Your love is gonna drown

Печаль сочится из сердца сквозь крохотное отверстие, Как из подтекающего крана, И это комфортный звук. Пока вы спорите, Стакан наполовину пуст или наполовину полон, Уровень жидкости медленно поднимается, И твоя любовь может в ней утонуть.

***

Ты ничто. Тебя бросили при рождении. Тебя скрутили и сломали, разбили на осколки и забыли. И делали так снова, и снова, и снова до тех пор, пока ты не утонул в ощущении своей бесполезности. Ты уже привык к этому. В пять лет ты узнаешь, что такое вина. На собственной шкуре понимаешь, что значит осуждение, испытываешь достаточно, чтобы сломать себе хребет. Не можешь ничего сказать в свое оправдание, защитить себя, поэтому тебя обвиняют, и ты принимаешь это, как и все остальное. Через некоторое время ты перестаешь чувствовать что-то кроме этого. Тебе пять лет. Когда тебе семь, ты уже ненавидишь слово «пожалуйста». Ненавидишь, что оно вызывает ассоциации с ногтями, выцарапывающими красные линии на коже вниз по груди. Ощущается как руки, вцепившиеся в волосы, чтобы удержать. Стиснутые челюсти в те моменты, когда нельзя издать ни звука. Когда он просит сказать «пожалуйста», ты не споришь. Тебе семь. Тебе исполняется десять, и ты снова переезжаешь, тебя выгоняют из дома прямо посреди зимы. Холодный ветер щиплет щеки и кончик носа, а ты лишь засовываешь руки поглубже в карманы и пытаешься не издать ни звука. Голос социальной работницы напряженный, когда она сидит перед тобой на коленях. В ответ на ее «Что случилось?» только пожимаешь плечами. Она уверяет, что все в порядке, но ты в курсе, что на самом деле это не так. Это был девятый дом. А тебе всего десять. Когда тебе одиннадцать, в доме никого нет. В раковине лежит нож, не убранный после приготовления ужина, который ты так и не съел. Обхватываешь рукоять холодными пальцами. Тяжелее, чем ты ожидал, но этот вес успокаивает. Вооруженный, чувствуешь себя сильнее, чем был прошлой ночью, когда он возвышался над тобой, и все, чего хотелось, — зарыться в простыни и утонуть. Ощущаешь остроту, когда укалываешь палец. Лезвием проводишь по запястью короткую линию, сжимаешь кожу, просто чтобы посмотреть, пойдет ли кровь. Это первый раз, когда ты можешь контролировать то, что с тобой происходит. Тебе одиннадцать. Когда тебе всего двенадцать, ты теряешь сознание. Ударяешься головой о спинку кровати, и мир погружается в черноту. Последнее, что чувствуешь, — это его руки на талии. И, собравшись с силами, ты пытаешься высвободить свои запястья, но пальцы, обхватившие их, слишком сильны. Позволяешь миру исчезнуть, а когда просыпаешься, она проводит рукой по волосам, а на прикроватном столике уже стоит поднос с водой и завтраком. Она приподнимает твой подбородок и улыбается тепло, по-матерински. Дверь со скрипом открывается, и он стоит там, и, если бы ты сам не был столь искусным лжецом, то поверил бы его извинениям за то, что играл слишком жестко. Ты прячешь дрожь, когда он сжимает твою руку. Позже на этом месте появится синяк. Тебе двенадцать. В тринадцать ногти впиваются в запястья, оставляя полумесяцы, пока ты слушаешь, как почти приемная мать разговаривает по телефону на кухне. Она продолжает произносить имя, то самое, которое ты повторял про себя ночью, после того как он ушел из комнаты. У тебя есть брат. Он очень похож на тебя. Ты получаешь от него письмо, и его корявый почерк полон надежды, но ты не едва ли можешь его разобрать. Все равно читаешь и запоминаешь каждое слово, чтобы мысленно повторять перед сном. На какую-то долю секунды испытываешь волнение, но, прежде чем успеваешь произнести вслух имя брата, он произносит его вместо тебя. В улыбке мужчины сквозит насмешка. Он хочет собрать для себя идеальную картинку с обоими близнецами. Ты отправляешь письмо обратно. Говоришь, чтобы он отвалил. Тебе тринадцать, и ты не можешь уничтожить родного брата. Ты заслуживаешь все это. Он нет. Разбиваешь кирпичом окно полицейской машины. Вдалеке слышны сирены, но они не волнуют. Открываешь дверь и садишься на водительское сиденье. В замке зажигания нет ключей, и у тебя нет другого выхода, за исключением этого. Побег повел за собой наручники на запястьях, которые