Лейтенант

      Толчок.       — Лейтенант... — Грубый выдох, спешный вдох. От шотландского акцента приятно мутит, унося мысли далеко-далеко, в самую грязь.       Толчок. Одноместная кровать протяжно, жалобно скрипит под весом двух крупных мужчин. Интересно, сломается ли?       Саймон оглаживает ладонью влажную от пота, широкую спину Джонни, очерчивая напряженные, как натянутая тетива лука, мускулы, бугрящиеся под кожей, и, как всегда, прекрасные. Он проводит пальцем по каждому бледному, кривому шраму. Саймон знал историю каждого и мог бы с легкостью рассказать, где, когда и чем Джонни его получил.       Другой рукой он держит его за бедро, впиваясь ногтями в плоть, оставляя вмятины и красные полосы, жадно подтягивая чужое податливое тело навстречу себе.       Он еще не кончил, но уже думает о следующем раунде. О том, как будет часто дышать Джонни в ушко, как приобнимет его, покрывая мокрыми поцелуями сильные плечи, как вновь войдет в него, ткнув лицом в подушку.       Господи, как же блядски ахуенно.       Сейчас некогда вспыльчивый, запальчивый Джонни такой мягкий и раскрепощенный. Такой доступный. Как же приятно осознавать, что он такой только для него. Только для Саймона и никого больше. Уровню их доверия можно изрядно позавидовать.       — Лейтенант... Лейтенант... — бормочет и постанывает Джонни в подушку.       — Тебе нравится?       Ответа не последовало, но тело Джонни говорило громче любых слов.       Толчки.       Правая рука Саймона подлезает под торс Джонни, пальцы больно давят на ребра слева. Джонни парень крепкий, Саймон знает, что с ним можно погрубее. Он двигается, шумно дыша ему в шею, медленно проводя по ней языком, затем втягивая блестящую кожу в рот и голодно впиваясь зубами. Он не стесняется оставить видные следы, наоборот, делает слишком глубокие засосы, дабы заметны они были издалека. Пусть все, черт возьми, узнают, как же им хорошо вместе. Пусть все знают, что им никто, кроме друг друга, не нужен, что им плевать на остальных и то, что они подумают.       Только они. Только вдвоем.       Он и он.       — Блять, быстрее, — хрипит Джонни своим грудным басом. Какой же он, все-таки, сексуальный.       Кто Саймон такой, чтобы отказывать ему? Вцепившись в сержанта покрепче, он ускоряется.       Толчок. Еще. Еще. И еще. Безбожно глубокие, что Джонни изгибается в спине.       Саймон постепенно приближается к разрядке. Такой долгожданной и желанной.       — Лейтенант?       Толчок. В плечо.       — Лейтенант?       Голос принадлежит не Джонни.       — Лейтенант, черт тебя дери.       Он моргает. Вместо его каюты, вместо кровати, вместо Джонни, вместо всего его ожидал скучный брифинг, сопровождающийся монотонным голосом Прайса. А еще... Роуч, стоящий перед ним и хмурящийся.       — Задумались, сэр?       Хочется огрызнуться.       — Немного, да.       — О миссии думали? Да ничего, надерем гадам задницы!       — Парни, слушайте, что говорю! — рявкнул Прайс, заставляя обоих отвернуться друг от друга.       Что ж, Гари «Роуч» Сандерсон. Он, молодой паренек со хлещущим изо всех щелей юношеским максимализмом, вылез буквально из ниоткуда. К 141-ой ОТГ добавился новый член. До доводящего до трясучки безобразия улыбчивый, чертовски уверенный — в самом наилучшем смысле этого слова! — в себе и блядски честолюбивый. Умеет смешно шутить даже в самой мрачной ситуации, обожает черный юмор и красивые взрывы, а еще очень эффективный на миссиях. Очевидно, он знает, что делает и зачем он здесь. Понравился он всем, кроме Гоуста. Своей жизнерадостностью он выводил его из себя похлеще случайно пролитого чая, заклинившей винтовки или сбившегося прицела, заставляя озлобленно скрипеть зубами и мечтать о том, чтобы что-нибудь уже с ним сделать такое, что ему очень-очень не понравится и из-за чего будет много-много крови.       Когда-то давно, с самого начала службы Гоуст крепко пообещал себе, что не влюбится. Не влюбится, ни с кем не подружится. Будет только в чисто рабочих отношениях. Он оградил свою изувеченную душу и свое истерзанное сердце глубоким рвом, наполненным кислотой, высокой каменной стеной, пиками точеными да хуями дрочеными. Ему ли не знать, каково это — сближаться и терять. Он через это прошел. В таком месте, как армия, слишком велик риск словить пулю между глаз или в висок, растянуться кровавым пятном на земле или почувствовать, как прокручивают нож в твоем горле, дербаня мышцы и превращая те в хлам. Здесь очень много способов бесславно умереть.       Разнообразие.       И... некоторое время он придерживался своей клятвы, своего табу. Его незаменимой спутницей по жизни и любимой женщиной была винтовка, а крепкой мужской рукой на плече — бокал бурбона. Все же, Райли человек с силой воли. Вернее, он так думал, — оказалось, что он очень даже влюбчивый, и его хваленый самоконтроль, надежный, как чертовы швейцарские часы, начал сбоить, — до тех пор, пока в его жизни не появился этот сукин сын. Этот гребаный Джон «Соуп» МакТавиш. Шотландец с бардаком на башке, белоснежной ухмылкой от уха до уха и телом Геракла. К его же собственному стыду, именно ему удалось одурманить Гоуста своими серо-голубыми, озорными глазами, низким грудным голосом и глубоким шотландским акцентом.       Он ко всем нашел подход. И, что хуже всего, даже к нему. К нему, неприступному, холодному лейтенанту, который лет так двенадцать назад похоронил все свои воспоминания о том, что такое дружба! Именно МакТавиш смог оживить забытого всеми Саймона Райли, разорвав оболочку Гоуста, именно он смог пробудить в нем чувства, давно погребенные им же в самой глубине души, до которой он редко добирался сам.       Но теперь Джонни нет. Его забыли так быстро, что даже не верится, а ведь он задницу рвал и рисковал собой для положительного результата, победы. Гоуст понимает, что солдаты — расходный материал, как-никак, они предназначены, созданы для того, чтобы умереть, но от этого не легче. Растопленное и забинтованное МакТавишем сердце Гоуста вновь разлетелось на тысячу крошечных кусочков, а затем тут же безнадежно заледенело. В этот раз лед сто крат крепче, и Роуча, который появился внезапно и стопроцентно пытается поближе узнать Гоуста и залезть в его внутрянку, он ни за что не впустит. Нет. Ему больше это нахрен не надо. К себе так близко, как Джонни, он никого больше не подпустит.       По крайней мере, так думал.       Как наивно.