеялом собственного благословения.  Аха рычит, и его ногти царапают кожу. — Ненавижу, — беспомощно скулит он, и Акивили тихо смеётся. Не спрашивает, кого именно Аха ненавидит: его, людей, его любовь к людям. Может, всё по чуть-чуть. Смех переходит в стон, когда зубы Ахи касаются шеи, а ладонь погружается в грудь. Но он позволяет ему — всегда позволял. Всё, что угодно. Он даже простил его за Экспресс. — Не торопись, — бормочет он, когда когти Ахи оставляют прорехи на одежде, и сила его Пути расходится пульсирующими волнами. Она горячая и холодная, приятная и болезненная, двуликая, как Аха, и ноги начинают дрожать. Всё, что удерживает его в физическом теле — это нечеловечески сильные руки, прижимающие к стене, и упирающееся между ног колено. — Если ты сдохнешь, — шепчет Аха, зло и хрипло, — я лично разрушу все твои рельсы. Скормлю твоих Безымянных IX, не оставлю в покое, пока они не исчезнут, а тебя не забудут. Никто больше не будет о тебе вспоминать, Акивили, ты меня слышишь? Акивили зарывается ему в волосы. Смотрит вверх и видит перед собой потолок — и мириады планет. Смех звенит в вакууме. Пегана не способна вместить их, Эонов; они больше, выше, они — слепок мнимости в пустоте космоса, и их Пути неисповедимы даже для них. Но ещё они — это острые зубы, и блеск алых глаз, и отчаяние в искривлённой гримасе. — Ты будешь, — бормочет Акивили, не смотря на него. Его дыхание сбивается, и краем сознания он понимает, что переплетением их силы окутан не город. Вся Пегана дрожит и вибрирует в их волнах. Сколько чудес случится этой ночью, кто знает? Кто-то выиграет состояние, кто-то излечится от смертельной болезни, кто-то вдруг встанет с кровати и двинется в путь. Акивили хочется улыбаться, но его губы дрожат, и всё, что он может — это запрокидывать голову и задыхаться. Сила переполняет его, когда Аха толкается внутрь, скулит ему в шею, утыкается носом, царапает руки, и спину, и плечи, хотя это Акивили держится за него на непослушных ногах. Запрокидывает голову, и Аха целует его ключицы — просто целует, без подоплёки сил, и от этого хочется плакать куда больше, чем от неминуемой смерти. Засевшая внутри опухоль бурлит кипящей смолой, растекается по всему телу, льётся с губ липкими струями, и он пытается отстраниться, пытается защитить Аху от себя же, но тот не даёт. Дробит зубами и пальцами острые чёрные кристаллы, выступающие на коже там, куда упала смола. — Я тебя не оставлю, — бормочет он ему на ухо, и Акивили не понимает, обещание это или угроза. Часто дыша, он цепляется за Аху из последних сил, прогибается навстречу — и стонет. Вспышка пронзает тело, и на мгновение он чувствует под пальцами нити чужого Пути, новые человеческие желания, агонию и наслаждение истинной Радости, словно космос раздвинул свои границы, словно он стал Эоном по новой, как когда-то давно. А потом все силы покидают его, и он падает на пол. Кашляет, выплёвывая смолу. Аха рядом с ним загнанно дышит. У него полубезумный взгляд. Испытал ли он то же? Должен был испытать. Акивили лишь слабо качает головой, когда Аха тянет к нему руки. Но тот всё равно хватает его, смотрит жадно, с сумасшедшей надеждой, погрузив пальцы в грудь. Наверняка думает, что сплетения сил двух Эонов будет достаточно, чтобы изгнать то, что поселилось внутри. Акивили не хочет расстраивать его. Не хочет разочаровывать. И всё равно позволяет нащупать ядро, сжать до боли, до оглушительной пульсации золотой крови в ушах. А потом кладёт усталые руки Ахе на обнажённые плечи и утешающе обнимает его, пока тот бьёт кулаком по полу, покрывая бешеными укусами его шею и плечи, и рыдает в голос, как простой человек.