кажутся до боли знакомыми. Не так уже плохо то, что эта цепь уводит тебя от него, уводит от него твоего близнеца, и ты будешь терпеть ее, стиснув зубы и прикрыв глаза, потому что это единственное, что ты можешь контролировать. Тебе тринадцать. Тебе четырнадцать, и твой сосед по комнате выглядит странно. У него тускло-светлые волосы с темными корнями, и ты чувствуешь себя не так, как ожидал, когда запускаешь в них пальцы и тянешь. Часть тебя ощущает себя грязной, когда его губы встречаются с твоими. Часть ненавидит это. Большая часть. Ты прижимаешь его руки, когда он пытается прикоснуться к тебе, и он не спрашивает почему. Такое случается не каждую ночь. Ты засыпаешь, прислонившись спиной к стене. Тебе четырнадцать. Когда тебе пятнадцать, раздается звонок, оповещающий о том, что двери открываются. В этом кафетерии ты впервые видишь своего брата, и он выглядит точь-в-точь как ты. Те же волосы, глаза, то же выражение лица, даже шрам прямо под ключицей, то же вздрагивание от крика охранника, такие же синяки на запястьях, хотя твои сейчас бледнее, чем его. Ты почти не разговариваешь, но уже принял решение. Ты собираешься спасти его. Обещаешь это. Тебе пятнадцать. Тебе шестнадцать лет, и твоя мать мертва. Ты просыпаешься на белых простынях, ожидая, что рядом с тобой кто-то есть, но брат сидит на стуле у кровати, и каждый раз, когда он плачет, его потряхивает. Он еще не видел тебя. Берет три таблетки из пузырька без этикетки, который лежит у него в кармане. Когда поднимает глаза, его трясет еще сильнее, и он замыкается в себе, когда говорит, что ее похороны были вчера, а ты их пропустил. Ты не говоришь, что она приняла тебя за него. Не говоришь, что не все порезы были от разбитого лобового стекла. Не говоришь, что это твои руки были на руле, когда машину занесло на встречную полосу. Молчишь о том, что ты не спал и видел, как шрапнель прошла сквозь трахею его матери, и ты встретился с ней взглядом, когда она задыхалась. Просто слишком много придется объяснять. Тебе шестнадцать. Выпусти меня. Пожалуйста. Мне жаль. Пожалуйста. Прости. Выпусти. Выпусти меня. Я ненавижу тебя. Мне не следовало писать это письмо. Ты такой же, как она. Я ненавижу тебя. Ненавижу тебя. Выпусти. Пожалуйста. Брат кричит дольше, чем ты ожидал. Ты полагаешь, что упрямство или излишняя храбрость, называйте это как хотите, присущи вашей семье. Когда он замолкает, ты приоткрываешь дверь и прижимаешь пальцы к его шее. Пульс бьется под нежной кожей. Он борется. Ты знал, что так и будет. Тебе шестнадцать, и ты любишь его. Тебе семнадцать, и ты слышишь крики снаружи клуба. Открываешь дверь и едва различаешь сорвавшийся голос двоюродного брата, прежде чем броситься на нападавших. Ножи теперь кажутся продолжением тебя, скорее защитой, чем средством насилия, и ты не остановишься, пока кровь не окажется на твоих руках, волосах и тротуаре, пока брат не позовет тебя по имени, держа на руках кузена, освещаемого синим и красным. Когда полицейские машины подъезжают ближе, ты бросаешь ножи. Позволяешь прижать себя к стене и снова надеть наручники. Они уводят тебя, и ты проводишь ночь в камере, и в это время часть тебя задается вопросом, жива ли твоя семья. Тебе семнадцать, и они «лечат» тебя. Выписывают таблетки, которые уносят прочь и заставляют улыбаться. Все на седьмом небе от того, что они спасли такую непростую жизнь. Тебе семнадцать, а они ломают твое сознание и сжигают его остатки. Оно не отрастет снова. Тебе восемнадцать, и они думают, что могут тебя исправить. Клюшка в твоих руках служит одной цели, не той, которой они хотят. Красивый парень с зелеными глазами спрашивает, как ты можешь ненавидеть это, и ты улыбаешься, хотя сердце кричит, и ты ненавидишь экси еще больше, просто чтобы досадить ему. Тебе девятнадцать, и он умоляет тебя спасти его. У него забинтована рука, и он напивается до полусмерти, и тогда ты хватаешь его за подбородок, заставляешь посмотреть в глаза и даешь обещание. Не такое же, что ты дал брату, но что-то близкое к этому. Ты берешь мальчика с разбитыми зелеными глазами на руки и заставляешь его двигаться вперед шаг за шагом, и он еще не до конца это понимает, но ты привык к такому. Ему не нужно благодарить тебя. Ему просто нужно остаться в живых. Тебе девятнадцать, а тот парень представляет собой угрозу. Его глаза на самом деле не карие, а голубые, и его секреты — это история, которую ты упорно собираешь по кусочкам воедино, играя в правду и думая о том, чтобы поцеловать его. Только он — ничто. Мираж. Едва ли реален. Но ты все равно будешь защищать его. Он сгорит моментально, если не сделаешь это. Тебе двадцать, и его руки вернулись. На этот раз крови больше. Ты можешь давить на него всем своим весом, но не можешь оттолкнуть, когда голова и так разлетается на осколки от боли и воспоминаний, а он хватает тебя за запястья и толкает обратно на кровать. На белых простынях красные пятна. Ты смеешься, потому что больше ничего не можешь сделать. На лице близнеца кровь. Тишина. Мальчик, у которого есть секреты, ближе, чем ты мог бы ему позволить, но ты больше не думаешь об этом. Он ненастоящий. Однако твой брат более реален, чем когда-либо, и выглядит таким же разбитым, как в тот день, когда умерла его мать, только на этот раз ты никого не убивал. На запястьях синяки, но их больше ничего не держит. Он мертв, и это твоя копия убила его. Они были в одной комнате, после всего, что ты сделал, чтобы держать их подальше друг от друга, он был в нескольких дюймах от того, чтобы прикоснуться к твоему брату, и мысль об обещании, которое ты не смог сдержать, внезапно заставляет гнев пульсировать в венах, и ты прижимаешь близнеца к себе. Его не тронули. Это не его кровь. Они собираются тебя вылечить. Они предоставляют белую комнату и выдают белую одежду и говорят, что будут заботиться о тебе. Ночью постель не пустует. Ночью ты снова теряешь все это. Ночью получаешь еще пару травм, и разум постепенно начинает возвращаться. Это приносит с собой и память. Пяти-, семи-, десяти-, одиннадцати-, двенадцатилетние версии тебя самого кричат в унисон, плачут одинаковыми слезами. Руки, скользящие по твоим бокам, холодны, как ножи. На запястьях снова металл. Ты сражаешься так, как сражался всегда, но этого недостаточно. Этого никогда не было достаточно. Ты так и не смог спасти себя. Тебе двадцать, и ты наконец трезв. Мир стал более шумным, чем раньше, хотя семья, которая забирает тебя из больницы, ведет себя тихо. Ты спас все жизни в этой машине, за исключением одной, но об этом никто не знает. В конце концов, он настоящий. Ты поручил ему защищать зеленоглазого, а он вернулся с новыми шрамами и темно-рыжими волосами. Зеленоглазый все еще жив. Он жив, но часть тебя хочет ударить его, просто чтобы посмотреть, пойдет ли снова кровь. Гнаться за несбыточными мечтами никогда не было твоим стилем. Этот парень, похоже, не оставляет тебя в покое, и теперь он одержим идеей остаться в живых, чего не было раньше. Ты не можешь отвести от него глаз. Ты говоришь «нет», и он слышит. Отстраняешься, и он останавливается. Всегда спрашивает, прежде чем сделать. Он более реален, чем что-либо в твоей жалкой жизни, и ты не уверен, что знаешь, что с этим делать. Ты все равно целуешь его. Достаточно мгновения. Потом быстро отталкиваешь его. Он ненастоящий. Он никогда не говорил «да» по-настоящему. Кажется, он не знает, что сказать, но ты знаешь. Ты не будешь таким, как они. Не позволишь ему оставить тебя в покое. Когда ты целуешь его во второй раз, он говорит «да». Он с тобой месяц, может быть, два, и ты уже почти готов ухватиться за то, чего не хочешь, пока он не скажет тебе отпустить. Секреты — это ложь. Тайны снова ускользают из рук, и страх вылезает на поверхность из ямы, в которую ты его спрятал. Мальчик, у которого есть секреты, ненастоящий. Он никогда не был настоящим. Доверие, ключи, поцелуи — все это никогда не было правдой. Как же ты ошибался, думая, что хоть что-то в нем не было выдумкой. Он сломлен, когда ты, наконец, снова держишь его в своих руках. Мир почти отобрал его у тебя. Ни одна твоя часть никогда не страдала бы так, как если бы ты потерял его, и ты не уверен, пугает ли тебя эта суровая реальность. Он смотрит тебе в глаза и просит остаться. Ты снова целуешь его. Он настоящий. Ты настоящий. Ты никогда не думал, что сможешь это заслужить.