***

Они встречают утро в ресторане отеля за завтраком. Акивили накладывает в тарелку всё, что попадается ему на глаза, а Аха сверлит недобрым взглядом работников буфета, сложив на груди руки. Сейчас не сезон, и в такую рань людей мало, хотя нескольких пар весьма важных пенсионеров ответственно выбирают завтрак. Из напитков на выбор подают кофе, чай, сок и — внезапно — вино, и Акивили никогда не отказывался от человеческих удовольствий. Не обращая внимания на неодобрительные взгляды бабушек, он заваливается с вином за столик у окна, выходящего на вокзал, и мельком думает, что Экспресс бы здесь смотрелся отлично. Аха садится напротив. Он всё ещё дуется с прошлой ночи, хотя не у него все шея и плечи покрыты следами укусов. Смотрит, как Акивили с аппетитом запихивает в рот клубнику, оладья, булочки с непонятной начинкой, и даже не разыгрывает из себя человека. Придерживается физической формы только потому, что в ней продолжает ходить Акивили. — И что теперь? — спрашивает он, подперев острый подбородок. Акивили пожимает плечами. — А что теперь? Буду путешествовать дальше, — говорит он. Сегодня у него три экскурсии, завтра — поезд в соседний город. Он не купил билет, но он ему не понадобится; когда Эон Освоения хочет отправиться в путь, человеческая бюрократия ему точно не помешает. — И всё? — Аха кривится. Смотрит на Акивили, как на последнего идиота. Может, он и есть идиот, но он улыбается и отвечает ему мягким взглядом. — И всё. Фыркнув, Аха отворачивается к окну и делает вид, что игнорирует Акивили. Тот притворяется, будто не помнит, как вчера Аха прижимал его к себе и клялся убить и спасти на одном дыхании. Вместо этого тянется к нему ногой под столом и толкает. — Ты со мной? Красные глаза оценивающе косятся в его сторону, и Аха отводит руку от подбородка. — Что, одному помирать скучно? — спрашивает он, и Акивили смеётся. — С тобой точно уж веселее. Аха откидывается на спинку стула. Смотрит в сторону буфета, и оттуда доносится испуганный вскрик работника. Вытянув голову, Акивили замечает цыплят, сидящих на месте подноса яичницы, и давит рвущийся хохот. — Я покажу тебе родную планету, — предлагает он, улыбается мягче и обвивает лодыжку Ахи своей. — А потом ты проводишь меня в последнее путешествие. Разрешаю переврать его как угодно, можешь даже сказать, что ты лично меня убил. Не хочешь? Аха долго молчит. За его спиной работники буфета в панике носятся по залу, пытаясь поймать разбегающихся цыплят, а завтракающие гости взирают на них с недоумением, забыв о вилках, поднесённых ко рту. Один из цыплят каким-то чудом добирается до Акивили, пытается взлететь вверх по штанине, и тот, нагнувшись, подбирает его и сажает на стол. Гладит по перьям, мягким на ощупь. Протянув руку, Аха подставляет цыплёнку ладонь. Тот клюёт его в палец. — Ладно, — говорит он, строя недовольство. — Но ты не будешь мешать мне издеваться над смертными. Акивили салютует ему бокалом вина, с озорной улыбкой бросает взгляд в сторону буфета, и цыплят вдруг становится втрое больше. — Я постараюсь, — говорит он, и впервые за долгое время его не тянет обратно в космос.

***

Его конец наступит просто: у корней Мнимого дерева, в тишине бесконечных возможностей. Откинувшись на узловатый корень, пульсирующий энергией творения, он будет смотреть высоко в ветви и понимать, что так никогда и не увидит вершины. Уж точно не сам. Чёрная смола, смешанная с золотой кровью, будет горчить на языке и заливать подбородок. Литься из глаз, острыми кристаллами выступая на коже. Тянуться к корням и превращаться в пыль. Но он не будет один.  Аха — не человек, Эон, выше звёзд, больше вселенных, крошечный под кроной Мнимого дерева — усядется рядом. Он будет болтать, рассказывать что-то, и в воздухе будет звучать его смех. Резкий и переливистый, как смех тысячи голосов. Акивили положит голову ему на плечо. — Я устал, — скажет он, на мгновение жмуря невидящие глаза, чтобы зрение прояснилось. Пульсация в груди, жжение, сильнее, и ярче, и больше. Как же досадно. Он столько не успел повидать. — Ты же присмотришь за мной? За тем, что останется? Игральная кость в пальцах Ахи, которую он будет подкидывать и снова ловить. Без остановки, без остановки. Глаза, отслеживающие движения, закроются сами собой. — А ты как думаешь, дорогой Акивили? Разумеется, присмотрю. И он присмотрит. Когда Мнимое дерево омоет свет, и от Акивили останется лишь пульсирующее золотом сердце. Когда Аха, обломив все кристаллы, возьмёт его в руки и критично осмотрит. Когда скажет слова, что потонут в безмолвии, и уйдёт, забрав сердце с собой. Когда Экспресс сойдёт с рельс, когда снова окажется в космосе, когда сердце найдёт новое пристанище в чужом теле и снова отправится в путь. Он присмотрит. Ох, ещё как.